MIASMA

Судорожный свет выжигал в темноте на миг искривленные силуэты, и снова погружал все во тьму. Тела растворялись, становясь продолжением звукового давления, вспышек света, густого общего дыхания. — Как же ахуенно!! — орал Енджун рядом, его лицо, искаженное восторгом, было на расстоянии вытянутой руки. Чимин повернул голову, и его губы сами растянулись в широкой, безупречной улыбке. Он кивнул Ëнджуну, похожему на духа стихии с закрытыми глазами. Их экстаз был одним целым — но лишь до той секунды, когда Чимин понял, что он не просто часть этого вихря. Он — его центр. И тогда пиком, самой сутью этого оглушительного хаоса, стали взгляды. Его улыбка стала еще шире, до боли в скулах. Он танцевал и его тело было продолжением вибрации. Он был в центре. Он ловил взгляды, впитывал, как топливо. «Лучший день в моей жизни». Мысль промелькнула яркая и простая. Музыка, друзья, это место. Он обожал свою жизнь. Обожал её прямо сейчас, всем нутром. – Я за коктейлем! – прокричал он Енджуну прямо в ухо. Енджун, не открывая глаз, лишь кивнул. Пробиться к бару было подобно пересечению бушующего моря. Тела смыкались, толкали его, и он плыл сквозь них, улыбаясь и лавируя плечом. Наконец прохладная стойка уперлась в его ладони. Здесь грохот отступал. Он облокотился, чувствуя, как влажная футболка прилипла к спине. — Можно ещё один лонг-айленд, пожалуйста! — Его голос звучал хрипло от крика. Ноги под стойкой продолжали отбивать ритм. Бармен повернулся к нему. Это был молодой парень с проницательными глазами и спутанными темными волосами, упавшими на лоб. Он улыбнулся. — Не слишком ли много коктейлей для одного вечера? — спросил он, и в его голосе сквозила явная, откровенная провокация. Взгляд его скользнул по вспотевшему лицу Чимина, по влажной полоске кожи на шее. Чимин приоткрыл глаза чуть шире, будто только сейчас по-настоящему увидел собеседника. Улыбка в ответ расцвела на его губах сама собой, легкая, игривая. — Сегодня замечательный день, — прокричал он, наклоняясь чуть ближе через стойку, чтобы его было слышно. — И я намерен прожить его по полной. Искра в глазах бармена вспыхнула ярче. Едва заметная перемена – легкое смещение бровей, чуть более открытый взгляд. Ему понравился ответ. Он отвернулся, чтобы смешать коктейль. Его движения были уверенными, почти артистичными: шейкер взлетал и опускался, лед звенел. Мускулы на предплечье играли под кожей при каждом взмахе, вены набухли от напряжения. Он трясет смесь, не отводя взгляда от Чимина — взгляда прищуренного, бокового. Чимин не следил за его лицом. Он наблюдал за этими руками. За тем, как пальцы сжимают металл. За четким, безжалостным ритмом движений. Внезапно знакомые руки обхватили его сзади за талию, теплый вес прижался к спине. Запах знакомых сладких духов и пота. Ëнджун — Субин собирается уже уезжать, — горячее дыхание обожгло ухо Чимину. — Поедешь с нами? Чувственные губы прикоснулись к его мочке, слегка прикусили. Это был привычный язык их дружбы, переполненной физическим комфортом. Чимин, не отрывая глаз от бармена, который как раз лил янтарную жидкость в стакан, мотнул головой. — Мм-м, нет. Я еще потанцую. Все равно я после хену обещал, что приеду. Давай без меня. – Тогда мы займем комнату, – Енджун прошептал прямо в кожу шеи, его руки скользнули ниже по животу. Тот наконец обернулся, оторвавшись от зрелища за стойкой. Его выражение стало на секунду серьезным, взрослым. — Только не на моей кровати, понял? — Он ткнул пальцем в грудь друга. А затем лицо его снова расплылось в улыбке, и он обнял Енджуна со всей силы, чувствуя, как тот смеется у него под подбородком. — Вали уже! — Ваш лонг-айленд, — раздался голос бармена. Чимин потянулся за стаканом, но на мгновение обернулся, чтобы помахать вслед уходящему в толпу Ëнджуну. — Твой парень? — вопрос прозвучал тихо, но четко. Чимин повернулся обратно. Бармен кивком указал на спину Ëнджуна. В его глазах читался неподдельный интерес. — У меня пока нет парня, — ответил Чимин. Улыбка вернулась на его лицо, теперь уже игривая, понимающая. Он сделал глоток, чувствуя, как сладкий, обжигающий холод разливается по груди. — Пошли подышим? У тебя щеки горят, — сказал бармен, уже показывая знак коллеге. «Пять минут» Чимин кивнул, стараясь быстрее опустошить стакан. Крепкая, сладковато-горькая смесь обожгла горло, добавив новый слой к уже плавающему в голове туману. На улице воздух ударил в лицо. Прохлада была почти болезненной после клубной сауны. Но внутри все горело. Жар от алкоголя, от танцев, от этого взгляда. Он взялся за подол футболки и начал интенсивно трясти ею, пытаясь запустить хоть крошечный ветерок к горячей коже живота. Бармен наблюдал за ним, прислонившись к стене. Вынул пачку сигарет. — Куришь? — Иногда, — Чимин взял предложенную сигарету. Пальцы их едва сопрекоснулись. Парень щелкнул зажигалкой, пламя осветило его скулы и насмешливый изгиб губ. Чимин наклонился, затянулся. И сразу же его грудь содрогнулась от мощного, надрывного кашля. Дым, жаркий и едкий, словно когтями прошелся по горлу. Он согнулся, из глаз брызнули слезы. Напротив раздался снисходительный смех. — Сколько тебе лет? — спросил бармен, затягиваясь своей сигаретой. — До-о-статочно, — выдавил Чимин, наконец выпрямившись и смахивая влагу с ресниц. Он смущенно улыбнулся, понимая, как детски и глупо прозвучал его ответ. — Я заканчиваю через пару часов, — продолжил парень, его взгляд стал тяжелым, прилипчивым. — Какие у тебя планы? Хочешь продолжить? Чимин снова затянулся, на этот раз осторожно, заставляя легкие подчиниться. Он посмотрел на парня. Да, тот был красив. Очень. Четкая линия челюсти, темные глаза, которые сейчас смотрели на него, как на десерт. Тело под обтягивающей черной футболкой было сильным, тренированным. Мысль пронеслась быстрая, лихорадочная: А почему бы и нет? Он симпатичный. Я пьян и счастлив. Может, наконец… Но где-то глубоко, под слоями алкоголя и эйфории, шевельнулся крошечный, холодный червячок осторожности. Не с тем, кого он знает пять минут. Не сегодня. Не в таком состоянии. — Не сегодня. Извини, — сказал Чимин, и его голос прозвучал более тверже, чем он ожидал. Парень не выглядел разочарованным. Он лишь улыбнулся, пожимая плечами. – Жаль. Ладно, пойдем, угощу тебя ещё коктейлем. За красивые глаза. Чимин улыбнулся в ответ, чувствуя странное смесь облегчения и досады. Он последовал за ним внутрь, обратно в грохот. Коктейль оказался сладким, фруктовым и обманчиво легким. Чимин выпил его почти залпом, стоя у стойки, наблюдая, как парень, возвращается к работе, обслуживая других. Теперь, с новой порцией алкоголя в крови, танцевать хотелось еще яростнее. Он нырнул в толпу, позволив звуковым волнам поглотить себя. Закрыл глаза. Мир сузился до такта в крови, до движения мышц, до пульсации света сквозь веки. В какой-то момент он нашел себя у раковины в туалете, опирающимся о липкую столешницу. В отражении он видел: взъерошенные волосы, щеки, пылающие неестественным румянцем, глаза огромные, блестящие, с расширенными зрачками. Но в этих глазах было столько счастья, столько беспечной, детской радости, что Чимин не мог не улыбнуться своему отражению. – Жизнь… ахуенна, – прошептал он губами, почти не издавая звука. Отражение улыбалось в ответ. Он толкнул дверь и вышел. Еще один коктейль, и к хену. Он получил его — какой-то ярко-синий, с кусочками фруктов — от нового бармена, даже не посмотрев. Выпил, чувствуя, как сладость прилипает к зубам. И направился к выходу, посылая мысленное прощание танцполу. Улица на этот раз не показалась прохладной. Наоборот, духота будто сжала горло. Внутри все горело. Ему захотелось сорвать с себя всю одежду, чувствуя, как