MIASMA

Он стоял у края бесконечного людского потока, и стаканчик в его руках давно остыл. Юнги помешивал его механически, невидящим взглядом скользя по лицам, которые сливались в одно размытое пятно. Он не слышал шагов. Он почувствовал их кожей — особую вибрацию воздуха, которая менялась всегда, когда этот человек приближался. — Что за красавчик стоит совсем один? Голос ворвался в его сознание мягко, с той особенной интонацией, от которой пальцы на мгновение перестали сжимать стаканчик. Юнги повернул голову, и сердце пропустило удар, болезненно и сладко застряв где-то в горле. Хосок. Его любовь. Первая. И единственная. Та, о которой он не смел даже думать вслух, потому что боялся спугнуть, развеять, как утренний туман. Юнги почувствовал, как уголки его губ дрогнули в улыбке — той самой, которую он берег только для него. Тепло разлилось по груди, когда Хосок наклонился и их губы встретились в коротком, но таком родном поцелуе. — Ты выглядишь уставшим, — прошептал Хосок, и его дыхание коснулось щеки. Юнги только устало хмыкнул, чувствуя, как воздух выходит из легких коротким, сдавленным звуком. Он не мог говорить. Не мог объяснить, что ночь была бесконечной, а мысли — липкими, как паутина. Отец снова напился. И Юнги снова не спал, считая трещины на потолке. — Отец еще не уехал? — голос Хосока был тихим, и в нем звучала та особая забота, от которой всё внутри сжималось в тугой узел. Руки Хосока обвили его, притягивая ближе, и Юнги уткнулся носом в плечо. От Хосока пахло цитрусами, прохладой утра и чем-то еще — родным, домашним, тем, от чего хотелось плакать. Он выдохнул, чувствуя, как напряжение начинает отпускать, как внутри кто-то невидимый включает обогреватель, разгоняя ледяную дрожь, которая жила в нем последние дни. — Нет, — выдохнул он в ткань куртки, и слово вышло хриплым, сломанным. — Еще нет. Он прижался сильнее, вцепившись пальцами в спину Хосока, и зажмурил глаза. Мир сузился до этой точки — до тепла чужого тела, до ритма чужого сердца под ухом. Он хотел остаться здесь навсегда, раствориться в этом моменте, стать частью этого утра, этого запаха, этого человека. Рука Хосока скользнула по его спине, поглаживая, успокаивая, и от каждого прикосновения по позвоночнику пробегали мурашки. Юнги чувствовал, как внутри него что-то оттаивает. Медленно. Болезненно. Как лед на весеннем солнце. — Пойдем, кроха, — голос Хосока был ласковым, чуть хриплым от утренней прохлады. — Иначе профессор Чхве не допустит до аудитории. Он поцеловал макушку Юнги, и от этого простого жеста по телу пробежала дрожь от переполняющей нежности. — Кстати, — добавил Хосок, и в его голосе послышалась легкая неуверенность, та особенная интонация, от которой Юнги затаил дыхание. — Юнги… Ты можешь жить у меня. Пока твой отец не съедет. Или остаться у меня насовсем. Юнги медленно поднял голову. Он смотрел в любимые глаза, в которых отражалось все небо этого хмурого утра, и чувствовал, как воздух застревает в легких. Момент определенно стоил того, чтобы остаться в нем навсегда. Застыть, как янтарь, сохранить это мгновение, этот взгляд, это предложение, которое переворачивало всё с ног на голову. Его пальцы дрогнули. Он провел большим пальцем по скуле Хосока, изучая знакомые черты, и в горле встал ком — твердый, болезненный. — Я не могу, — выдохнул он, и голос его дрогнул. — Я не могу позволить ему выставить меня из моей же квартиры. — Он сглотнул, чувствуя, как по спине пробегает холодный пот. — Иначе больше никогда не смогу себя уважать. Юнги сделал паузу, собираясь с мыслями, ощущая, как внутри него закипает знакомая ярость — та, что грела его ночами, не давая сломаться. — Я выставлю его сам, — добавил он, и голос его окреп, наполняясь той стальной уверенностью, которая, казалось, была утрачена навсегда. — Сам. Хосок улыбнулся. Уголки его губ поднялись в мягкой, теплой улыбке, от которой внутри Юнги разлилось что-то светлое, почти забытое. — Хорошо, — сказал он, и его голос был полон той безоговорочной веры, которую Юнги так отчаянно хотел сохранить. Он наклонился и чмокнул носик Юнги — легко, игриво, как будто они были подростками, без груза проблем за плечами. Хосок взял его ладонь. Пальцы переплелись — теплые, сухие, уверенные. Юнги почувствовал, как по руке пробегает электрический разряд, и позволил увести себя в поток людей. Они шли по университетским коридорам, и Юнги смотрел на их сцепленные руки. Его пальцы дрожали, но он не отпускал. Не мог. Он впитывал каждое мгновение этого короткого пути, чувствуя, как тепло Хосока перетекает в него, согревая изнутри. В аудитории профессор Чхве уже стоял у доски, и его взгляд скользнул по опоздавшим с привычным неодобрением. Но Юнги не смотрел на профессора. Он смотрел на Хосока, который отпустил его руку и занял место рядом. Юнги сел, чувствуя, как под ребрами снова разгорается знакомое тепло. Он перевел взгляд на Хосока. Тот что-то писал в тетради, сосредоточенно хмурясь, и в луче утреннего света, пробивающегося сквозь грязное окно, он казался нереальным. Призраком. Сном, который может развеяться в любую секунду. Юнги закрыл глаза на мгновение. Вдохнул. Выдохнул. Запах цитрусов и утренней прохлады все еще витал вокруг, смешиваясь с меловой пылью. «Я выстою, — подумал он, открывая глаза. — Ради этого момента. Ради него». Он не знал, что будет завтра. Он не знал, как выставит отца. Но сейчас, в этом зале, держа в поле зрения профиль Хосока, Юнги чувствовал себя живым. И это было важнее всего.

✗ ✗ ✗

Тэхен, Джин и Намджун запустили лайв. Экран смартфона, установленный на штативе, светился в полумраке комнаты, транслируя их лица в миллионы окон по всему миру. Для «Лун» — фанатов, которые сейчас заливали комментарии разноцветными эмоджи, — это была встреча с кумирами. Для троих в кадре — обычный ужин с обязательной болтовней. Намджун по-хозяйски окинул взглядом разложенную на столе еду. Его губы, обычно плотно сжатые в серьезной задумчивости, сейчас были расслаблены, но во взгляде мелькнула тень озабоченности. — В гамджатане нет костей, — констатировал Намджун, словно озвучивая диагноз, и Чонгук мысленно усмехнулся: хен всегда находил повод для драмы даже в тарелке супа. Намджун отправил кусок в рот и тут же скривился, будто проглотил не еду, а собственную неудачу. — Гамджатан и без картошки? — получается просто тан, — парировал Джин, сидевший справа. Он жевал методично, как делал всегда, но его голос звенел привычной насмешкой. — Обидно, — выдохнул Намджун, и в этом слове прозвучала такая неподдельная, почти детская горечь, что даже воздух в комнате на секунду стал тяжелым. Чонгук, сидевший за кадром, прижимал к ноге пакет со льдом и наблюдал за ними. Он видел, как они все играют свои роли, как «Луны» ведутся на каждое слово, и ему казалось это одновременно и восхитительным, и утомительным. Но прежде чем они успели продолжить кулинарный диспут, раздался голос, режущий слух своей возмущенной чистотой. — Вы даже не поздоровались и сразу едите! — воскликнул Тэхен, тот, что сидел слева. Он не притрагивался к еде, его глаза, широко распахнутые, смотрели на старших с укором. Джин и Намджун лишь виновато переглянулись, синхронно откладывая палочки. Намджун поднял руку, помахал в камеру, изобразив раскаяние. Джин что-то буркнул в сторону смартфона, и в его голосе послышались нотки стыда. — Здравствуйте, Луны, я Ви из Вульф, и его голос мгновенно смягчился, став теплым, обволакивающим. — Джин — RМ И тут из-за кадра донёсся голос Чонгука — мягкий, чуть сонный, словно он только что проснулся, а не сидел здесь все это время, наблюдая: — Здравствуйте, я Чонгук. Тэхен, не оборачиваясь, поднял руку, словно останавливая невидимого собеседника, и заговорил быстро, заведомо объясняя: — Чонгуку сказали приложить лед. Его голос звучал как извинение, как предупреждение для зрителей, чтобы те не волновались. В этом жесте чувствовалась привычная забота. — Рис другой, — снова подал голос Намджун, возвращаясь к еде, словно пытаясь спрятаться за этим банальным наблюдением от нарастающего чувства неловкости. — Да, рис нормальный, — подтвердил Джин, но тут же его лицо исказила гримаса, — а вот говяжьи ребра… не тот вкус, который мы