MIASMA

Машина катилась в сумраке. Чонгук чувствовал его слева — чужое тело, чужую тяжесть. Пальцы лежали на руле лениво, но взгляд, скользнувший к пассажиру, был острым как лезвие. — Почему на тебе была одежда Тэхена? — его собственный голос прозвучал в салоне ровно, почти плоско, но внутри, в глубине, где дремало чудовище, что-то шевельнулось. Чимин оцепенел. Он не ответил сразу, и эта задержка была красноречивее любых слов. Он уставился вперед, будто пытаясь разглядеть в сгущающихся сумерках ответ, а потом повернулся. Его глаза встретились с взглядом Чонгука — и в них промелькнуло что-то вязкое, похожее на стыд, смешанный с усталостью. — Моя одежда была грязной, он предложил постирать, — прозвучало наконец, с усилием, с попыткой вложить в фразу уверенность, которая рассыпалась на полуслове. Чонгук мимолетно скользнул по нему взглядом и вернул глаза к дороге. Вопрос висел в воздухе, не отпуская. — Почему она была грязной? — настаивал он, и его голос приобрел ту самую легкую, опасную монотонность, за которой обычно пряталась стальная воля. Он видел, как Чимин медленно поворачивается к нему. Видел, как тот замирает, пытаясь прочитать в его профиле, в сжатой линии губ, чего же от него хотят услышать. Видимо, решил, что врать смысла нет. — Я упал, — выдохнул Чимин. — Садины на лице из-за этого? — уточнил он, и его голос стал чуть ниже, чуть мягче, что было опаснее любой грубости. — Нет, — Чимин резко отвернулся к окну, и этот жест — жест побега, сокрытия — взбеленил чудовище внутри Чонгука сильнее. — Кто это сделал? Пауза затянулась. Чимин замялся. — Один парень. Мы ходим в одну группу по танцам. Чонгук бросил на него взгляд — быстрый, оценивающий, сканирующий. Он видел не просто человека, он видел жертву. И этот образ, наложившись на какие-то глухие, закопанные в себе обломки его собственных воспоминаний, вызвал прилив странной, леденящей ярости. — Забавно, — усмехнулся Чимин, и в этой усмешке была горечь самоуничижения. — До недавнего времени я его вообще не замечал, а оказывается, мы уже несколько месяцев ходили на уроки одновременно. Чонгук слушал, ведя машину по незнакомой даже ему дороге. Он свернул сюда на автомате, уводя их куда-то подальше от огней, от людей, в темноту, которая казалась ему сейчас гораздо честнее. Взгляд его возвращался к Чимину, к его профилю, на котором теперь читалась откровенная грусть, опустошение. И в этот момент вопрос родился сам собой, вырвался наружу, облеченный в легкую, почти беззаботную интонацию, контраст которой с сутью была чудовищной. — Хочешь, я его убью? — спросил Чонгук, и уголок его губ дрогнул в подобии улыбки. Эффект был мгновенным. Чимин резко дернулся, повернулся к нему всем корпусом, глаза расширились, наполнившись чистым ужасом. «Что за хуйня?» — кричало все его тело. — Что? — прошептал он вслух, надеясь, что ослышался. Чонгук встретил его взгляд в упор. В свои собственных глазах он чувствовал пустоту — ту самую, в которой удобно прятаться. — Просто шутка, — сказал он наконец, и на этот раз улыбка стала чуть шире, чуть естественнее, фирменной, но оттого не менее нечитаемой. Чимин отвернулся, уткнулся лбом в прохладное стекло. «Где мы? Что это за дорога?» — метались его мысли. Но Чонгук слышал только пульсацию в собственных ушах и тишину, в которую пали его слова. И тогда, сквозь эту тишину, тонко, едва слышно, но с четкостью лезвия: — Хочу. Чимин не смотрел на него. Он просто бросил это в пространство машины. В пространство между ними. Чонгук услышал. Услышал не просьбу — признание. Признание в собственной слабости. В боли. В желании мести, которое так знакомо ему самому. Больше они не говорили. Чонгук повернул руль, вывел машину на знакомую дорогу, к огням общежития. Подъехали. — Спасибо вам, Чонгук-ним. — Не стоит, — он улыбнулся, и в этот момент поймал его взгляд, удержал. — Твоя компания мне приятна. Он бросил эту фразу небрежно, но вложил в нее всю ту нечитаемую смесь интереса, болезненного узнавания и темного любопытства, что клокотала в нëм с момента того вопроса об одежде. Он видел, как Чимин смотрит на него, видит «чертей» в его глазах. И видел, как, несмотря на это, тот мысленно отмечает: «Какой же он, сука, красивый». Этот немой внутренний вздох Чимина был для него яснее любых слов. — До свидания. — До встречи. Чимин вышел, подошел ко входу, обернулся. Только тогда Чонгук тронул с места, позволив машине плавно раствориться в ночи. В салоне, пропитавшись чужим волнением, он выдохнул. Мысли образовывали в сознании холодный, просчитанный план. Его пальцы простучали ритм по рулю. Что это было? Игра? Спонтанный порыв? Или пробуждение чего-то старого, какого-то спящего дракона, узнавшего в боли другого отголосок своей собственной, давно закопанной раны? Он не знал. Знал только, что компания Чимина действительно была ему странно приятна. Как приятна бывает близость того, кто тоже носит в себе невидимых чудовищ.