футболка прилипла к спине. Он сделал несколько шагов, доставая телефон. Нужно написать хену, что он едет. Но экран плыл перед глазами. Пальцы, непослушные, промахивались мимо букв. Он тыкал в иконки, но они не поддавались. – Черт, – отчаянно прошептал он, спотыкаясь. Решил присесть на корточки, сосредоточиться. Упираясь спиной в холодную стену какого-то здания, он снова уставился на телефон, пытаясь силой воли заставить пальцы попадать по нужным буквам. Не получалось. Все плыло. Тени над ним сгустились. — Привет. Давай я. Телефон легко выскользнул из его ослабевших пальцев. Чимин поднял голову. Над ним стоял человек. Лицо было знакомым… и в то же время нет. В темноте и в его собственном тумане черты казались размытыми. — Тут связь плохая, — сказал голос. Он звучал спокойно, убедительно. — Нужно пройти чуть дальше. В его словах была логика, которой так не хватало мыслям Чимина. Связь плохая. Да, конечно. В голове пронеслось эхом: точно, связь плохая. — Пошли, — человек протянул руку. Чимин вложил свою ладонь в его. Рука была приятной, сильной. Он позволил поднять себя. Ноги подкосились. — Вот так. Аккуратнее. Сможешь идти? Чимин кивнул, но всем телом оперся на незнакомца, позволив тому вести себя, как куклу. Он заговорил, слова вырывались бессвязным, радостным потоком: о том, какой сегодня день, о музыке, о друзьях, о хене, который, наверное, уже волнуется. Он говорил и говорил, не замечая, что они сворачивают к дверям. — Эм… а где мы? — спросил он, пытаясь сфокусировать зрение. Стены плыли. — Мне нужно к Юнги хену…​ Фигура перед ним расплывалась, но улыбка… улыбка была четкой. Широкой. И почему-то от этой красивой улыбки по спине Чимина пробежали мурашки. Голос прозвучал совсем рядом, губы почти коснулись его уха, выдыхая слова вместе с теплым воздухом. — Ты останешься. Со мной. Паника пронзила. Он попытался вдохнуть полной грудью, но воздуха не хватало. В глазах потемнело. Края зрения стали сжиматься, превращаясь в черный туннель. — Чимин! Эй, Чимин, проснись! Да проснись же ты! Обеспокоенный голос Енджуна звучал сквозь вату. Его ладонь тяжело и настойчиво трясла Чимина за плечо, пальцы впивались в мышцу сквозь ткань футболки. Чимин дернулся всем телом, как от удара током. Глаза раскрылись, но увидели не сразу. Сначала — только расплывчатые пятна: тусклый полосатый свет, пробивающийся сквозь жалюзи, темный силуэт над кроватью, очертания знакомой комнаты. Дыхание вырывалось из его груди прерывистыми, хриплыми рывками, сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь глухими ударами в висках. Во рту стоял сухой, металлический вкус страха. — Чимин? — голос Енджуна стал тише. Чимин моргнул, пытаясь сфокусироваться. Комната. Их общая комната в общаге. Груда одежды Енджуна на стуле, его собственный постер с Тэмином на стене. Безопасно. Знакомо. Он медленно, будто со скрипом, поднял руки и закрыл лицо ладонями. Кожа была мокрой от холодного пота, виски пульсировали. Глубокий, долгий выдох вышел из него стоном бессилия. Воздух в комнате казался спертым, густым, несмотря на открытую на ночь форточку. — Кошмар приснился? — Енджун сел на край его кровати, пружины жалобно скрипнули. Его собственные волосы были взъерошены, лицо в полумраке выражало обеспокоенность. Чимин только кивнул, не отнимая рук от лица. Картинки из сна еще плясали на сетчатке его глаз, яркие, гиперреалистичные, куда более живые, чем этот тусклый рассвет за окном. Он все еще чувствовал физически: липкую прохладу барной стойки под локтями, жгучую сладость коктейля на языке и этот всепоглощающий, парализующий ужас в конце, когда мир сужался до тоннеля, а слова звучали уже внутри черепа... Каждый раз сон обрывался в одном и том же месте — на самом пороге воспоминания. Оставались лишь силуэты, знакомые до мурашек, но лишенные лиц и имен. Он встал с кровати, словно спасаясь от тишины после этих вопросов, и побрел к раковине. Умыться. Смыть с лица следы этой беспокойной ночи. Смотреть на свое отражение не хотелось, но пришлось — там его ждало все то же бледное лицо, синяки под глазами, потрескавшиеся губы. Он тяжело выдохнул, опуская лицо, и заметил, как пальцы побелели от того, как сильно он вцеплялся в холодный край раковины, будто это был единственный якорь, удерживающий его от того, чтобы снова упасть в ту ночь.

✗ ✗ ✗

— ЕСЛИ ТЫ ПРОШЁЛ ПЕРВЫЙ ОТБОР, ЭТО НЕ ОЗНАЧАЕТ, ЧТО МОЖЕШЬ БОЛЬШЕ НЕ ПРИКЛАДЫВАТЬ УСИЛИЯ! Голос бил по барабанным перепонкам. Учитель вырвал наушники из ушей Чимина, не снижая громкости. — А ТЕПЕРЬ ПОДНИМИ СВОЮ ГОЛОВУ! ПОСМОТРИ НА ДРУГИХ! ОНИ ГОРЯТ ТАНЦАМИ! А ТЫ... Наушники шлепнулись об пол. Треск был оглушительным в этой внезапной, давящей тишине, наступившей на долю секунды после крика. — ТЫ ПРОСТО ЗАНИМАЕШЬ ЧУЖОЕ МЕСТО! Сондык всегда орал. Но сегодня его голос бил точно в одну точку. Чимин не поднял головы. Он смотрел на свои кроссовки. Это вошло в привычку — прятать взгляд. Потому что поднять голову означало признать, что этот крик имеет к нему отношение. А ему не хотелось ничего признавать. Не сегодня. Но крик застрял в горле, растворившись в осознании простой и горькой правды. Сондык был прав. Чимин забил. Забил на все. И теперь он просто стоял, пропуская его слова сквозь себя и ждал, когда этот шум прекратится. Тренировка смолкла. Сондык, фыркнув, словно разъяренный бык, вышел из зала. Поток трейни, мокрых и обессиленных, потек к раздевалкам. Чимин остался. Он решил попытаться снова отработать несколько связок, вернуть телу послушность. Возможно, мышечная память сможет обмануть память душевную. В углу, у огромного зеркала, сгрудилась несколько ребят. Енджун и еще двое, сгорбившись, смотрели в экран смартфона. Их позы, наклоненные головы, сдержанные возгласы выдавали полную поглощенность. — Чимин, иди сюда, быстрее! — крикнул Енджун, не отрывая взгляда от экрана. Чимин, сидя на полу и пытаясь растянуть затекшие связки, с недоумением посмотрел в его сторону. — Что там? Он с неохотой поднялся и медленно побрел к группе. Из динамика телефона лилась мощная, эпичная музыка, смешанная с ревом толпы. На экране — яркие софиты, сцена, залитая дымом, и четыре фигуры, движущиеся с потрясающей, почти звериной синхронностью и энергией. Каждый бросок руки, каждый поворот головы был выверен до миллиметра и заряжен такой необузданной силой, что, казалось, она прожигает экран. — Боже, я просто… прям сейчас сдохну от их ахуенности, — восторженно прошептал один из парней. — Они просто божественны, — кивнул другой. — Абсолютные легенды. Чимин подошел ближе. Он видел эту мощь. Эту неукротимую энергию, что исходила от парней на сцене. Они не просто танцевали и пели — они излучали силу, уверенность, почти ярость. Они были тем самым огнем, о котором орал Сондык. Каждый их жест был выверен, каждый взгляд, брошенный в зал, заставлял тысячи фанатов кричать в экстазе. Он понимал всю важность этой группы. Волки были не просто айдолами; они были легендами. Именно они в свое время проложили путь, взломали код мирового признания, открыв для всех остальных корейских артистов дверь во что-то большее, в другой масштаб. Чимин слегка, вежливо улыбнулся и кивнул. — Да, они крутые. Но это было лишь социальной условностью, автоматической реакцией. Внутри ничего не дрогнуло. Ни искры восхищения, ни зависти, ни даже надежды. Сияние на экране было таким же далёким и недостижимым, как свет далекой звезды. Он видел его, но не чувствовал тепла. Он развернулся и пошел обратно, к зеркалу. Спустя несколько минут Ёнджун подошел, опустился на корточки рядом. — Ты чего? — спросил он. — Сондык сегодня реально перебрал. Не принимай близко, у него, говорят, с женой проблемы. — Все