MIASMA

Когда ты любишь что-то по-настоящему, это перестаёт быть просто увлечением. Это становится частью твоего существования. Твоим необходимым дыханием. И со мной было именно так. Мои бесконечные переслушивания. В наушниках в метро. В такт шагам по пустым вечерним улицам. Я засыпала и просыпалась под них. Каждая песня стала саундтреком. К ночи, когда всё было потеряно. К утру, когда нашлись силы встать. К смеху в машине с друзьями. Эти голоса стали моим внутренним диалогом. Они утешали, когда вокруг никого не было. Подбадривали, когда я сама в себя не верила. Они научили меня звучать. Мы ждали этого годы. Отсчитывая дни до предпродаж, молясь каждому известному и неизвестному божеству, чтобы сервер не лег, карта прошла, а палец успел нажать быстрее всех. Покупка билета — это был шанс на миллион. Лотерея, где призом было право дышать. И эта ебаная удача улыбнулась мне. До сих пор не верится. Магия из нулей и единиц в браузере, которая вдруг обернулась полоской бумаги на моей руке. И вот я здесь. В этом гигантском, набитом до отказа стадионе. Я оглядываюсь и вижу вокруг толпу — таких же, как я. У всех в руках — светящиеся лайтстики, у всех в глазах — одно и то же нетерпение, смешанное с неверием. Мы перешептываемся, смеемся от нервозности, проверяем камеры в телефонах в сотый раз. Наши разговоры сводятся к одному, повторяемому как мантру шёпотом: — Это реально? Они правда сейчас выйдут? Я не сплю? В этом общем, почти детском неверии и есть наша главная сила. Мы все принесли сюда свою личную, выстраданную годами веру, чтобы соединить ее в одну — огромную, неопровержимую, способную материализовать чудо на сцене. Воздух гудел от неё. Ещё тихо. Но уже гудел. Гаснет свет. Мы замираем. На мгновение воцарилась мёртвая тишина, шоковая пауза, когда мозг отказывался верить в реальность происходящего. Я чувствую, как соседка слева хватает меня за руку. Мы незнакомы, но сейчас мы — одно целое. Звук, обрушивается на стадион физической силой. Он идет не из колонок — он идет из-под земли. Из самого сердца этого места. Мои рёбра вибрируют. В горле пересыхает. И вспыхивают они. Как внезапный удар молнии в кромешной тьме. Сначала просто силуэты. Потом я начинаю различать лица. Тех, чьи песни спасали меня день за днём. Чьи танцы я пыталась повторить перед зеркалом. Чьи слова были как лучшее напутствие. Они — здесь. В плоти и крови. В нескольких метрах от меня. Первый крик вырывается из меня сам. Сдержать — физически невозможно. Это звук, рожденный где-то между животом и грудью, звук чистого освобождения. И вокруг — такой же рёв. Он обволакивает, как тёплая волна, подхватывает и несёт. Мы скандируем их имена. КИМ НАМДЖУН! КИМ СОКДЖИН! КИМ ТЭХЁН! ЧОН ЧОНГУК! В-О-Л-К-И! М-Ы! Л-Ю-Б-И-М! В-А-С! И вот — первый куплет. Я не слышу свой голос. Я слышу ОДИН голос — голос всего стадиона. Мы орëм каждое слово. Мы знаем его лучше, чем гимн своей страны. Каждое «эй!», каждое вскидывание руки — это не команда, это наша естественная, единственно возможная реакция. Когда наступает момент для баллад, происходит что-то хрупкое и невероятное. Они садятся на край сцены, и их голоса, без мощной аранжировки, звучат так же, как в наушниках в моей комнате ночью. Только теперь они настоящие. Зал начинает светиться. И мы поëм. Тише. Наши голоса дрожат. Я вижу, как у девушки рядом по щеке катится слеза, и чувствую, как по моей — тоже. Слёзы от того, что та боль, то одиночество, та радость, что были спрятаны в этих песнях — были у всех. И сейчас мы вынимаем их наружу, и они больше не жгут, а согревают. А потом — снова ураган. Пот льётся ручьями, голос срывается в хрип, ноги горят. Но останавливаться — нельзя. Потому что они на сцене отдают ВСЁ. Видно, как мокры от пота их спины, как напрягаются мышцы на шее, когда они берут сложнейшую ноту. Они выкладываются до конца. И мы должны отдать им столько же. Мы должны стать для них той же энергией, той же силой, что и они для нас. Музыка на секунду схлынула. И в эту паузу, в