✗ ✗ ✗

Стук вырвал Юнги из дремы, будто кто-то приложился лбом к барабанной перепонке. Тяжелый, настойчивый, с хрипотцой и матом, от которого стены, казалось, покрылись липким налетом. — Открывай, я сказал! Открывай, сученыш! Он лежал, уставившись в потолок, где трещина в штукатурке напоминала реку. Тело отказывалось подчиняться, налитое свинцом — знакомая, до тошноты привычная реакция. Голос за дверью был старше самого Юнги, он въелся в его память раньше, чем первые слова, пропитал страхом каждую клетку. Медленно, будто через силу переставляя чужие ноги, он поднялся. Пальцы скользнули по холодному металлу замка, щелчок показался оглушительным. — Что тебе нужно? — спросил он. Голос прозвучал чужеродно спокойно, будто он наблюдал за собой со стороны. — Какого хрена так долго?! Дверь распахнулась от толчка, и чужое тело с запахом перегара и немытой кожи ввалилось внутрь, сметая своим напором воздух. Крупная рука оттолкнула Юнги с прохода, даже не глядя на него. — Я спал. Мне завтра рано вставать, — тихо, почти шепотом, сказал он, но слова утонули в гулкой тишине комнаты. — Спал он! — Отец сплюнул на пол, не оборачиваясь. — Бездарность. Вот и пожинаешь плоды своего существования. Весь в мать — такая же никчемная порода. Юнги смотрел на его спину, на широкие, сутулые плечи, и в который раз задавал себе один и тот же вопрос, на который никогда не находил ответа. Как можно ненавидеть собственное продолжение? Выдавливать эту ненависть с каждым вздохом, с каждым движением, будто ребенок был лишней вещью, которую забыли вынести на помойку. — Зачем ты пришел? — спросил он снова, но в голосе уже прорезалась стальная нота. — Твоя тупая мать выставила меня! — рявкнул мужчина, швырнув ключи на тумбочку. Они звякнули, как кандалы. — Может, если бы ты перестал проигрывать все деньги подчистую, этого бы не случилось, — слова сорвались сами собой, горькие, как табак на языке. Юнги даже не увидел движения. Просто взрывная волна — короткий, хлесткий удар, от которого голова дернулась вбок, а щеку обожгло, словно раскаленным железом. — Заткнись, щенок! — прорычал отец, нависая над ним. — Не смей так говорить с отцом. Юнги прижал ладонь к горящему месту, чувствуя, как под пальцами набухает жар. Скула пульсировала в такт сердцу. Отец уже не смотрел на него — он направился в комнату, на ходу стягивая через голову куртку. Та упала на пол, комком старой кожи. — Поживу у тебя, — бросил он, даже не обернувшись. — Пусть эта дрянь теперь походит, поплачет. Начнет умолять вернуться — еще посмотрю. Мужчина рухнул на кровать, и пружины жалобно скрипнули под его весом. Он утробно крякнул, устраиваясь поудобнее, уткнувшись лицом в подушку, которую Юнги каждый вечер взбивал, вдыхая запах собственного дома. Юнги стоял в дверном проеме и смотрел, как его любимая подушка медленно впитывает чужую слюну, как сминается ткань наволочки под небритым подбородком. В груди что-то оборвалось, глухо и безнадежно. Он молча развернулся и пошел к окну. Первая сигарета обожгла горло — он затянулся глубоко, до рези в легких. За ней пришла вторая. Пальцы, державшие фильтр, дрожали. Он стоял, прижимая ладонь к пылающей щеке, и смотрел на серый, подсвеченный городскими огнями рассвет. И мечтал только об одном: чтобы животное, которое сейчас храпело на его постели, просто испарилось. Растворилось в утреннем тумане, оставив после себя только мокрое пятно на подушке.​