нормально, — буркнул Чимин. — Просто вымотался. — Ага, — Ёнджун прищурился. Его взгляд, обычно мягкий и добрый, сейчас стал пристальным, сканирующим. — Слушай, может, я лезу не в своё дело, но… после того клуба. Когда мы так стремительно свалили. Мы так и не поговорили об этом. И теперь еще Сонхун… он на тебя как-то косо поглядывает последние дни. Все… нормально между вами? Чимин сжался внутри. Он не хотел говорить о Сонхуне. Не хотел вспоминать тот леденящий тон, которым он произнес свою угрозу. Не хотел вспоминать пустоту, из которой эта угроза родилась. — Все нормально, — повторил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я просто тогда перебрал. Больше не буду. Енджун покачал головой, но не стал давить. Он хлопнул Чимина по плечу по-дружески. — Ладно, ладно, не дуйся. Главное — чтоб ты был в порядке. Мы же братаны, ну? Мы справимся. Он ушел. Чимин кивнул его спине. А потом снова встал перед зеркалом и заставил свое отражение повторять движения. Раз, два, три, четыре. До тех пор, пока в мышцах не вспыхнуло знакомое, почти успокаивающее жжение, вытесняя все остальное. Закончив, он подошел к окну. Внизу, за стеклом, кипела жизнь: машины, люди, обычный вечер. Он приложил лоб к прохладному стеклу и почувствовал, как ему, дико, до физической боли, не хватает этой простоты. Этой обычной, спокойной жизни, которая теперь казалась такой же далёкой и недостижимой, как сцена тех самых «Волков».​ Дверь в раздевалку скрипнула за ним. Тело горело, мышцы ныли. Он снял мокрую от пота майку и бросил её в угол. Не успев ничего осознать, он лишь мельком заметил, как у косяка сдвинулась тень. Руки. Сначала он ощутил только руки. Грубые, сильные, железным обручем сомкнувшиеся на его горле. Воздух перекрыло наглухо, одним мгновенным движением. Потом — удар спиной о шершавую стену, тупой, резонирующий во всем теле, выбивающий из легких тот последний глоток, что он не успел сделать. В глазах потемнело. Он не дышал. Он пытался, его тело извивалось в первобытном спазме, грудная клетка судорожно вздымалась, ища щель, трещину, хоть каплю кислорода, но пальцы впивались в его шею только глубже, словно корни ядовитого растения, врастающие в плоть. Чимин заставил себя открыть глаза. Сквозь водянистую пелену, сквозь слезы, выступившие от шока и нехватки воздуха, перед ним проступило лицо. Сонхун. Его скулы были напряжены, ноздри расширены, на губах была усмешка, а в глазах, прищуренных и внимательных, он видел как проступает тьма. — Что думал? — Сонхун растягивал слова, вдумчиво, будто смакуя каждый слог. — Что можешь меня завести, поиграть, а потом просто… кинуть? Одного. В том грязном толчке? Он ухватился за запястье Сонхуна, пытаясь оторвать эту железную хватку от своего горла. Его пальцы скользили по коже, ногти царапали, но рука не дрогнула. Разница в силе была унизительной, абсолютной. — Ни-ху-я… ты просто так не уйдешь, — прошипел Сонхун, и в его голосе впервые прорвалось нетерпение. Мир опрокинулся, завертелся. Чимин почувствовал, как его отрывают от стены, с чудовищной легкостью разворачивают и снова бьют о бетон, но теперь уже лицом. Щекой он ощутил ледяную шершавость, губы прижались к солоноватой поверхности. Голова гудела, пульсируя в такт бешено колотившемуся сердцу. Он попытался оттолкнуться, собрать в комок рассыпавшиеся силы, но в этот момент почувствовал, как чужые пальцы впиваются в пояс его штанов, резко дергают их вниз. Внутри Чимина что-то оборвалось. Это был паралич. Ледяное, всепоглощающее понимание, которое сковало мышцы и превратило разум в одну непрерывную, оглушительную сирену. Повторится. Сейчас все повторится. Он вернулся. Материализовался здесь, в этой вонючей раздевалке, в виде тяжелого дыхания за его спиной. Мысль пронеслась обнажая скрытое. Он не переживет это снова. Просто не сможет. Если это повторится сейчас, что-то внутри него сломается окончательно. Не будет никакого «завтра». Нет-нет-нет-нет НЕЕТ! Это «нет» родилось в теле. В спазме всех мускулов, в последнем, животном порыве к жизни. Он рванулся, не думая, повинуясь слепому инстинкту, и его локоть, брошенный резко и точно назад, нашел мягкое сопротивление чуть ниже грудной клетки Сонхуна. Тот издал хриплый выдох, «уфф», и железная хватка на мгновение ослабла. Всего на мгновение. На одно короткое, драгоценное мгновение, в котором уместилось спасение. — Вот… сука, — сквозь зубы выдохнул Сонхун, отшатнувшись. Этого хватило. Чимин вырвался. Он отпрыгнул к центру раздевалки, спотыкаясь, его дыхание вернулось к нему огненным, рвущим горло потоком. По лбу что-то текло, теплое, попадая в глаз, — кровь, должно быть, он ударился головой о стену. Сейчас это не имело значения. Весь его мир сузился до фигуры перед ним. Он следил за каждым движением Сонхуна: как тот выпрямляется, как проводит рукой по животу, как его взгляд, сначала удивленный, теперь наливается новой, еще более черной яростью. Чимин ловил каждый его вздох, каждый сдвиг мышц на лице. Он стоял, сгорбившись, кулаки сжаты, чувствуя, как дрожь страха в его жилах медленно, верно переплавляется в дрожь иной природы — яростной, решительной, отчаянной. Он был готов. Готов драться. До конца. На смерть. И он надеялся, что это написано у него на лице, в его широко открытых, не мигающих глазах, в оскале, в котором была не злоба, а простая, чистая готовность к уничтожению. Сонхун медленно выпрямился во весь рост. Он был больше, шире, каждый его мускул говорил о силе, натренированной годами. Он смотрел на Чимина, на его разбитый лоб, на трясущиеся руки, на всю эту жалкую, отчаянную картину, и усмехнулся. Злая, кривая усмешка. — Ты вообще видел себя? — его голос снова стал тихим, почти ласковым. — Думаешь, справишься? Серьезно? А где же твой ножик, который ты собирался воткнуть? — с издевкой добавил он. Мысли отказали. В них не было уверенности, не было плана. Но выбора не было. Сонхун сделал шаг вперед — плавный, уверенный, как у хищника. И Чимин ударил. Разом, собрав в кулак всю ненависть, весь страх и накопленную боль. Удар пришелся в скулу костяшками пальцев с приглушенным хрустом. Боль вспыхнула в его собственных суставах, острая и яркая. «Блять, как больно», — промелькнуло где-то на периферии сознания. Но думать об этом было нельзя. Нельзя было давать боли право голоса. Сонхун лишь покачнулся, отведя голову. На его лице не осталось и следа усмешки. Осталось только холодное, чистое намерение. Он распрямился, и его кулак, будто кувалда, врезался Чимину в живот. Весь воздух разом вырвался из Чимина с хриплым стоном. Мир поплыл. Еще удар — в лицо. Висок. Искры. Звон. Кафель резко приблизился и ударил в колено, в плечо. Он упал. Сквозь туман в голове он увидел, как нога Сонхуна заносится для удара. Он попытался сгруппироваться, но не успел. Нога в тяжелом ботинке вонзилась ему в живот. Боль. Дикая, разрывающая, темная. Она затопила все. Он свернулся калачиком, теряя связь с реальностью. В ушах звенело. Он не мог вдохнуть, не мог пошевелиться. Просто лежал, захлебываясь этим. В ушах звенело, и сквозь этот звон, будто сквозь толщу воды, он услышал новый звук. Шарканье подошв. И голос. Чужой, растерянный, перекрывающий все. — Что здесь происходит? Чимин? Боже, что с тобой? Он заставил себя открыть глаза. Потолок, ребристый, грязно-белый, плыл над ним. Потом в поле зрения вплыло лицо — озабоченное, нахмуренное, с глубокими складками у рта. Учитель Сондык. Чимин почувствовал невыразимое, щемящее облегчение. Он хотел заплакать. — Учитель, он… он первый напал, — голос Сонхуна звучал ровно, с хорошо сыгранной долей обиды и оправдания. — Пришел с кулаками, я просто защищался. Совсем с катушек слетел. Чимин не мог говорить. Он