самый её центр, шагнул он. Чонгук. Один его шаг вперёд заставил всё внутри меня сжаться и замереть. Софиты, резкие и безжалостные, впились в него, и он предстал перед нами… другим. Не прежним милым кругликом. Кем-то более могущественным и неукротимым. Всё привычное, знакомое — мягкие щёчки, заливистый смех в эфирах — развеялось как дым под этим колющим светом. Я вижу, как его грудная клетка тяжело поднимается под расстёгнутым жакетом, как свет скользит по напряжённому влажному рельефу живота. Цепь на его поясе глухо брякнула, и этот звук, металлический и холодный, прошёл по мне нервным разрядом. В его глазах, отыскивающих кого-то в толпе, не было прежнего игривого флирта. Там горела сосредоточенная, почти хищная интенсивность. Это был взгляд обнажающий его величие. И в этот миг я стала свидетелем превращения. Мальчика с кроличьей улыбкой — в мужчину, чья сила была так же неоспорима, как и его талант. И эта сила больше не была чем-то абстрактным, о чём мы все строчили в твиттере начитавшись фанфиков. Она была здесь. Материальная. Пульсирующая в каждом вздохе, в каждом движении его тела. Она требовала благоговения. И зал, затаив дыхание, склонился перед ней. Когда Он поднял руку, спущенный рукав оттенил его татуировки на пальцах, делая каждую букву цитатой из какого-то тёмного священного текста. Звук его голоса ударил прямо в грудь, рассекая гул толпы. — Луны! Вы готовы?! — его голос был…  сокрушительным. В нём не осталось и тени той мягкой, бархатной тембральности, которую мы слышали в балладах. Это был окрик полководца, низкий, натянутый как струна, полный абсолютной уверенности, которая не спрашивает, а требует. О, Боже. Да! — это вырвалось у меня из горла вместе с дыханием. (Мы не просто готовы. Мы уже мертвы и воскрешены твоим взглядом. Мы отдадим всё. Всё, что у нас есть. Просто прикажи.) — ДА! — зал взревел в ответ единым, первобытным рёвом. Это был выдох всей этой накопленной энергии. И тут же, как по команде, тысячи голосов слились в новый, чёткий и яростный клич: WOOF! WOOF! WOOF! WOOF! WOOF! WOOF! Он стоял, слушая. Его грудь тяжело вздымалась, отливая потом под светом. Он водил взглядом по ярусам, по секторам, по этому бушующему морю света и криков. Его взгляд был прицельным. Он искал. Скользил по лицам, на секунду останавливался, будто видя каждого из нас на расстоянии этих метров. Как бы я хотела знать, о чём ты думаешь в этот момент... Видишь ли ты просто восторженную толпу? Или чувствуешь вес каждой отдельной жизни, что привела сюда нас — людей с разбитыми сердцами, которые ты склеил своей музыкой, этих уставших душ, которым ты дал силы кричать? Ты видишь нас? Или ты видишь свою силу, отражённую в нас, как в тысячах осколков одного зеркала? Он так и не улыбнулся. Лишь едва кивнул, и этот кивок был мощнее любой улыбки. Это было: «Я вижу. Я принимаю. Теперь — покажите мне». И мы готовы были показать. Всё, что у нас есть. Это длилось всего несколько секунд. Потом музыка ворвалась снова, и он двинулся, разбив этот гипнотический тризм. Но этот образ — Чонгук в тотал-блэке, с обнажённым торсом, металлом на коже и взглядом, полным непокорной силы — выжглся в памяти навсегда. Когда финальный аккорд стихает, и они, тяжело дыша, кланяются, мы аплодируем. Мы кричим. Кричим, пока хватает воздуха, кричим имена, кричим спасибо. Свет затухает. Концерт окончен. Я стою, опираясь о барьер. Горло в клочьях, в ушах оглушительный звон, тело ноет так, будто пробежала марафон. Я выжата как лимон. Рядом та девушка, что плакала, вытирает лицо и улыбается мне самой светлой, уставшей улыбкой. Я медленно иду к выходу в потоке таких же опустошенных и счастливых людей. Во мне больше нет бури. Во мне — тихое, ясное, абсолютное спокойствие. Я видела их. Я чувствовала это всем своим существом. Моя любовь к их музыке, которая жила в моей комнате, в моих наушниках, вышла наружу, встретилась с десятками тысяч таких же людей. Эта реальность теперь навсегда во мне. Я была здесь. Это случилось.

