Город, в котором тебя нет

Norwell. 19:36       Отогреть замерзшие руки, под кожей которых проступала тонкая сеточка синих вен, никак не удавалось. Тэхен одиноко сидел в старом вагоне тепловоза и тщетно дул на замерзшие, онемевшие пальцы. Где-то глубоко в них ворочались иглы сопротивления организма в попытках вернуть конечностям чувствительность и восстановить нормальный кровоток. Отвратительное и до тошноты мерзкое ощущение.       Огромная железная машина вгрызалась в снежную пелену. Ее рев разрывал тишину, а из пастей раструбов вырывались клубы пара вперемешку с едкой копотью. Каждым стуком колес, каждым лязгом сцепления тепловоз пробивал путь туда, откуда многие хотели бы сбежать.       За грязным стеклом, покрытым плешивым инеем, клубилась кромешная тьма. Машина давно растеряла свое тепло, утопая в снежной пустоте. Машинист, экономя солярку на обратный путь, отключил отопление в пассажирской секции - незачем тратить ценный ресурс на одного чудака, добровольно отправившегося в ад.             Железное сердце билось лишь для того, чтобы тащить их сквозь снега. В этом был своеобразный извращенный парадокс: то, что было создано нести тепло и энергию, само вымерзало изнутри. И Тэхен подтверждал этот парадокс одним фактом своего окоченевшего тела.       В такт дребезжанию стальных колес в висках набатом раздавалось монотонное тиканье настенных часов в его белоснежном кабинете.       Тик-так.       Очередная чужая судьба, разобранная на составляющие и упакованная в сухие формулировки, отправлялась на стол судье для вынесения приговора.       Его белые, ухоженные руки виртуозно раскладывали по папкам кошмары, добытые из глубин жестоких душ. Когда-то он верил, что сможет систематизировать их и закрыть на ключ, но кошмары всегда оказывались хитрее. Они просачивались сквозь стены, укладывались рядом с ним в постель по ночам, обнимая липкими руками, расплывались уродливыми пятнами по телу и подглядывали горящими глазами с высоких городских крыш.       Однажды он поймал себя на осознании, что привычная пустота в его голове стала вязкой материей, в которой копошатся и противно царапают череп изнутри демоны тех, с кем он когда-то работал в рамках судебно-психиатрической экспертизы. Решение об отъезде было принято практически моментально.       Чтобы заглушить свой внутренний ад, ему нужен ад внешний.       Он наивно надеялся, что на вымерзшей земле не выживет и его собственная тьма, которая длинным языком облизывала затылок, заставляя становиться пустой оболочкой того, что раньше звалось человеком. Норвелл был для него не наказанием, а радикальным лекарством от потери себя самого среди чужих страхов и диагнозов.

[78.2456° N, 15.4997° E]

      Не город, а человеческий форпост на краю пустоши, акт отчаянного упрямства. Три тысячи душ, прикованных к скале над черной водой фьорда, — не население, а гарнизон, оставленный охранять призрачные владения людей в царстве вечной мерзлоты. Угольная шахта, когда-то кормившая процветающий город, разевала свою старую черную пасть в склоне горы, напоминая о бренности и ничтожности любых завоеваний. Воздух выжигал легкие запахом морской соли, гниющих водорослей, угольной пыли и пара от котельной. Она была единственным местом, где в Норвелле рождалось тепло. Летом жестокая природа позволяла жалкой тундровой растительности пробиваться на поверхность , но с началом осени она снова смыкала ледяные челюсти, разрывая ветхие водопроводные трубы и выталкивая из земли сваи домов. Все вокруг было огромной ледяной могилой, которая терпеливо ждала, когда можно будет забрать свое.       Тепловоз резко дернулся, с грохотом сбрасывая скорость. Тэхен неприятно ударился головой о спинку сиденья, не понимая, в какой момент успел задремать. Он зажмурился, силясь поймать остатки сна. Предательское тепло. Его тело, замерзая, подкидывало в мозг жалкие спазмы активности, заставляло чувствовать иллюзию тепла, а вместе с тем видеть картинки мягкой кровати и чьих-то крепких рук, которые нежно обнимали со спины, кончиками пальцев скользили по коже, вызывая приятную дрожь во всем теле, заставляя плавиться и растворяться в приятной согревающей неге. Навязчивый образ, которому не суждено стать реальностью. Ему вспомнился миф об Эндимионе, юноше, которого Зевс погрузил в вечный сон. Мысль о том, чтобы уснуть и не проснуться, на миг показалась не ужасом, а божественной милостью.       