лишь смотрел на учителя, пытаясь вложить в этот взгляд все: правду, ужас, мольбу. Сондык ничего не сказал Сонхуну. Он молча наклонился, его руки обхватили Чимина. Тело отозвалось пронзительной болью в каждом сантиметре. — Чимин, — голос тренера был тихим, но твердым, без ноток вопроса. — Ты можешь идти сам? Чимин кивнул, сглотнув комок крови и слюны. Да, он сможет. Он должен был. Он оперся на плечо Сондыка, и они медленно, шаг за шагом, двинулись к выходу. Он не видел лица учителя, но чувствовал его гнев. Он исходил от него плотными, горячими волнами. И Чимин, шатаясь, молился про себя, чтобы этот гнев был направлен не на него. Что учитель не поверил Сонхуну. Дорога в больницу прошла в тумане. Звуки — голос Сондыка у регистратуры, вопросы врача — доносились будто издалека. Ему обработали рассечение на лбу, сделали рентген, констатировали ушибы. Вкололи что-то обезболивающее, и дикая, рвущая тело боль понемногу отступила, сменилась отрешенностью. Но внутри… Внутри все было разворочено, опустошено, горело. Знакомое, проклятое желание поднималось из самой глубины, сильное, как голод после долгой голодовки. Ему нужно было забыться. Выключиться. Как же сейчас хотелось эту блядскую таблетку. Учитель отвез его к общежитию. Он заглушил мотор и повернулся к нему. — Не появляйся в классе ближайшие дни. Выглядишь ужасно. Отдохни. Понял? Чимин что-то пробормотал про благодарность, вылез и стоял, пока задние огни машины не растаяли в ночи. И тогда он повернулся и пошел в противоположную сторону. В одиночку он сегодня не справится. Он знал это с той же ясностью, с какой знал, что завтра взойдет солнце. В этой опустошенности внутри, его ждал только один голос — голос отчаяния. Вывеска магазина — яркая, мигающая неоновая заплатка на темном фасаде — на секунду притянула его взгляд, вырвав из ступора. «Нахуй это всё», — пронеслось в голове мысль, лишенная даже эмоциональной окраски, просто констатация факта. Возможно это хреновый план, но другого у него не было. Он свернул к двери. Внутри пахло затхлостью, чипсами и дешевым освежителем. За кассой сидела девушка, уткнувшись в экран телефона; свет от него выхватывал из полумрака равнодушное молодое лицо. Она даже бровью не повела, когда дверной звонок возвестил о его появлении. Чимин прошел между тесными рядами, заставленными банками и пакетами, и остановился у полок со спиртным. Стеклянные бутылки выстроились в стройные ряды, каждая в своем ценовом сегменте, каждая с обещанием. Чимин скользнул взглядом по этикеткам — замысловатые шрифты, гербы, гордые надписи на непонятных языках. В них нужно было разбираться. Он не разбирался. Сейчас было похуй. Пить и вовсе не хотелось. От мысли о вкусе и жжении в горле слегка подташнивало. Но это было лучше, чем остаться с мыслями один на один и раз за разом перекручивать сегодняшний день в голове. Быть может алкоголь придаст смелости. Или забвению. Или хотя бы возможности на час перестать чувствовать тяжесть собственных костей. Он взял в руки первую попавшуюся бутылку виски. Этикетка пестрела иностранными словами. Он оглянулся. Девушка все так же смотрела в телефон, постукивая по стеклу длинным ногтем. Быстрым движением он растянул молнию на своей объемной куртке, просунул бутылку в рукав, почувствовав, как холодное стекло прижалось к запястью, и застегнул куртку до самого верха. Сердце заколотилось, в горле пересохло. Выбора не было. На обратном пути он на автомате схватил с полки жвачку и киткат, положил их на стойку. Девушка, не поднимая глаз, провела сканером, пробормотала сумму, взяла купюру и выдала сдачу, не прерывая переписки. Ее равнодушие было почти оскорбительным, но и облегчающим. На улице стало еще холоднее. Пронизывающий ветерок гулял по пустынному тротуару, но Чимин его почти не чувствовал. Он шел, и бутылка в рукаве мерно била его по бедру, напоминая о цели. Река Хан. Она рисовалась в воображении не просто водной гладью, а неким конечным пунктом, тихой черной дырой, способной поглотить шум в голове. Ограждение у набережной было невысоким, скорее символическим. Чимин облокотился на холодный железо, достал бутылку. Молнию заедало, и он дернул ее с такой силой, что чуть не порвал ткань. Первый глоток был ударом по горлу и мозгу одновременно. Горячая, противная жидкость обожгла пищевод, он закашлялся, и слезы выступили на глазах помимо его воли. Но следом он сделал второй, уже сознательный глоток. Меньше. Потом третий. Внутри начинало разливаться тошнотворное тепло, но мысли, эти цепкие, острые обрывки, действительно начали притупляться, отступать. Он смотрел на воду. Она была черной, маслянистой, лишь кое-где рваные блики фонарей и огней небоскребов дробились на ее поверхности, словно битое стекло. Удивительное свойство воды — успокаивать, забирая все внимание на себя. Она была пассивной, всепринимающей. «Быть может, если нырнуть, то она заберёт и всю боль, и все воспоминания», — подумал он, и мысль эта была такой логичной, такой правильной. Еще глоток. Тело больше не зябло, внутри горел постыдный костер из краденого виски. Он расстегнул куртку, позволив ветру пробраться под ткань. Чем больше он пил, тем настойчивее вода звала его. Она манила обещая покой. Там не нужно было извиняться. Там не нужно было справляться. Полное, окончательное отсутствие всего. Тишина. В какой-то момент, когда бутылка опустела наполовину, он больше не нашел причин сопротивляться этому зову. Они просто кончились, эти причины, рассыпались в прах. Он поставил бутылку на тротуар, у ног. Движения его стали замедленными, точными. Перекинул ногу через ограждение, потом вторую. Его качнуло, и ветер, будто живой, подтолкнул его в спину, помогая удержать баланс. Он стоял, цепляясь одной рукой за холодное железо, и смотрел вниз. Вода вблизи казалась еще чернее, бездонной. «Там покой. Там безопасность». Губы его беззвучно зашевелились. — Прости, мам. Прости, пап. Прости, хен… — слова, произнесенные шепотом, обожгли гортань сильнее виски. — Мне так жаль. Я больше не справляюсь. У меня не получается... Слезы текли по щекам сами, горячие и соленые, оставляя на коже чувствительные, огненные дорожки. Он вытер их тыльной стороной ладони, и влага мгновенно превратилась в холодный, стягивающий след. Потом медленно, почти торжественно, как бы проживая и ощущая каждую мышцу, раскинул руки в стороны. Ветер сразу набросился на растопыренные пальцы, засвистел в рукавах, наполнил полы куртки. Это и вправду было похоже на подготовку к полету. Величайшему и последнему. Он закрыл глаза, мысленно вверяя темноте перед собой лишь одну, простую, выжженную просьбу — долгожданное облегчение. Мысль о шаге вперед уже сформировалась в мозгу, превратилась в приказ мышцам, но тело не успело его выполнить. Сильные руки обхватили его поперек туловища сзади, резко, почти грубо рванули на себя. Они рухнули. Чимин упал на кого-то, услышал сдавленный выдох и почувствовал под собой чужое тепло. Асфальт больно ударил в колено, уже не защищенное тканью. Мир заплясал, заплыл радужными кругами. Он медленно открыл глаза, пытаясь понять, где верх, а где низ. Перед ним все плыло и двоилось. И тогда, еще до того как он попытался приподняться, волна дурноты поднялась из самого нутра, стремительная и неудержимая. Его вырвало — жгучей, кислой смесью виски. Он чувствовал, как она заливает его куртку, ощущал отвратительный запах. «Все-таки пить на голодный желудок — полная хуйня», — пронеслось в голове с кривой, истерической ясностью. — Все хорошо, — услышал он над собой мужской голос, негромкий, но твердый. — Все в порядке. Пусть эта дрянь выйдет. Кто-то помог ему перевернуться на бок, поддерживая за плечи, и Чимина снова