✗ ✗ ✗

Мемберы повалились в гримёрку как подкошенные. Тела, ещё минуту назад бывшие пружинами, теперь были трясущейся массой усталости и остаточного напряжения. Чонгук, не тратя времени, схватил с подноса лежавший там хот-дог и впился в него с почти животным, неистовым аппетитом. Он чувствовал, как каждая клетка его тела кричит о необходимости топлива. Он был пуст, выпотрошен. Тэхён, уже скинувший футболку, с отвращением сморщился. — Фу, Чонгука-а… Ты бы постарался делать это чуть аккуратнее, — он брезгливо ткнул пальцем в сторону пятен на майке. Тот ответил, не открывая рта, набитого до отказа. — Мне…ммпх… сейчас не до твоей аккуратности, хён. Я слишком голоден. Будто год не ел. Джин и Намджун, наблюдая за этой сценой, лишь переглянулись и улыбнулись усталой, но нежной улыбкой. — Кушай, кушай, — покровительственно сказал Джин, и в его интонации всплыли отзвуки давних дней, когда этот макнэ был действительно маленьким. — А то совсем уже исхудал со своими вечными диетами. Кости одни. Намджун молча окинул Чонгука оценивающим взглядом. Задержавшись на торчащих ключицах и впалых щеках. Он кивнул. Мол, да. Исхудал. Чонгук усмехнулся про себя, проглатывая кусок. Диеты? Слово отдавалось в памяти тупой скукой, бесконечными днями на куриной грудке и вареной брокколи. Он знал эту кухню изнутри. Но он нашел иной путь. Тренировки он не забросил. Они стали его отдушиной. Единственным законным способом выжечь всё лишнее изнутри. Ему нравилось загонять тело до предела, пока мышцы не начинали гореть, а пот не застилал глаза. Это давало разрядку. Позволяло обнулиться. Но не помогало заполнить пустоту. Но зачем, блядь, ограничивать себя в остальном? Зачем жевать картон? Зачем испытывать изнуряющий голод? Можно ведь проще. Без этих дурацких заморочек. Пару белых дорожек — и аппетит начисто выжигается, заменяясь легкостью во всем теле. А если добавить к этому маленькую, невзрачную таблетку… Эффект умножался. Тело становилось послушным и острым, без фонового шума голода, без раздражающей слабости. Быстро. Чисто. Эффективно. Конечно, была и обратная сторона. Слизистая в носу истончалась, превращаясь в хрупкий пергамент, и кровь могла хлынуть в самый неподходящий момент. Но тут главное — контроль. И главное — не сторчаться как Джиди. Это вообще был главный и единственный запрет. Он почувствовал на себе чей-то взгляд, мягкий, вопрошающий. Джин. Он мгновенно натянул привычную маску «макнэ» — слегка уставшего, но доброго волчонка. Маска ложилась безупречно, скрывая тень чего-то более острого и расчётливого, что пряталось в глубине глаз. Проглотив последний кусок Чонгук скинул мокрую майку. Кожа пылала, мышцы мелко дрожали в такт уходящему адреналину. Сердце билось как громовой барабан. Он закрыл глаза. И он снова стоял на краю сцены. Волна рёва «Чонгук! Чонгук!»  накрывала его целиком. В глазах тысяч людей пульсировало одно — чистое обожание, обращённое только к нему. Этот рёв был похож на прикосновение: электрическое и влажное одновременно. Сила наполняла его. Власть. Абсолютная и простая. Он был богом на этом поле. Их крики — самой чистой молитвой. Его голос рвал зал, и тысячи голосов подхватывали его, становясь продолжением его воли. Энергия пульсировала в каждой клетке, переполняла всё. Он был дирижёром. Весь стадион — его оркестром. В этот миг он был свободен. Сильнее, чем когда-либо. — Бля, — выдохнул он хрипло, возвращаясь в душную реальность гримёрки. И оглядел остальных, ища в их глазах отражение своего ощущения. — Вы тоже это чувствовали? Вы чувствовали эту… мощь? Мыслями он вновь возвращался к сцене. К тысячам глаз, чьи взгляды плавно скользили по его телу. Джин, уже переодевшись в сухое, сидел, запрокинув голову на спинку кресла, и просто глупо, блаженно ухмылялся в потолок. — Чувствовал, что мои старые кости сейчас сложатся в гармошку, да. Но черт… да. Чувствовал. Тэхён, прислонившись к стене, молчал. Но по  блеску в