Свет в вагоне моргнул и погас, окончательно сдаваясь тьме. Железный зверь издал протяжный гудок, оповещая о прибытии. Тэхен с усилием оторвал затекшую ладонь от сидения. Дверь в тамбуре с лязгом отъехала, и внутрь ворвался поток ледяного воздуха, от которого перехватило дыхание. За время пути от Лонгйира ему начало казаться, что он привык к холоду, но это была всего лишь репетиция. В легкие хлынул неприятный запах железа, мазута и абсолютного одиночества. Вот так неприветливо его встречал Норвелл.       Сжимая ручку тяжелого чемодана, он медленно двинулся к выходу на негнущихся ногах, на периферии сознания кружила мысль о том, что привычный гардероб будет подвергнут тщательному пересмотру и замене, потому что кашемировое длинное пальто не спасало его от цепких морозных лап. Каждый шаг по обледеневшим стальным ступеням к перрону отдавался в голове фантомной болью, а слизистые глаз и носа неприятно жгло. Ветер бил в лицо, и Тэхен инстинктивно поднял воротник пальто, защищаясь от бушующей стихии. Холод был повсюду. Он проникал под одежду, оседал на коже, забивался в поры и не давал нормально вздохнуть. Он сделал последний шаг, и хруст снега под подошвой дорогих ботинок прозвучал как приговор. Щелчок затвора, который определяет твою дальнейшую судьбу, и судьба Тэхена, увы, была безутешна и мрачна. За спиной с грохотом захлопнулась дверь вагона, ему больше некуда бежать.       Города не было видно на горизонте, он видел лишь свет нескольких тусклых желтых фонарей, тонущих в молочной пелене снега. Мысли в голове застывали, не успевая оформиться, трансформировались в белый шум, а после в отчаянные вопли. Чемодан у его ног казался бесполезным артефактом из прошлой жизни, которая здесь не имела никакого значения. Он мысленно примерял к своему новому положению старые определения: беглец, изгой, трус. Но ни одно не подходило. Он был просто телом, которое сам добровольно бросил в белоснежную пустоту. И тогда по позвоночнику ледяным столбом начало подниматься осознание, которе растекалось по нему мокрым пятном, застревало в кончиках пальцев, заползало под кожу:       Норвелл вырывает из его головы демонов голыми руками, оставляя вместо них безболезненное холодное ничто.       Ветер слизывал с его губ остатки тепла, выбивая из легких воздух того города, которому он больше не принадлежит. Тэхен закрыл глаза, и ему почудилось, что устойчивый перрон беспощадно выбили у него из-под ног, а сам он тонет в густой вязкой массе. Беззвучный крик застрял где-то в горле. Он действительно тонул, и это становилось для него облегчением. Это место стало его личным воплощением Хельхейма. В ледяную обитель богини Хель попадали те, кто не пал с мечом в руках, чья смерть была тихой и бесславной. Он не пал в бою с внешним врагом. Он проиграл куда более изощренную войну — сражение с самим собой. Он чувствовал, как ледяные пальцы Хель смыкаются на его лодыжках, утягивая в застывшее безвременье, откуда нет выхода ни смертным, ни богам.       Тэхен встряхнул головой, отгоняя ужасающее наваждение.       Из снежной пелены на другом конце перрона показалась стремительно приближающаяся фигура. Высокий мужчина в ярко-оранжевой утепленной куртке разбивал ногами тяжелых ботинок сугробы. Его капюшон был сброшен, на блестящие темные волосы крупными хлопьями ложился снег, но, казалось, он не обращает на это никакого внимания. В руке, обтянутой теплой перчаткой, он сжимал сигарету и торопливо затягивался, будто пытался докурить ее, пока спешит Тэхену навстречу. В его движениях прослеживалась привычная спешка человека, для которого жуткий холод был не помехой, а поводом не задерживаться на одном месте слишком долго. Их взгляды встретились, и мужчина широко и по-доброму улыбнулся. Теплые карие глаза светились неподдельным участием, а в уголках