MIASMA

Сна нет. Сука. Он лежал в своей кровати, и тишина давила на уши. Чонгук провел ладонью по лицу, чувствуя, как под пальцами пульсирует усталость — та самая, что селится в костях после бессонных ночей, когда закрываешь глаза и видишь только одно лицо. Его губы скривились в подобии усмешки, когда он поймал себя на мысли, что даже сейчас, когда его мозг должен был уже отключиться, он все равно перематывает пленку, прокручивая задницу Чимина в замедленной съемке, смакуя каждый изгиб. Мысль приходит резкая, но в ней есть спасение... Ведь можно побегать? Ладно, похуй. Он взял телефон, и его пальцы застыли на секунду над экраном, прежде чем набрать короткое сообщение для сторис. «Догонишь — получишь селку», — текст вышел наглым, игривым, с той долей вызова, которую он так любил. Чонгук ухмыльнулся самому себе, и в этой ухмылке промелькнуло что-то почти мальчишеское, но глаза остались холодными. Бегать от кого-то всегда интереснее, чем просто бежать в никуда — так он думал, когда натягивал шапку на еще мокрые волосы. Наушники в уши, маска, пачка сигарет в кармане, и он выдохнул, впуская в себя предвкушение движения. Он выбегает в ночь, и ветер врезается в лицо, сдирая остатки дремоты. Асфальт под ногами влажный, скользкий — он почти чувствует, как каждая ступня всасывает в себя грязь города, чужую слюну, чужую кровь. Шаг, еще шаг — тело работает само и это единственное, что осталось от него настоящего: ритм, пульс, движение. Но мысли не отстают — они идут за ним по пятам, дышат в затылок, и в ушах, сквозь музыку, он слышит, как они возвращаются к Чимину. К его губам. К его нежной коже. К его прикрытым глазам обещающим абсолютную податливость... Встреча с Лунами на периферии зрения вырывает его из омута. Они — пятна света, крики, размазанные по ночи. Они пытаются угадать его, а он ухмыляется под маской, чувствуя себя богом, которому поклоняются идиоты. Он не сбавляет шага, и на губах проступает тень настоящей усмешки — той, что пахнет табаком и цинизмом. Возвращаясь уже к дому, он притормозил. Оставаясь в тени здания, он затянулся, и дым смешивался с потом на его шее, стекающим за воротник толстовки. Чонгук смотрел на толпу, ожидавшую его, и где-то в груди пульсировало раздражение. Губы подрагивали, когда он выпускал очередную струю дыма, размышляя, на что, черт возьми, рассчитывают эти женщины, какие идиотские иллюзии рисуют в своих головах, словно в дерьмовых дорамах. Пальцы сжали пачку сигарет так, что картон хрустнул, и он медленно развернулся, чувствуя, как по спине пробегает холодная дрожь отвращения. Каждый шаг в противоположную сторону был шагом от этого приторного безумия, от назойливых голосов, от мира, который требовал его улыбки, но не давал воздуха. В ушах все еще звучала музыка, но сознание уже отключило ее, заменив навязчивым эхом другого ритма — тяжелого дыхания, шороха простыней, его голоса. Чонгук тряхнул головой, прогоняя образ, и его челюсть сжалась, когда он вспомнил, ради чего бегал, ради чего пытался продышаться, разгрузить голову от этих бесконечных, липких мыслей о чужой заднице. Но сейчас даже усталость с раздрожением не могли заглушить образы. Он выкурил третью сигарету, стоя в каком-то переулке, и дым смешивался с его дыханием, создавая призрачную пелену перед глазами. Заметив знакомый комплекс, он отправился внутрь, в лифт, на 33 этаж. Он стоял перед дверью брата и давил на звонок, и за каждым нажатием в это мгновение он слышал собственный пульс. Когда дверь наконец распахнулась и знакомое лицо мелькнуло в проеме, Чонгук перешагнул порог, даже не глядя на брата, и воздух квартиры — теплый, с запахом готовящейся еды — ударил в лицо контрастом с уличным холодом. Он чувствовал, как его мышцы все еще напряжены, как плечи сведены, как в груди тлеет злость, которую он пытался погасить сигаретами, но они только