широко раскрытых глазах, было ясно — он где-то там, внутри, всё ещё кричит. Намджун стоял у зеркала, вытирая лицо полотенцем и его отражение улыбалось тихой, глубокой, почти шокированной улыбкой. Чонгук замер посреди комнаты. Из пересохшего горла вырвался короткий, счастливый смешок. — Они совсем обезумели, — пробормотал он. — С первой же ноты. Я вышел — и меня накрыло такой любовью, что едва дышал. Она давит. Физически. Но это… — он откинул голову, глядя в светильник, подбирая единственное, способное вместить весь масштаб пережитого. — Это просто пиздец как ахуенно. — А когда ты закричал «Вы готовы?!», а они начали лаять… — Тэхён наконец заговорил, его голос был хриплым. — У меня мурашки… везде. Даже там, где, казалось бы, не должно быть. Я подумал: «Вот дерьмо. Мы вернулись. По-настоящему». Джин потер ладонью шею, продолжая пребывать в том моменте. — Я, когда вышел и снова увидел это море бомбочек… Знаете, я же помнил, как это. Вроде бы помнил. — Он покачал головой, словно до сих не мог поверить. — А их оказалось в тысячу раз больше. Я просто онемел. Буквально. Стою, рот открыл, а звука нет. Это же… — он выдохнул, и в его глазах отразился тот самый ослепляющий океан света. — Ебать. Это ж какая сила-то. Она за эти годы… не ушла. Она накопилась. — Это не сила, хён, — Чонгук усмехнулся, его глаза горели от ясного осознания. — Это власть. Понимаете? — Он обвёл взглядом остальных, как бы проверяя, следуют ли они за его мыслью. — Они сами отдали её нам на эти часы. Полную. И мы… мы ее взяли. Без колебаний. По праву. Он сделал паузу, наслаждаясь тишиной, в которой повисли его слова. — Это как… пересесть с Mitsubishi Lancer на Bugatti Chiron. — Он бросил взгляд на Намджуна, ехидный, вызывающий. — Прости, хён, тебе не понять. Ты забываешь, каково это. А потом включаешь зажигание — и тебя просто сносит. Ты не едешь, ты растворяешься в скорости. Мир превращается в полосу. Джин заморгал, его безмятежная, уставшая улыбка наконец угасла, сменившись лёгким, растерянным недоумением. Он будто не узнавал того, кто говорил. — Власть? Чонгкук-а, это же слишком... жёстко звучит. Цинично. Они же не рабы. Они пришли разделить с нами радость. Музыку. Вспомнить лучшее. Намджун взял очки со стола и начал протирать линзы краем футболки. Мягкая ткань двигалась по стеклу с монотонным, успокаивающим шуршанием. В уголках его губ больше не было и тени улыбки. — Власть, — повторил он слово Чонгука, словно пробуя его на вкус и находя его горьким. — Интересный выбор слова. Очень... откровенный. Он поднял глаза на Чонгука. Во взгляде была усталость и холодная ясность. — Ты чувствовал власть. Я — нет. Я чувствовал долг. Каждый их крик был для меня вопросом: «Достойны ли мы этого ещё?». Пауза повисла в воздухе, словно наэлектризованная тишина перед грозой. — А ты, кажется, услышал в нём подтверждение. Подтверждение собственного превосходства... Намджун отложил очки в сторону. — Осторожнее, Чонгук. Сегодня ты взял в руки не суперкар. Ты взял в руки боевой снаряд. И восхитился его балансом и совершенством формы. — Он посмотрел прямо на него, без намёка на улыбку. — Не забывай, что ты держишь в руках. Потому что если забудешь, первым же подстрелишь себя. И осколками зацепишь всех нас. Чонгук лишь усмехнулся — тихо, про себя. Его взгляд скользнул по их лицам: усталый, почти скучающий. Будто он смотрел на тех, кто, имея ключ от неба, боится отпереть дверь. В его молчании висело одно: «Мне вас жаль. Вы просто боитесь той высоты, на которую я уже поднялся». В комнате повисло молчание. Тяжёлое, неудобное. Тэхён лишь тихо наблюдал, уткнувшись взглядом в трещину на стене, его лицо было непроницаемой маской, за которой бушевала своя, отдельная буря. В эту секунду дверь резко распахнулась. На пороге стоял менеджер. — Машины готовы. Выезжать нужно сейчас, пока толпа у заднего выхода ещё контролируется. Они молча, не глядя друг на друга, собрали разбросанные