вырвало, уже почти без содержимого, сухими, мучительными спазмами, выворачивающими все внутренности наизнанку. Когда конвульсии наконец отступили, он без сил вытер рот тыльной стороной руки и откинулся на холодный бетон, не в силах пошевелиться. Над ним было черное, густое небо, в котором не виднелось ни единой звезды. Может, звезды выключили за ненадобностью? Или, быть может, их показывают только избранным? Смогу ли я увидеть их еще хоть раз? — пронеслось в голове, и эта детская, наивная мысль вызвала новую волну боли. — Эй, парень, тебе нужно встать. Слишком холодно тут лежать, — голос снова приблизился. Чимин почувствовал, как сильные руки берут его под мышки, помогают подняться. Ноги не слушались, были ватными. Его придерживали, давая опереться. Чимин заставил себя сфокусировать взгляд на том, кто стоял перед ним. Высокий парень. Лицо, выхваченное светом уличного фонаря, казалось нереальным. Резкие, но удивительно гармоничные черты, темные глаза, в которых читалось сосредоточенное внимание. На мгновение Чимину показалось, что это ангел. Странный ангел в сером худи с капюшоном, но ангел. Человек не может быть настолько… ясным посреди всей этой грязи и тьмы. — Хочу пить, — прошептал Чимин, и его голос прозвучал хрипло и чуждо. — Пошли, я живу рядом, — сказал парень и, не дожидаясь ответа, вновь обхватил его за талию, взяв часть веса на себя. Они заковыляли в сторону высокого жилого комплекса, чьи стеклянные фасады отражали то самое беззвездное небо. — Так, держись крепче, — сказал парень, и Чимин инстинктивно вцепился пальцами в ткань его кофты. Дальнейшее вспоминалось обрывками. Скрип двери, яркий свет прихожей, которая ударила по глазам. Парень помог ему снять кроссовки и промокшую, пропахшую рвотой куртку. — Пойдем, — снова сказал он, и Чимин покорно поплелся за ним по коридору. Резкий перепад температуры снова сыграл с его желудком злую шутку — остатки виски вырвались наружу очередной судорожной волной. — Блять, — четко и без злобы произнес голос рядом. Чимин почувствовал, как сжимается от стыда всё его существо. — П-простите,— только и смог выдавить он одними губами. — Ничего, не переживай. Я сейчас. Чимин осел на пол около дивана, спина его упиралась в мягкую обивку. Он сидел, обхватив голову руками, пытаясь прогнать тошноту и головокружение. Потом медленно поднял взгляд. И замер. Прямо напротив него, на низкой тумбе, стояла фигурка Микки Мауса. Высокая, около полуметра. Узнаваемая, мультяшная форма была выполнена из глянцевого пластика. Но пасть, та самая улыбающаяся пасть, была усеяна рядами мелких, острых, как у пираньи, зубов. И в одной белой перчатке, вытянутой вперед, фигурка сжимала не что иное, как массивную, кожаную книгу. Чимин с усилием прочел тисненую надпись на корешке: «Библия». Книга выглядела старой, потрепанной, реальной, заставляя мультяшную фигурку крениться под ее весом. Свет от торшера падал так, что острые тени от ушей Микки ложились на стену, словно рога. Чимин медленно моргнул, уверенный, что это галлюцинация, порождение алкоголя и стресса. Он не сошел с ума. Этого не могло быть. Или могло? Парень вернулся со стаканом воды и влажным полотенцем. Он присел рядом на корточки. — Держи, давай помогу. Он поднес стакан к губам Чимина, и тот сделал несколько мелких, жадных глотков. Чимин начал икать, судорожно вздрагивая всем телом. — Так, давай снимем с тебя эту грязную одежду, — мягко сказал парень, касаясь рукава его худи. — Быстро постираю и высушу. — Нет! — вырвалось у Чимина с такой внезапной, животной силой, что сам он испугался. — Пожалуйста, не трогай меня. Паника накатила на него с новой силой. Он почувствовал, как по спине пробежал ледяной пот. Слезы, которых, казалось, уже не осталось, хлынули снова, беззвучные, отчаянные. Он плакал, съежившись в комок, икающий и беспомощный, не в силах остановить эту истерику, вырывавшуюся из самых потаенных, темных уголков его души. Парень замер, а затем убрал руку. — Извини. Я просто хотел... извини. Все, я больше не буду, ладно? Только не плачь, пожалуйста, — его голос звучал растерянно, почти по-детски. Он не уходил, а просто сидел рядом на полу, и через какое-то время Чимин почувствовал легкое, осторожное поглаживание по руке. А потом парень начал тихонько напевать. Мелодия была простой. Но голос... голос был низким, бархатистым, и этот тембр, этот нежный гул, казалось, вибрировал в самой воздухе, создавая невидимый кокон. Он не заглушал плач, а просто был рядом, создавая странную, защитную атмосферу. Чимин прислушался, и его дыхание, прерывистое и сбитое, стало понемногу выравниваться. Взгляд, затуманенный слезами, снова упал на того странного Микки с книгой. Острые зубы уже не казались такими угрожающими, они стали просто деталью сюрреалистичного пейзажа, в котором он теперь оказался. Веки налились свинцом. Он не заметил, как его голова тяжело упала на чужое, но твердое плечо, а тембр того напева стал последним, что он слышал, проваливаясь в черную, беспамятную яму небытия.

✗ ✗ ✗

Сознание вернулось к нему мучительно, через слой свинцовой боли, пульсирующей в висках. Чимин проснулся в незнакомой комнате. Он лежал на огромной кровати, утопая в подушках. Голова раскалывалась. Повернувшись на бок, он обнаружил на прикроватной тумбе стакан с чистой водой и знакомую упаковку обезболивающего. Он потянулся, выпил таблетку, запил длинным глотком и снова рухнул на спину, закрывая глаза. Но боль отступала медленно, и он лежал, наблюдая, как под веками танцуют световые пятна. Потом открыл глаза и увидел потолок. Над кроватью висела лампа. В виде летающей тарелки из металла и матового стекла. Из-под ее днища свисали тонкие, почти невидимые в полумраке тросы, и в этой паутине была опутана крошечная, отчаянно вырывающаяся фигурка кота. Жутковатый, сюрреалистичный муляж похищения инопланетянами. Свет, проходя через стекло, отбрасывал на стены и потолок пляшущие, острые тени, заставляя двигаться пугающий, непонятный узор. «Что за хуйня?» — мысль пронеслась с болезненной ясностью. Где он? Боль понемногу отступала, уступая место нарастающему, липкому страху. Он приподнялся на локтях. Комната на секунду поплыла, а затем встала на свои места, открываясь во всей своей странности. Здесь всё было не так. Мебель — угловатая тонула в слоях какого-то глубоко личного, непонятного ему хаоса. На спинке черного кресла-яйца была наброшена куртка, сплошь покрытая блестками, ослепляющими даже в полумраке. На полках, занимавших целую стену, стояли ряды японских виниловых игрушек — причудливые девочки с огромными глазами, монстры, роботы. Их пустые, стеклянные взгляды были устремлены в никуда. А рядом, в позе полной безысходности, валялся потрепанный, словно его часто обнимали, плюшевая игрушка Чаки. Чимин сжал веки, пытаясь отогнать и остатки боли, и нарастающую панику. Это не больница. Не его комната. Кто этот человек? Он медленно, осторожно сполз с кровати на пол, покрытый толстым, плюшевым ковром. Ноги немного дрожали, но держали. Он дошел до двери, прислушался. Тишина. Повернул ручку. Она поддалась беззвучно. Гостиная за дверью была продолжением этого личного безумия, только более масштабным. Стены здесь были плотно, почти без просветов, завешаны картинами, постерами, арт-объектами, которые сталкивались в жестокой визуальной драке. Рядом с черно-белой геометрической абстракцией, которая резала глаз своими линиями, висел яркий, психоделический постер какого-то андеграундного мультфильма с искаженными лицами. Между ними, на консоли из черного мрамора, восседала та самая скульптура. Микки Мауса. Чимин подошел ближе, движимый любопытством. Да, это была она. Та самая. Гладкий пластик