раздували огонь. — Здаров, хен, я у тебя перекантуюсь сегодня, — сказал он, и его голос прозвучал глухо, без вопросительных ноток, просто констатация факта. Он вошел внутрь, стянул маску и шапку, и под тусклым светом коридора его лицо казалось уставшим. Он провел рукой по волосам, распутывая их. — Эм, конечно, ты в порядке? — брат смотрел на него с тревогой, и его рука уже потянулась, чтобы коснуться плеча, но Чонгук отстранился, делая шаг вглубь комнаты. — Нет, ебаные недоразумения поджидают меня толпой у дома, — Чонгук хмыкнул, и в этом звуке было столько горечи, что воздух вокруг, казалось, стал тяжелее. — Нахуй его. Нужен новый дом, и чтоб ни одна тварь не прознала, где он. Он развалился на диване, и мягкость обивки под его телом казалась обманчивой, как обещание покоя, которое никогда не наступает. Чонгук закрыл глаза на мгновение, но перед внутренним взором вспыхнул образ Чимина — его разбитое лицо, его голос, который шептал «хочу», — и от этого стало муторно. Чонгук открыл глаза, уставился в потолок, и каждый мускул его лица застыл в напряжении. — Что-нибудь есть нюхнуть? — спокойно спросил Чонгук. — Нет, после того случая больше нет. Я завязал, — голос брата прозвучал твердо, но в нем слышалась усталость, которая никак не проходит. Чонгук поднял голову, и его тяжелый взгляд вонзился в брата. Он знал эту историю, он видел, как это ломало хена, знал, что за этим стоит. Он заговорил, и его голос стал тише, проникновеннее, с нотками усталой мудрости: — Чонхен, она знала, на что шла. Ты не должен себя винить. Брат окинул его взглядом, тяжело выдохнул и отвернулся, словно не выдерживая этого прямого взгляда, в котором было слишком много правды. — В любом случае, я завязал, — устало произнес он, и в его голосе слышалась окончательность, которая не оставляла места для споров. — Как знаешь, — хмыкнул Чонгук, отворачиваясь и вглядываясь в темноту коридора, где уже начинал угадываться свет кухни. Он встал, и его движения были немного резкими, когда он направился к кухне, чувствуя, как ноги наливаются тяжестью, как пульсирует в висках. — Пожрать есть? — бросил он через плечо. — Эм, да, готовил карбонару и ребрышки. Чонгук замер, и его бровь приподнялась в немом удивлении, когда он обернулся. — Серьезно? — спросил он, и в его голосе мелькнула искра настоящего интереса, такого редкого в последнее время. — Родители должны были приехать, но там какая-то хуйня с делами, сказали, на следующей неделе заедут, — быстро произнес брат, и эти слова упали между ними. Чонгук замер. Его лицо исказилось, но он быстро справился с собой. Он смотрел на брата, и в его груди боролись два чувства: обида на родителей, которые не сочли нужным позвонить, и другое, напоминающее, что он сам отрезал себя от них, не звонил, не интересовался, и теперь пожинал плоды собственной гордыни. Он быстро переключился на еду, и каждый кусок таял на языке с почти животным наслаждением — горячая паста, жир, мясо, которое разваливалось на волокна, все это затмевало горечь, оседающую где-то в груди. Пальцы испачкались в соусе, губы заблестели от жира — он облизнулся, и в этом жесте мелькнуло что-то первобытное, почти дикое. Потом душ — вода обжигает кожу, смывает пот и табачную гарь, но не смывает мысли, они остаются, въевшиеся в поры. Он стоял под струями, уткнувшись лбом в кафель, и вода хлестала по затылку, по спине, и он считал удары, пытаясь заглушить голос, который снова начинал говорить. Он вышел, насухо вытерся, упал на постель, уставившись в чужой потолок. Глаза закрылись, и он снова попытался провалиться в сон, но сон не приходил — он стоял где-то на пороге, скалился, как бездомный пес, и не пускал. Отсутствие сна казалось теперь нормой, чем-то обязательным, как утренний кофе. Чонгук лежал, прислушиваясь к собственному дыханию, к тому, как кровь гудит в ушах, и понимал, что