вещи, Веселье и эйфория, витавшие в воздухе минуту назад, окончательно улетучились, оставив после себя лишь давящую, костную усталость и осадок от невысказанного. На парковке, под режущим светом, личный менеджер Чонгука молча, без слов, протянул ему тёплый бумажный пакет. Оттуда тянуло густым, пряным запахом жареной курицы в соусе. Чонгук лишь коротко кивнул. Его менеджер знал. Всегда знал, что и когда нужно Чонгуку. Он забрался в тёмный салон, и машина плавно тронулась с места. Чонгук, откинувшись на сиденье, снова принялся есть — уже медленнее, но с тем же сосредоточенным, почти отрешённым удовлетворением. Он смотрел в тонированное окно на мелькающие, расплывчатые огни ночного Сеула, но не видел их. Его взгляд был обращён внутрь себя, в ту пустоту, что начинала разрастаться вслед за отступлением сценического кайфа. — Завтра съемки для Calvin Klein с восьми утра, — голос менеджера прервал тишину салона. — Потом студия в три. Фит с Джеком Уиллоу. Его люди уже подтвердили. Он сейчас в Сеуле проездом. Голливуд хочет коллаборации. Чонгук лишь мычанием, не отрываясь от окна, дал понять, что понял. Ему было глубоко насрать, кто этот Джек Уиллоу. Очередной раскрученный рэпер или певец, желающий пропиариться за их счёт. Он не различал их. Для него это была очередная необходимость. Часть бизнес-плана, пункт в расписании. Ощущение божества на сцене окончательно угасло, сменяясь привычной пустотой. Состоянием вакуума, который рано или поздно придётся чем-то заполнить. У своего дома он вышел из машины и направился ко входу. Мечтая о горячем душе, о тишине в своих апартаментах, о полном одиночестве. Но эти планы рухнули, едва он приблизился к стеклянным дверям парадной. Под холодным светом фонаря, прислонившись к бетонной стене, стояла Винтер. Увидев его, её лицо, бледное и утончённое, озарилось оживленной, слишком яркой, отрепетированной улыбкой. В руках, с нелепой старательностью, она держала небольшую, изящную коробку от дорогой французской кондитерской — неуклюжая, прозрачная попытка создать образ милой, заботливой девушки. Этот образ треснул при первом же взгляде Чонгука. Было заметно, как натянулась каждая струна его существа. Плечи, ещё секунду назад расслабленные, напряглись. Взгляд, до этого отсутствующий, стал острым и холодным. — Что ты тут делаешь? Голос прозвучал плоско, как стук каблука по мрамору, без единой живой ноты. Он даже не остановился, продолжая движение к стеклянным дверям, заставляя её, этой беззвучной командой, оторваться от стены и идти следом, как собаку на невидимом поводке. — Я вроде бы сказал, что хочу повременить. Взять паузу. — Он нажимал код не глядя, пальцы двигались механически. — Я знаю, милый, — её голос был сладким, заискивающим. Она ускорила шаг, чтобы успеть дотянуться до него. — Но я так ужасно соскучилась. Не могу больше терпеть, ты же понимаешь? Она обвила руками его шею, прижимаясь размягченным от желания телом к его груди. Чонгук не ответил на объятие. Он стоял неподвижно, позволяя ей висеть на себе. — От меня воняет. Я ещё не был в душе, — спокойно, почти отстраненно заметил он. — Ничего, — прошептала она, лишь крепче прижимаясь. — Мы можем принять душ вместе. Я помогу. Он не стал спорить. Молча провел её внутрь. Лифт поднимался в гробовой тишине. Винтер продолжала висеть на его руке, её болтовня о пустяках разбивалась о каменную стену его молчания. Она пыталась поймать его взгляд, касалась его ладони — всячески демонстрировала свою навязчивую, удушающую нежность. Чонгук, не проронив ни слова, направился прямиком в душ. Он включил воду, и помещение быстро заполнилось густым паром. Он скинул одежду, бросил её на пол бесформенной грудой и шагнул под почти обжигающие струи, повернувшись к ней спиной. Винтер, не смущаясь, разделась и последовала за ним. Подошла сзади, скользнула влажными руками по его напряжённым, мокрым мышцам спины и прижалась всей поверхностью тела, покрывая