блестел в свете, падающем из гостиной. Он осторожно, как бы боясь обжечься, дотронулся пальцем до ряда мелких, острых зубов. Они были твердыми, настоящими. А в белой перчатке фигурка и вправду сжимала массивную, кожаную Библию. Книга выглядела древней, потрепанной, ее углы были стерты, а на обложке угадывался стершийся тисненый крест. Она казалась невероятно тяжелой, заставляя пластиковую фигурку крениться вперед, создавая ощущение неустойчивости и скрытой агрессии. — Что это за место? — прошептал он, и в этом вопросе был уже не страх, а оцепенение. — Привет, ты уже проснулся? Голос прозвучал прямо рядом с ним, из ниши в стене, которую он не заметил. Чимин резко отпрыгнул, сердце бешено заколотилось, прижимаясь к ребрам. Перед ним стоял тот самый парень с набережной. Без капюшона. При свете он выглядел иначе. Еще моложе. И… знакомее. — Ты чего? — парень слегка отступил, подняв руки в успокаивающем жесте. — Извини, я не хотел пугать. — Эм… где я? — выдавил из себя Чимин, его голос звучал хрипло от недавнего сна. — У меня дома, — просто ответил парень. Он был босой, в простых серых штанах и белой футболке. — Ты помнишь, что было ночью? — он произнес это виновато, будто не желая напоминать. Чимин помнил как много пил, а потом вспомнил реку, которая звала и сильные руки потянувшие его назад. Кивнул. — Ну, в общем, — парень переминался с ноги на ногу, — потом, ты захотел пить и мы пришли ко мне и вскоре ты уснул. Не мог же я тебя разбудить после всего случившегося, — он произнес это с такой искренней, почти детской невинностью, что на секунду это обезоружило. Чимин моргнул несколько раз, стараясь прочистить зрение и мысли. Он вглядывался в лицо парня. Выразительные черты, проницательные глаза, сейчас полные беспокойства. Четкая линия подбородка, изгиб губ… всё это было… Знакомо. Очень знакомо. Слишком знакомо. Память, туманная и отрывистая, наконец, выдала нужную картинку. О, Боже. Его собственный рот открылся от изумления. Звук застрял в горле, превратившись в беззвучный выдох. — Ты… ты же… — он попытался выговорить имя, но язык отказался повиноваться. Не просто парень — смотрел на него, и виноватая тревога в его глазах сменилась настороженностью, а потом на легкую, грустную улыбку. — Ага. Тэхен. Тот самый, — он подтвердил тихо, его квадратная улыбка на мгновение озарила лицо, но тут же погасла, сменившись серьезностью. Чимин просто завис. Его мозг отказывался обрабатывать информацию. Ким Тэхен. Один из самых известных, самых талантливых, самых масштабных знаменитостей в стране. Айдол, чье лицо было на билбордах по всему городу. И он ночью спас пьяного его, Пак Чимина, от отчаянного шага. — Какого хрена? — мысль вырвалась шепотом. Тэхен вздохнул, и это был тяжелый, усталый выдох человека, который несет неподъемный груз. — Наверное, это не очень хорошо, что ты меня знаешь, — выдохнул он, и его взгляд на мгновение стал отстраненным, смотрящим куда-то внутрь себя. — Если это куда-то просочится… блять, они снова все перевернут… Фраза, сказанная таким низким, отчаянным голосом, вернула Чимина в реальность. Он резко замотал головой, его руки сами поднялись в успокаивающем жесте. — Нет, нет, я… я никому не скажу, — затараторил он, и слова наконец-то полились, спотыкаясь друг о друга. — Клянусь. Я даже… я просто не пойму, как это… — он сдался, снова замолчав, чувствуя себя полным идиотом. Тэхен смотрел на него несколько секунд, его темные глаза, казалось, сканировали Чимина на предмет скрытых намерений. Потом он немного выдохнул, и крошечная, осторожная улыбка снова тронула уголки его губ. — Хочешь кушать? — спросил он, резко меняя тему, как будто только что они обсуждали погоду. — У меня остался кимбап и рис с курицей. Могу сделать сендвич, но на большее не рассчитывай, — он добавил серьезно, но в его глазах мелькнула искорка самоиронии. Чимин почувствовал, как его желудок, до этого момента забытый, отозвался тихим урчанием. Он смущенно кивнул. — Эм… сендвич звучит хорошо, — робко ответил он. Потом, поколебавшись, добавил: — Могу ли я… воспользоваться ванной? Тэхён посмотрел на него, и его лицо на секунду вытянулось в комическом, абсолютно неподдельном недоумении. Он замер, его взгляд стал отсутствующим, устремленным в пространство над плечом Чимина. — Да… — наконец произнес он, моргнув. — Извини, конечно можешь. Я просто… пытался вспомнить, листья салата кладут перед сыром или после. — Он махнул рукой, отмахиваясь от этой мысли. — Да, конечно. Душевая прямо и направо. Полотенца на столике, все чистые. А в зелёном шкафу с желтым воробьем, можешь найти новые щетки. Чимин коротко кивнул в благодарность и пошел в указанном направлении, чувствуя, как взгляд Тэхёна следует за ним. Он нашел дверь, вошел и заперся. Вскоре за дверью раздался стук. — Вот, возьми. Дверь приоткрылась, и протянутая рука передала сверток из чистой, мягкой ткани. — Тут футболка, штаны.Ты можешь закинуть свою одежду в машинку и воспользоваться этой, — добавил он, и в голосе мелькнула тень улыбки. — Спасибо, — робко поблагодарил Чимин, принимая одежду. Душевая была просторной и немножко безумной. Чимин замер, впитывая новую порцию сюрреализма. Он включил воду и встал под душем виде гигантского Патрика, из которого полились горячие струи. Пар и вода смывали остатки страха, алкоголя и прикосновений грязных рук Сонхуна. Боль в теле под струями казалась чуть приглушённой. Он думал о Тэхене. Все это казалось сном, в котором прекрасный принц вырывает тебя прямо из пасти дракона. Красиво, почти как в сказке. Но правда была в другом. Правда была в том, что дракон никуда не делся. Он остался тут же, рядышком. Просто присел на задние лапы и наблюдает. Не спешит. Он сидит в уголке сознания, шевелит когтистыми пальцами и ждет. Терпеливо ждет, когда ты оглянешься, устанешь, испугаешься — и сам шагнешь обратно в его дымящуюся пасть. Но мысли путались, а голова гудела от усталости и чужих запахов. Даже если это всего лишь сон — и он чувствовал, как густая пена дорогого шампуня стекает по вискам, холодная и реальная, — то чертовски неплохой сон. Настолько неплохой, что уголки его губ сами собой, предательски, дрогнули в первой за долгие дни слабой, почти невесомой улыбке. Вытеревшись до суха огромным, мягким полотенцем, он закинул свои грязные вещи в стиральную машину и запустил. Одежда, которую ему дали, оказалась очень комфортной — просторные штаны и серая футболка – пропитанные запахом хлопка. Вернувшись в гостиную, его взгляд на миг зацепился за очередную диковинную безделушку — на этот раз это была керамическая нога в туфле, наступающая на единорога. Но он опомнился, отвёл глаза и направился к дивану, где его уже ждал Тэхён. И две тарелки. На них лежали сэндвичи. Аккуратно нарезанные треугольники с видимыми слоями бекона, сыра, салата, томатов и чего-то зеленого, похожего на авокадо. Выглядело как фото для инсты. — Я забыл спросить, что ты будешь пить. Кофе, сок или… — Воду, пожалуйста, — быстро сказал Чимин. — Спасибо вам, Тэхен-ним. Он замолчал, поймав себя на этой формальности, которая повисла в воздухе. Тэхен обернулся, и его улыбка снова вспыхнула, на этот раз теплее, без тени прежней настороженности. — Просто Тэхен, ладно? В данных обстоятельствах формальность выглядит смешно. Он исчез на кухне и вернулся с высоким стаканом воды со льдом и ломтиком лимона. Они сели. Молчание сначала было неловким, но Тэхен, казалось, не испытывал дискомфорта. Он просто ел свой сендвич, иногда бросая на Чимина задумчивые взгляды. — Мы можем поговорить о том, что было? — начал Тэхён. Чимин кивнул, опустив голову, внутренне сжимаясь в ожидании неизбежного — жалости, осуждения, дежурных