тело предало его окончательно — оно перестало просить отдыха, перестало верить в возможность забыться. Он приподнялся на локте и вгляделся в темноту. Тишина. Он вышел из комнаты, ступая босиком по теплому полу, но каждый шаг отдавался в позвоночнике дрожью. Остановился у двери брата, прислушался. Из-за двери доносился храп — глубокий, ровный. Он постоял еще секунду, глядя на дверь и бесшумно двинулся к выходу. Стянул с вешалки чужую куртку, нашарил в кармане пачку сигарет. Дверь поддалась беззвучно, и он вышел. На улице его встретил свежий, предрассветный воздух — влажный, холодный, пахнущий сыростью. Небо над головой начало светлеть, размывая черную тушь ночи. Чонгук затянулся сигаретой, и дым смешался с утренним туманом, оседая на губах. Он стоял прислонившись спиной к холодной стене, и смотрел, как мир медленно пробуждается — зажигаются первые окна, проезжает редкая машина, где-то вдалеке заливается собака. Рассвет был красивым, но он старался не смотреть. Докурив сигарету до фильтра, он раздавил бычок ногой и сунул руки в карманы. Тело ныло, веки были тяжелыми, но он знал — если сейчас вернется, ляжет, то снова начнет смотреть в потолок и слушать, как мысли грызут изнутри. Не хотелось. Поэтому, решив, что нахуй попытки уснуть, лучше потрениться, он направился в Хайб. Ноги несли его по утренним улицам, мимо закрытых магазинов, мимо мусорных баков, из которых торчали пакеты и вытекала мутная слизь, мимо спящих домов, за стенами которых люди видели сны — сладкие, глупые, не нужные ему. Он шел, и его тень вытягивалась впереди длинным и тонким силуэтом, это напоминало ему Слендермена, он усмехнулся. Мысли о Чимине лезли в голову, как тараканы, которых не вытравить ни дымом, ни бегом, ни попытками уебаться до потери пульса. Чонгук пытался понять — ну что, блядь, в нем такого? Что именно так влечет, приковывает, заставляет возвращаться к этому образу снова и снова. Ответа не было. Были только образы — податливое тело на его собственной кровати, запрокинутая голова, тонкая шея, по которой он мог бы провести пальцами, сжимая ее до хрипа или до стона. Он подумал о том, что Чимин наверняка очаровательно плачет, по-детски, утирая свой крохотный покрасневший носик ладонью. И от этой картинки в паху становилось тесно. ХВАТИТ. Он сжал челюсть так, что зубы заскрипели. Прибавил шагу — почти побежал, пытаясь обогнать собственные мысли, но они не отставали. Они дышали в спину, и их дыхание было таким же хриплым и рваным, как его собственное. Они шептали: «Ты хочешь его сломать. Ты хочешь увидеть, как он рассыпается под тобой. Это единственное, что у тебя осталось — чужая боль вместо своей». Чонгук сплюнул на асфальт и ускорился еще, будто мог выплюнуть вместе с слюной этот голос. У здания хайба он остановился. Поднял голову — в окнах горел свет. Кто-то всегда там был. Чонгук тяжело выдохнул и присел на холодные ступеньки, достав из пачки последнюю сигарету. Он смотрел, как восходит солнце. Оно разливалось по небу оранжево-розовой гаммой, размывая серость утра, обещая новый день, новую возможность, новую надежду. Чонгук затянулся и горько усмехнулся. Какая же это ванильная хуйня. Но продолжал смотреть на просыпающийся город, чувствуя как в груди, где-то между ребер, копошилось что-то живое. Может быть, надежда. Может быть, червь. Он давно уже не различал. И тогда он сказал это. Вслух. В никуда. В утро, которое его не слышало. — Ты все равно станешь моим. Голос его прозвучал уверенно и колко, с той интонацией, с которой произносят проклятия. И в этом точно не было любви. Не было страсти. Не было ни капли нежности. Было что-то другое. Другое? Он сам не знал, как это назвать. Жажда? Обладание? Быть может, желание уничтожить? Но вдруг это просто страх? Страх, что без этого человека его собственная пустота станет окончательной. Необратимой. Он докурил