его плечи и шею мелкими, влажными, настойчивыми поцелуями. Чонгук не реагировал. Он продолжал стоять под водой, смывая с себя усталость, словно её просто не существовало. Его тело под прикосновениями оставалось расслабленным, безучастным. Тогда её рука, скользнув от его груди вниз, по животу, нашла то, что ей было нужно. Пальцами она обхватила вялый, совершенно не заинтересованный член и принялись ласкать его с натренированной, искусственной нежностью. Он терпел. Смотрел на струи воды, бегущие по кафелю, и ждал. Ждал, когда чистая механика возьмёт верх над волей. И постепенно, под воздействием этого бездушного, методичного стимулирования, его тело начало откликаться само по себе. Кровь прилила туда, куда её направляли, плоть наполнилась, став твердой и тяжёлой. Но в его глазах, смотревших сквозь пар, не было ни искры страсти, ни тени желания. Лишь отстраненное наблюдение. Он резко развернулся к ней лицом. Вода стекала с его волос по лицу, заставляя ее моргнуть и отпрянуть на секунду. — Зачем ты пришла, Винтер? Серьёзно? — спросил он. Его голос был тихим, но в нём слышались стальные нотки. — Я так хочу тебя, Чонгук, — она смотрела на него умоляюще, её пальцы все еще скользили по его возбуждённому члену. — Давай не сейчас… просто возьми меня. Он смотрел на это красивое, привычное лицо, на губы, которые совсем недавно шептали ему слова любви под шелками простыней. И видел лишь пустоту. Оболочку. Он приподнял её, с силой прижав к мокрой плитке стены, не сводя с неё пристального взгляда. Его руки, сильные и жилистые, держали ее с такой легкостью, будто она ничего не весила. Он не входил, растягивая момент до немыслимого предела, превращая его в пытку. Напряжённым членом он скользил по её влажным, уже распахнутым губам, наблюдая, как все её тело отзывается на каждое дразнящее прикосновение. Головка лишь касалась возбуждённого клитора, скользила по самому краю входа, но не проникала внутрь, заставляя её бедра непроизвольно вздрагивать в такт этим движениям, в тщетных поисках заполнения. Её сдавленные стоны, полные нетерпения и мольбы, становились всё громче. Всё тело извивалось в его железной хватке, тщетно пытаясь поймать нужный угол, но он продолжал жестко контролировать каждую секунду этого мучительного ожидания. — Чонгук, пожалуйста… — выдохнула она, и в её голосе слышалась уже не просьба, а почти отчаянье. И он, будто дождавшись именно этого, резко, без всякой нежности, почти со злостью, вошёл в неё. Глубоко, до самого конца, одним мощным толчком. Из неё вырвался громкий, почти болезненный стон, смешанный с облегчением. Его крепкие руки сжимали её бедра так, что должны были остаться синяки. Он чувствовал, как тело трепещет в его руках, но это не вызывало в нем ничего, кроме презрения. Он сразу же задал быстрый, яростный ритм. Он трахал её не для удовольствия, а как будто пытался выбить из неё что-то, стереть, уничтожить. С каждым его мощным толчком её тело вздрагивало, а из груди вырывались всё более громкие, хриплые крики. — О, Боже, Чонгук! Да! Ах, да! Пожалуйста, не останавливайся! Но чем громче она кричала, чем сильнее сжимала его внутри, тем отчетливее в нём разгоралась ненависть. Он смотрел на её закатившиеся глаза, на искривленное наслаждением лицо, и его агрессия находила выход в ещё более сильных, ещё более глубоких толчках. Он входил в неё так, словно хотел проткнуть насквозь. Она уже не кричала, а хрипела, её ноги беспомощно болтались, а руки судорожно цеплялись за его плечи. Когда она уже висела на нём, как тряпичная кукла, почти теряя сознание от оргазма, он наконец закрыл глаза. И в темноте за веками возникло другое лицо. Бледное, с доверчивыми глазами и пухлыми губами. Пак Чимин. Вот оно. Истинное желание. С низким, утробным рычанием он излился в неё, мощно и без остатка. Он оставался внутри, пока последние спазмы не прошли, чувствуя, как сперма вытекает из неё. Потом резко опустил. Она едва