обычно ожидаем. — И картошки нет, — тоскливо добавил Намджун, вновь возвращаясь к своей больной теме. — Грустно. Чонгук смотрел, как Тэхен, проигнорировав их жалобы, уставился на него. Его глаза, казалось, видели то, что скрыто от других. Чонгук поймал этот взгляд и почувствовал, как по спине пробежал холодный пот. — Чонгук, поздоровайся и давай к нам. Когда его позвали, он на секунду задержался, проверяя свое отражение в темном экране телефона. Идеально. Расслабленные плечи, мягкий взгляд, чуть сонная улыбка. Раздались шорохи и он вошел в кадр, быстро помахал — отрепетированный жест, — и тут же его внимание переключилось на стол. Коробки с едой. Рис. Мясо. Пахло кунжутным маслом и соевым соусом. Его ноздри едва заметно расширились, втягивая аромат. Он почти забыл о хенах, почти забыл о камере. — Чонгук, поставь сюда всю коробку. — Это же мясо, — донёсся чей-то непонимающий голос, но Чонгук не сразу понял, чей. Он был слишком занят запахом. — Нет, это рис. — в голосе Намджуна прозвучала стальная нотка, не терпящая возражений. — А риса нет. — Вон та коробка, чувак. — Аааа… Чонгук наконец нашел нужную коробку и сел, погружаясь в процесс. В тишине, воцарившейся над тарелками, Намджун вдруг подался вперед, к камере, и на его лице появилась застенчивая улыбка, которая всегда предвещала что-то личное. — Ребят, я подстригся. Он провел рукой по волосам, и Чонгук на мгновение поднял глаза. — Потому что сам так захотел, — продолжал Намджун, глядя прямо в объектив. — Это шаг назад, ради двух шагов вперед. Я срезал поврежденные кончики волос. Думаю, к концу года смогу сделать завивку. Подождите немного. Чонгук краем глаза видел, как беснуются комментарии. «Луны» осыпали Намджуна комплиментами, говорили, что ждут не дождутся увидеть его с завивкой. Чонгук мысленно усмехнулся. Завивка. Какая глупость. Он представил, как Намджун будет сидеть в кресле, терпеливо снося химическую обработку, и эта картина показалась ему почти нелепой. Намджун, насладившись моментом, откинулся на спинку и, переведя дух, обвел взглядом мемберов. — Ну а в целом как вы поживаете? — Мы видимся каждый день, хен, — ответил Чонгук чуть раздраженно, будто Намджун спросил самую тупую вещь на свете. Он снова отправил в рот кусок мяса, чувствуя, как по языку разливается соленый, дымный вкус. Намджун лишь вздохнул, и в этом вздохе было столько усталости, что Чонгук на мгновение прикусил язык. — Ну, да блин, — почти умоляюще продолжил Намджун, — ну мы же в эфире. Расскажите тем, кто нас смотрит, как вы поживаете. — Я в этом месяце был страшно занят, — сухо сказал Джин, не поднимая глаз от тарелки. Его голос звучал как напоминание о той реальности, которая была за пределами этой комнаты, где их жизни — это бесконечная беготня. — Даа, — подтвердил Тэхен, но в его голосе не было сочувствия. Скорее, констатация факта. — Да, я знаю, что Сокджин-хен и Тэхен были очень заняты, — пробормотал Намджун, делая пометку в своей памяти. Чонгук тем временем полностью ушел в еду. Он не слушал их пустые разговоры, эти слова, которые были нужны не им, а экрану, который поглощал их жизни. Он чувствовал, как мясо тает на языке, как рис рассыпается под зубами. Это было почти медитативно. — Ты тоже был занят? — спросил Джин, обращаясь к Тэхену. Тот кивнул, его лицо оставалось невозмутимым. — Да, у меня были съемки рекламы. — Я отдыхал один, — пожаловался Джин, и в его голосе прозвучала странная, почти детская обида. — Но может, два дня. — Серьезно? — удивился Намджун, и Чонгук краем глаза заметил, как брови хена поползли вверх. — Вы что, по двадцать реклам за раз снимаете? Чонгук наконец поднял глаза, посмотрев на Джина. В его взгляде мелькнула тень интереса. — Я тут где-то слышал, что Намджун купил карточек покемонов на триллион вон, — сказал Джин, и в его голосе зазвенела та самая, знакомая всем колкая насмешка. Его губы скривились в улыбке, которая выглядела безобидной, но в воздухе повисло напряжение. Чонгук почувствовал, как Тэхен зашевелился рядом с ним. — Ничего себе, — подхватил Тэхен, и Чонгук увидел, как на его лице расцвела