сигарету, кинул окурок в лужу и поднялся. Внутри его ждал тренажерный зал, металл, запах пота и возможность на время забыться в простом, понятном ритме: «жми, тяни, дыши, не думай». Но он знал, что даже там, под штангой, в самой глубокой фазе изнеможения, он все равно будет видеть его лицо. И это было самое пиздатое проклятие из всех, что он на себя накликал. Закончив тренировку, он наконец вышел из зала, и каждое движение его тела источало нарочитую небрежность человека, который привык, что его появление само по себе — событие. Футболка прилипла к влажной спине, волосы слиплись на висках, мышцы все еще гудели от нагрузки. Он заметил ее сразу — фигуру, ссутулившуюся над экраном, и эти тонкие пальцы, выстукивающие по корпусу телефона. Картина была выверена до совершенства: ледяная королева в своем стеклянном гроте, равнодушная к этому вонючему муравейнику. Он застыл на мгновение, давая себе возможность насладиться сценой. Голос, сорвавшийся с его губ, прозвучал мягко, с едва уловимой насмешкой. — Как тебе удается с каждым днем быть еще сексуальнее? Она не подняла головы. Ни один мускул не дрогнул на ее лице, словно слова, произнесенные им, были лишь белым шумом, не заслуживающим внимания. — Привет, Чонгук. — Голос Мин Хиджин был ровным, спокойным. — Что тебе нужно? Он усмехнулся, пряча легкое раздражение за маской игривости. — Да вот проходил мимо, увидел тебя… решил поздороваться. — Его пальцы скользнули по футболке, и он чуть наклонил голову. — Кстати, я тут слышал о твоих отборах. И подумал: почему ты не зовешь меня в жюри? Тишина. Он почти слышал, как работают шестеренки в ее голове. И тогда Мин Хиджин наконец подняла голову. На мгновение, лишь на одно мгновение, ее пальцы замерли над экраном. Она смотрела на него в упор, и в ее взгляде читалась та самая расчетливая оценка, от которой по спине пробегали мурашки. — Тебе понравился кто-то из моих мальчиков? — спросила она, и голос прозвучал не вопросом, а приговором, вынесенным ещё до того, как он открыл рот. Чонгук почувствовал, как внутри него что-то сжалось. Он не ожидал. Губы его приоткрылись в немом удивлении, а взгляд стал остекленевшим на секунду, пока он переваривал услышанное. Это было не просто попадание в цель. Это был выстрел в спину. Понравился? Перед глазами рваными, грязными кадрами мелькнули обрывки: он стягивает его футболку, сминая ткань в кулаке, и резко входит, слышит этот хрип, исходящий из тела под ним, чувствует, как удовольствие накатывает волнами, небывалое, выжигающее все остальное... Он моргнул, и видение исчезло, оставив после себя только горечь на языке. — Да, — ответил он, голос прозвучал немного хрипло, лишенный привычной игры. Он понял, что проиграл и решил не продолжать эту тупость. — Понравился. Женщина склонила голову чуть вбок, и ее взгляд стал заинтересованным. В нем мелькнул живой огонек, который она тут же притушила ледяной коркой. — Кто? Чонгук ухмыльнулся. Уголки его губ дернулись в подобии улыбки, но глаза остались пустыми, отстраненными. — Неважно. Она долго смотрела на него. Сканировала каждую черточку, каждое напряжение в плечах, которое он не мог контролировать. Её взгляд вскрывал слои его защиты, сдирая их, как гнилую кожу. Она взвешивала. Обдумывала выгоду. Строила свои планы, в которых он, Чонгук, был лишь пешкой. — Хорошо, — отстраненно бросила она, и ее голос потерял всякие интонации, став монотонным. — Можешь присутствовать. Если успеешь, конечно. Он удивленно вскинул бровь. — Отбор сегодня? — Да. Через двадцать минут. В главном зале. Чонгук коротко кивнул, чувствуя, как по спине пробегает холодный пот. Его тело уже разворачивалось к выходу, ноги сами несли его в тот зал. Он не видел, как Мин Хиджин смотрела ему вслед. Не заметил, как ее губы тронула легкая улыбка. Он не думал о ней. Он думал о нем. О том, кто стал слишком важен.