устояла на ногах, колени подкосились, и она схватилась за край стены, чтобы не упасть. Чонгук вышел из душа, не оглядываясь. Накинув халат на мокрое тело. — Чонгук… — её голос дрожал, слышно было, что она всё ещё приходит в себя. Сделав несколько шагов за ним, она оперлась о косяк двери, её мокрые волосы липли к щекам. — Ты куда? Это было… невероятно. Я не знала, что ты можешь быть таким… страстным. Должно быть, ты сильно скучал по мне. По нам. Он медленно обернулся. Халат на его влажном теле распахнулся, обнажая кожу, которая всего минуту назад пылала под ней. Но теперь от него исходила ледяная стужа. Его взгляд был пустым и остекленевшим, будто он смотрел сквозь неё, сквозь стены, в какую-то свою внутреннюю, неприглядную пустоту. — Я не скучал, Винтер, — его голос был ровным, монотонным. В нём не было ни злости, ни усталости — лишь абсолютная, обескураживающая пустота. — Мне абсолютно плевать на тебя. Она застыла, словно её окатили ледяной водой. Её разум, затуманенный эндорфинами, отказывался понимать, принимать этот разрыв между тем, что только что происходило с её телом, и тем, что сейчас происходило перед её глазами. Всего минуту назад его руки впивались в её бедра с животной, первобытной силой. Теперь же перед ней стоял чужой, отрешенный человек, и этот контраст был настолько резким, что вызывал лёгкую тошноту. — Чонгук… что с тобой? — её собственный голос прозвучал сдавленно и испуганно. Она сделала шаг назад, инстинктивно защищаясь от его внезапной трансформации. — Ты будто другой человек… Только что в душе… — она не могла подобрать слов, её мозг лихорадочно искал оправдание, объяснение. Может, виновата она? Может, он просто устал? — Ты что-то принял? С тобой всё в порядке? Ответь мне! Уголок его рта дрогнул в короткой, беззвучной усмешке, лишенной всякой теплоты. — Другой? — голос прозвучал глухо, и в нём сквозили усталое раздражение, переходящее в откровенное презрение к её наивности. — Или я просто наконец-то перестал притворяться? Перестал играть в твою дурацкую игру? Он выдержал паузу, пустой взгляд скользнул по её побелевшему, искаженному непониманием лицу, но не задержался на нём ни на секунду, будто на нем не было ничего интересного. — Всё это было ошибкой, Винтер. С самого начала. Ты никогда не была для меня ничем иным, как удобным телом. Я собирался прекратить это после второй же ночи, но ты... ты прилипла ко мне, как пиявка, со своей тупой, удушающей любовью. Со своими звонками. Своими подарками. Своим нытьём. Он пожал плечами с таким видом, будто говорил о пустяке, и это равнодушие ранило больнее любого крика. — Я просто подыгрывал. Мне было скучно. А теперь скука прошла. Надоело. Так что сделай одолжение — исчезни и избавь меня от своего присутствия. Навсегда. Она смотрела на него, и по еë лицу, словно в ускоренной съёмке, прокатились волны шока, оскорбленного самолюбия, горькой обиды и, наконец, леденящего прозрения. Слёзы, которые она так старалась сдержать, всё же выступили на глазах, сверкая в свете ламп, но она с силой, до боли, сглотнула ком в горле, гордо подняв подбородок. Не проронив ни слова, ни звука, она развернулась, наскоро, дрожащими руками собрала разбросанные вещи и, едва держась на ослабевших ногах, почти выбежала в прихожую. Дверь закрылась за ней с тихим, но безжалостно окончательным щелчком, похоронив в молчании всю ту мишуру чувств, что она принесла с собой. Чонгук проводил её взглядом, полным абсолютного безразличия. Он упал на широкий кожаный диван, запрокинул голову и прикрыл глаза. В тишине квартиры, нарушаемой лишь мерным гулом кондиционера, в его голове снова прозвучало имя, заставляя кровь с новой силой прилить к паху. «Пак Чимин…» Жар разошёлся по всему телу, нестерпимый, требовательный, лишающий рассудка. Он провел рукой по лицу и прошептал в полумрак гостиной, его голос был низким и полным новой, тёмной страсти: — Как же к тебе подступиться, Пак Чимин?​ ​​​