вопросов. — Должно быть, в твоей жизни случилось что-то очень, очень плохое, если ты оказался в таком состоянии, — тихо сказал Тэхён. В комнате повисла тишина, натянутая и звенящая. — Я был на твоём месте. Чимин медленно поднял взгляд, удивленно вглядываясь в лицо парня. Тот не шутил. — В моей жизни тоже случилось достаточно дерьма, чтобы я захотел уйти, — продолжил Тэхён, его голос был ровным, но в каждом слове чувствовался вес прожитого. — Такие вещи, что склоняют к обрыву, невозможно забыть. И я не стану тебя обманывать, говоря обратное. Но тебе… нужно стараться найти в себе силы сделать так, чтобы это перестало тобой управлять. Чтобы оно больше не решало за тебя. Он посмотрел на Чимина, и его взгляд был наполнен не жалостью, а чем-то гораздо более сложным — пониманием, которое не нуждается в словах. Чимин не смог сдержать слёз. Они навернулись горячими и предательскими. — Я… я не собирался прыгать, — выдохнул он, с силой вытирая щёки ладонями, но новые слезы тут же заливали следы. — Когда я шёл туда, я просто хотел посмотреть. Но потом я все вспомнил… и пытался найти хоть одну причину, чтобы развернуться и уйти. И не смог. Не нашёл ни одной… Голос сорвался, превратившись в сдавленное рыдание. Он задыхался, захлебываясь собственным горем и стыдом. Тэхён не сказал больше ни слова. Он просто притянул его к себе и крепко обнял. Одной рукой он прижимал Чимина к своему плечу, а другой медленно, ритмично гладил его по спине, пока тот плакал, содрогаясь всем телом. Эти поглаживания, твердые и неспешные, создавали точку опоры в мире, который рушился. Чимин уткнулся лицом в мягкую ткань свитера, слышал, как ровно и спокойно бьётся чужое сердце — такой контраст с его собственной бешеной, сбившейся дрожью. Когда рыдания наконец стихли, сменившись тихими всхлипываниями, Чимин с усилием отстранился. Он посмотрел Тэхёну прямо в глаза, на его щеках блестели мокрые дорожки. — Спасибо… что не дали мне это сделать. Тэхен лишь молча кивнул в ответ. Потом осторожно, почти невесомо, большим пальцем стер последнюю слезу с его щеки. Резкий, настойчивый звонок в дверь разорвал нить их тихой беседы. Тэхен вздрогнул, бросил виноватый взгляд на Чимина и поднялся с дивана. — Извини, я сейчас, — произнес он, и его шаги по плюшевому ковру стали беззвучными, но плечи напряглись. Чимин, оставшись один, машинально втянул голову в плечи. Тишина в квартире казалась теперь слишком громкой. Сразу же послышался скрип входной двери, а затем шаги в прихожей — гость вошел, не дожидаясь долгого приглашения. Голоса донеслись отчетливо, вырезая фразы из прихожей. — Хен, что блять с твоим телефоном? — произнес незнакомый голос. Каждое слово было отчеканено, как пуля. — Черт... — послышалось из прихожей. В голосе Тэхена скользнула слегка виноватая растерянность. — Я его, кажется, зарядить забыл... А зачем ты приехал? Что-то случилось? В прихожей наступила секундная пауза, заряженная таким недоумением, что оно ощущалось даже в гостиной. — В смысле? — Голос гостя стал тише, но от этого только опаснее. В нем смешались удивление и нарастающее, сдерживаемое раздражение. — Ты же сам полвечера мне мозг ебал, что тебе со мной срочно надо поговорить. Я перенес ради этого запись. Снова тишина, а затем приглушенный стук — как будто ладонь ударила по лбу. — Бляя… Прости, я совсем забыл, — голос Тэхена стал тише, сдавленнее. — Извини. Мы могли бы и в студии… — Неважно. Заходи. Только, там… — Тэхен понизил голос до шепота, но Чимин все равно уловил, — у меня тут кое-кто есть. В гостиной. Будь повежливей, ладно? Гость вошел. И пространство сжалось, подчиняясь его шагу. Высокий, весь в черном, с кепкой, которая бросала тень на глаза, но не скрывала их тяжести. Его лицо было тем совершенством, что от него стыла кровь: скулы, твердый подбородок, рот, сложенный для насмешки. Но главное — взгляд. Тяжелый, медленный, впивающийся в тебя, как крюк. Он не заполнил комнату. Он ее забрал. Чимин поднялся с дивана, когда незнакомец вошел. Подняв голову, он присмотрелся не сразу узнав черты. Чон Чонгук. Символ успеха, который казался таким же недосягаемым, как и сам Тэхен. — Знакомься, это Чимин, — он жестом указал на парня. — А это Чонгуки, главный волчонок Кореи. — Тэхен произнес это с гордостью глядя на его профиль. Слова хена доносились сквозь пелену. Внимание Чонгука было приковано к парню перед ним. Он не отрывал глаз от Чимина. Впитывал каждую деталь: зареванное лицо, белый пластырь на лбу, почти незаметный под челкой. Разбитую, запекшуюся кровью губу, которую тот то и дело покусывал. И эти глаза — огромные, темные, в которых читалась какая-то первобытная, детская усталость и немой, растерянный испуг. Он выглядил таким хрупким. «Он стал меньше?» Пронеслось в голове у Чонгука. А потом взгляд скользнул вниз, на мешковатую, серую футболку, в которую был одет парень. И его собственное сердце сделало один тяжелый, гулкий удар где-то в районе горла. Пальцы непроизвольно сжались в карманах куртки. Он смотрел на человека, которого выискивал. Желал. Вырезал по контуру из собственных снов. И нашел его здесь. Он стоял прямо перед ним. Хрупкий. Испуганный. Укутанный в чужую, слишком большую одежду... — Очень приятно познакомиться, Чонгук-ним, — тихий, робкий голосок вырвал его из оцепенения. Чимин все еще стоял, слегка сгорбившись, будто стараясь стать меньше. Но Чонгук не ответил на приветствие. Его взгляд, тяжелый и пристальный, снова впился в синяк под пластырем, в рваный край ссадины на опухшей губе. Вопрос сорвался с его губ прежде, чем он успел его обдумать, прозвучав как обвинение: — Что с твоим лицом? Чимин вздрогнул. Неловкий, предательский румянец залил его бледные щеки, сделав следы побоев еще более четкими, почти позорными. Глаза метнулись к Тэхену, ища защиты. — Эм-м я… — начал он, но слова застряли в горле, превратившись в бессвязный шепот. — Чонгук. — Голос Тэхена прозвучал негромко, почти ровно, но в нем впервые, четко и холодно, звякнула сталь. Чонгук медленно, с преувеличенной плавностью, перевел взгляд на Тэхена. Его челюстные мышцы напряглись, проступив под кожей. Но уже через секунду эта тень исчезла. На лицо, как маска, скользнуло другое выражение — гладкое, вежливое, безупречное. Он заставил уголки губ приподняться в теплой, сконструированной улыбке. — Конечно, прости, — произнес он, и его голос преобразился — стал открытым, бархатистым, полным искреннего обаяния. Он смотрел прямо на Чимина, и в его взгляде теперь читалось только забота. — Это было глупо и бестактно с моей стороны. Очень приятно наконец познакомиться с тобой, Чимин. Он улыбался так естественно, с такой неотразимой легкостью, что на секунду даже Чимину стало дышать чуть свободнее. Иллюзия была совершенна. Тэхен бросил на Чонгук быстрый озадаченный взгляд. — Ничего, — пробормотал Чимин в ответ, все еще смущенный. — Хочешь, чего-нибудь выпить? — спросил Тэхен, пытаясь вернуть разговору хоть видимость нормального течения. Чонгук, не отводя темного, прилипчивого взгляда от Чимина, который под этим вниманием буквально съеживался, ответил односложно: — Виски. — Чонгук-а, ты же сейчас за рулем. Нет, — тут же, возмущённо и безапелляционно парировал Тэхен, смотря на него в упор. Чонгук медленно перевел на него взгляд. Между ними на мгновение пробежала молния немого противостояния. — Американо разрешишь? — спросил Чонгук, и в его бархатном голосе зазвенела едкая, ядовитая нотка. — Это устроим, — бодро ответил Тэхен и скрылся на кухне. Оставшись наедине, Чонгук опустился в кресло напротив дивана, не сводя с Чимина своего изучающего взгляда. — Садись, — произнес он ровным голосом, в котором не звучало просьбы. Чимин медленно