хитрая улыбка. — А я слышал, что Намджун открыл отель в Пусане. Намджун опешил. Его лицо на мгновение стало белым, потом залилось краской. Он засмеялся — неловко, глупо, как человек, который попал в западню и не знает, как из нее выбраться. Чонгук смотрел, как хен судорожно проводит рукой по волосам, как его пальцы слегка дрожат. Он даже вставил пару реплик — ровно столько, чтобы сохранить образ милого, озорного макнэ, который подкалывает старшего хена. — Ну если Намджун-хен продаст свои карточки, — вставил Чонгук, и его голос звучал легко, игриво, с той самой интонацией, от которой фанаты писали «Чонгук такой забавный!», — то сможет купить весь Пусан. И все самые лучшие отели Кореи. Он смотрел, как Намджун краснеет. Как тот попытался засмеяться в ответ, но смех получился нервным, дерганным. — Вы говорите такие вещи, — проговорил Намджун, и Чонгук услышал в его голосе растерянность, смешанную с испугом. — Что за чертовщина? За кого вы меня пр… эйй… Чонгук улыбнулся в ответ ослепительно. Идеальная маска. — Намджун у нас реально крутой, — сказал Джин, и его голос был неожиданно серьезным. В нем не было насмешки, только факт. Но Чонгук знал, что это часть игры. Они вечно любили подкалывать Намджуна, вгонять того в краску. Но в итоге, все что осталось от лайва, — это звук: влажный, чавкающий, непрерывный. Чонгук смотрит на них — на хенов, жующих, глотающих, двигающих челюстями в такт каким-то пустым словам. Их рты открываются и закрываются, как у карпов, выброшенных на берег. Он видит кусочки мяса, мелькающие между зубов Джина, влажный блеск слюны на губах Намджуна, то, как Тэхен облизывает жир с пальцев — медленно, неосознанно, почти похотливо. В горле встает тошнота, но он улыбается. Чонгук подносит палочки ко рту, чувствуя, как они скользят в пальцах — жирные, липкие. Он жует, но вкуса больше нет. Он сглатывает. Перед глазами — Чимин. Черт. Снова Чимин сидит напротив, в этой огромной футболке, с разбитой губой, и он такой невинный, с этим своим взглядом. Чонгук смотрит на его кадык, который двигается, когда тот проглатывает воду. Почему ты не закрываешься, Чимин? Ты провоцируешь. Снова провоцируешь. Внутри разливается липкое, горячее. Но сейчас он ничего не может сделать, потому что они сидят здесь, под этой проклятой камерой, и улыбаются. Все улыбаются. Теплые улыбки от которых можно ослепнуть. Но под веками пульсирует другое. Он вспоминает его губы. Они влажные. Он хочет вонзить в них зубы. Хочет увидеть кровь, смешанную с этой слюной, и почувствовать вкус соли. Он сжимает палочки так, что они впиваются в подушечки пальцев — легкая боль, почти приятная. Она отрезвляет. На секунду. Он представляет, как сдирает с него футболку — грубо, почти с рывком, как обнажает влажную, дрожащую кожу, как проводит языком по ключицам, оставляя мокрые следы, как прикусывает плечо так, что остаются темные пятна — его метки. Чонгук открыл глаза и улыбнулся в камеру — ослепительно, тепло, с легким румянцем на щеках, будто только что думал о чем-то невинном, вроде завтрашней репетиции. Его пальцы под столом сжались в кулак, ногти впились в ладонь, но лицо оставалось мягким, ангельским. — Луны, спасибо, что были с нами сегодня. Я вас так люблю. До встречи! Слова вылетели легко, почти на автомате — отрепетированная нежность, которую он научился включать по щелчку. Но внутри, под этой теплой улыбкой, пульсировало совсем другое. Когда красный огонек записи погас, Чонгук первым поднялся из-за стола. Движение вышло резким, почти дерганым — ножка кресла скрипнула по полу, но он уже не обращал на это внимания. Схватил коробку с остатками мяса, поднес к лицу, вдохнул жирный, пряный запах, пропитанный кунжутным маслом и чесноком. Прикрыл глаза на секунду. Его губы дрогнули в легкой улыбке. — Чонгук, ты куда? — голос Джина прозвучал устало, с той особенной интонацией, которая появлялась у хена в конце долгого дня. — В душ, хен, — ответил он, не оборачиваясь. — Завтра репетиция. Он вышел из комнаты, и его лицо сразу изменилось. Стало плоским, бесстрастным. Стеклянные глаза смотрели в никуда.