опустился на диван немного сжавшись. Через пару секунд, собравшись с духом, он поднял голову и встретился взглядом с Чонгуком. Тот смотрел на него с нескрываемым, жгучим любопытством. В его глазах было что-то глубокое и тревожное, от чего внутри все сжималось. Энергия, исходившая от Чонгука, была почти физически ощутимой. Чимин не мог оторваться от этого взгляда. Он горел, и в этом огне было что-то пугающе знакомое. Но чем дольше он смотрел, тем сильнее становилось давление. Взгляд, срываясь, побежал вниз, скользнул по скуле, по линии челюсти и... на мгновение замер на губах. Они казались… такими выразительными, такими заметными, такими мягкими... Он тряхнул головой, отгоняя странную, неловкую мысль, но уже почувствовал, как жар заливает лицо. Чимин опустил глаза, пытаясь скрыть смущение. Но было уже поздно. На лице Чонгука проступила медленная, искусная улыбка. Он заметил этот мимолетный взгляд. Он поймал его. — Ну так что тут у вас? — Вернувшийся Тэхен с двумя чашками в руках резко прервал их немой диалог. — Все хорошо, — растянул Чонгук, не отводя глаз от покрасневшего Чимина. — Знакомимся. Щеки Чимина горели огнем. Он потянулся за своим стаканом, лишь бы занять руки. — Как вы познакомились? — продолжил Чонгук, наклонившись вперед за чашкой. Его взгляд скользнул по опущенным глазам Чимина, по длинным ресницам, по разбитой губе. Внезапно, с неумолимой ясностью, в его памяти всплыл совсем другой образ: чёрный шёлк, те же губы, полуоткрытые, испачканные его спермой, тёплой и вязкой, капающей на кожу. Жаркая волна возбуждения медленно просочилась вниз. Он едва сдержал лёгкий вздох. — Эм, на реке Хан. Мы ст... мы вместе бегали, — быстро, почти сбивчиво сказал Тэхён, бросив быстрый взгляд на Чимина. Чимин молча кивнул, уставившись на свои руки. Чонгук медленно наблюдал за этой картиной. «Бегали?» — мысленно повторил он за Тэхёном, и его внутренний голос звучал ледяным сарказмом. Ладно. Допустим, бегали. Его взгляд, тяжёлый и неотрывный, снова упёрся в Чимина. Но что блять с его лицом? И главное… схуя ли он в твоей одежде, хён? Мысли, быстрые и ядовитые, подкидывали ему версии одна за другой. Самые грязные, самые очевидные. И ни одна из этих версий не нравилась ему. Ни одна не укладывалась в то, кем он знал Тэхёна. Все внутри Чонгука кричало протестом. Его пальцы так вцепились в деревянную ручку кресла, что суставы побелели, а в ушах зазвенело от напряжения. Неужели Тэхён?... Нет. Он отбросил эту мысль, как раскаленный уголь. Он знал своего хена. Это был не его стиль. Никогда. Тэхён был… правильным. Слишком правильным. Использовать кого-то, тем более того, кто выглядит как побитый щенок? Нет. Такой цинизм был чужд самой сути Тэхёна. Но что тогда? Тишина в комнате гудела, наполненная невысказанным вопросом, который висел между ними тремя, тяжелый, как гильотина. — Я наверное пойду, — тихо, но четко произнес Чимин, поднимаясь. Ему казалось, он задохнется, если проведет здесь еще секунду. — Мне очень было приятно с вами познакомиться. Он посмотрел на Тэхёна с немой благодарностью и извинением. — Уже? — грустно, с искренним сожалением переспросил Тэхён. — Ну ладно… эм, я вызову тебе такси. — Я отвезу, — перебивая его, произнес Чонгук. Фраза повисла в воздухе. Тэхён и Чимин оба посмотрели на него с одинаковым, немым удивлением. — Эм… не нужно, спасибо, Чонгук-ним, — запинаясь, сказал Чимин, поднимаясь. Его ноги дрожали. — Я доеду сам. Чонгук тоже поднялся. Его движения были плавными, полными скрытой силы. Он был теперь ближе, и Чимин почувствовал его запах отчетливее — дорогой парфюм с нотами сандала и бергамота, и под ним что-то теплое, чисто мужское. — Мне все равно по пути, — сказал он, уже надевая куртку. — Я на машине, так что удобно. Иди, одевайся. «Быть может, так и правда будет лучше», — подумал Чимин. — Спасибо вам, — он слегка поклонился и направился за своей одеждой. Чонгук лишь кивнул. Тэхён провожал Чимина взглядом, пока тот скрылся в ванной. Потом медленно повернулся к Чонгуку. — Зачем ты вызвался его отвезти? Мы с тобой даже еще не поговорили. — спросил он немного озадаченно. Чонгук, поправляя куртку, лишь поднял бровь. — Я вспомнил что мне нужно кое-куда заскочить и как раз отвезу твоего гостя. Разве не правильно? Ты же всегда учил меня хорошим манерам, хен. — Его голос был сладким. — Мы же можем поговорить позже. Тэхён слегка нахмурился. Сладковатый тон Чонгука прозвучал для него чуть более натянуто, чем обычно, но он списал это на досаду из-за забытой встречи. — Конечно, можем поговорить позже. Просто убедись, что он доедет хорошо. Он… не в лучшей форме, — сказал Тэхён, кивнув в сторону ванной комнаты. — О, я буду образцом предупредительности, — отозвался Чонгук, и в его глазах на миг мелькнуло что-то острое, быстрое, как вспышка лезвия. Он повернулся к окну, сделав вид, что разглядывает город, дав Тэхёну понять, что разговор окончен. Чимин вышел, закутанный в свою свежую одежду. Он нервно переминался с ноги на ногу, избегая смотреть в глаза Чонгуку. — Всё, я готов. — Отлично. — Чонгук мгновенно преобразился. Его поза стала более открытой, а взгляд, когда он повернулся к Чимину, хоть и оставался невероятно интенсивным, приобрел оттенок деловой вежливости. — Поехали. Тэхён задержал Чимина у порога, мягко положив руку ему на плечо. — Было очень приятно познакомиться, — сказал он тихо. — И мне было приятно. Спасибо вам за всё. — ответил Чимин, слегка смущаясь. Чонгук наблюдал за этой сценой, прислонившись к косяку. Его лицо было неподвижным, лишь тонкая мышца на скуле напряглась и дернулась. Он ловил каждую деталь: как Чимин чуть склонил голову, как рука Тэхёна лежала на его плече — тяжело, по-свойски. Эта тихая, тёплая атмосфера между ними казалась ему сейчас слишком доверительной. Они молча спустились на лифте и вышли на подземную парковку. Прохладный, пахнущий бетоном и бензином воздух ударил Чимина в лицо. Чонгук уверенной походкой направился к одиноко стоящему автомобилю. Это был Porsche Carrera GT. Не просто черный, а глянцево-ночной, поглощающий скучный свет парковочных фонарей, как черная дыра. Линии кузова были агрессивными, идеальными, смертоносными. Машина, как и ее владелец, дышала непомерной стоимостью, мощью и абсолютным превосходством. Чонгук нажал на брелок, и тихий, но властный щелчок открыл пассажирскую дверь. Он не стал что-то говорить, не сделал галантного жеста — он просто откинул дверь и посмотрел на Чимина, всем своим видом показывая: «Залезай». Он видел, как парень нервничает, как его глаза широко раскрылись при виде автомобиля, и это его забавляло. Чимин, чувствуя себя не в своей тарелке, скользнул на кожаное сиденье. Салон пах дорогой кожей, холодным металлом и едва уловимым ароматом — тем же, что исходил от самого Чонгука, смесью парфюма и чего-то опасного. Чонгук сел за руль, закрыл дверь, и в салоне воцарилась тишина, которую нарушал лишь тихий электронный гул систем. Двигатель ожил с низким, ворчливым, хищным рычанием, от которого задрожала не только машина, но, казалось, и воздух вокруг. Затем Чонгук повернулся к Чимину. Его профиль в полумраке казался вырезанным из камня. Он улыбнулся, посмотрев прямо в испуганные глаза Чимина, и заговорил тише гула мотора — но так, что каждое слово повисло в воздухе. — Да расслабься уже, — добавил он низко и с нарочитым смешком. — Сегодня я тебя не съем. Честное слово. Широкая, беспечная улыбка расплылась по его лицу, делая угрозу похожей на плохую, но увлекательную шутку. С этими словами он плавно тронулся с места, и черный силуэт суперкара бесшумно растворился в темном тоннеле выезда, оставив позади лишь эхо своих слов и запах сожженного асфальта. ​