глаз залегали лучистые морщинки. Он сделал последнюю глубокую затяжку, бросил окурок в снег, где тот с шипением погас, и высоко поднял руку, призывая Тэхена оставаться на месте. В этом жесте была такая простая и непритворная радость, что Тэхена невольно кольнуло где-то под ребрами острым чувством облегчения, от которого перехватило дыхание, и тут же вслед за ним накатила жгучая волна стыда за свою беспомощность, за то, что он не мог справиться сам, и за то, что его теперь приходится спасать. Мужчина подбежал, и первое, что он сделал, — с силой начал растирать спину Тэхена, не снимая теплой перчатки, пытаясь его согреть, растормошить и вернуть к жизни. От него пахло морозом, табаком и чем-то безмерно уютным, как от старого друга, в чьем присутствии можно наконец расслабиться.       — Ким Тэхен? — Голос мужчины был таким же теплым, как его улыбка, выхваченная лучом фонаря из темноты несколькими мгновениями ранее, и немного хриплым.       Тэхен медленно выпрямился, чувствуя, как одеревеневшие мышцы спины протестуют против активного движения. Холод сковал не только конечности, но, казалось, и голосовые связки.       — А вы всегда тут сначала людей обнимаете, а потом уже знакомитесь? — Его собственный голос прозвучал сипло и неестественно. Мужчина рассмеялся. Звук его смеха был коротким и звонким.       — Только в особых случаях, — ловким, привычным движением он снял с собственной шеи длинный шерстяной шарф, сбив с него искрящийся крупный снег, и плотно обмотал его вокруг шеи Тэхена, прикрыв уши и нижнюю часть лица. — Кроме тебя, здесь сегодня никого не ждали. А, ну и почтовый мешок еще.       — Тогда зачем спрашивали? — Тэхен уткнулся лицом в грубую шерсть шарфа. Он все еще пах табаком и чем-то тепло-человеческим.       — Формальности, — мужчина пожал плечами. Он снял толстую перчатку и решительно протянул Тэхену руку. — Приятно познакомиться лично. Я Намджун. Главный врач местной больницы, она же — твой новый дом, работа и, прости господи, смысл существования на ближайшее время.       Тэхен автоматически протянул свою руку для рукопожатия. Кожа его пальцев была синевато-белой и совершенно нечувствительной.       Намджун, едва коснувшись его ладони, резко нахмурился.       — Да ты совсем замерз! — Его брови поползли вверх. Быстрым движением он стянул со своих рук теплые перчатки и практически насильно натянул их на окоченевшие пальцы Тэхена. — В этом тонком барахле ты здесь долго не протянешь. Как ты людям помогать будешь, если сам через пять минут в сугробе окочуришься? Вот дурак. — Последняя фраза прозвучала беззлобно, но с тенью раздражения от чужой глупости.       Не дожидаясь ответа, Намджун легко, будто чемодан совсем ничего не весит, подхватил его тяжелую поклажу и развернулся, делая широкий жест в сторону невидимой в метели стоянки.       — Поехали греться.       Он зашагал вперед, не оглядываясь, с абсолютной уверенностью, что за ним последуют. И Тэхен, все еще ощущая на коже призрачную хватку ледяных рук Хель, пошел за этим человеком. Шаг Намджуна был быстрым и уверенным, и Тэхену, чтобы не отстать, пришлось мысленно умолять окоченевшие ноги шевелиться быстрее, чтобы не выглядеть совсем уж немощным идиотом.       — Честно говоря, — Намджун говорил, слегка повернув голову, чтобы слова не сносило встречным ветром, — я был сильно удивлен, получив твою заявку. Доброволец... — Он выпустил в морозный воздух облачко пара, — Добровольцы у нас не частые гости. Обычно людей отсюда выносят вперед ногами или под конвоем, а не наоборот. Рук, хороших рук, у нас действительно не хватает. Я бы даже сказал — катастрофически.       Он ловко обошел сугроб, и Тэхен машинально повторил его маневр, как утенок за мамой-уткой.       — Мне прислали на тебя рекомендацию с прошлого места работы. Хорошую, надо сказать. Очень детальную. — В его голосе прозвучал намек на осведомленность о причинах его бегства. — Так что официально я, конечно, рад тебя видеть. Но как человек, который провел здесь достаточно лет, чтобы отличать самоубийц от героев... я в некотором недоумении. Скажи честно, что ты здесь забыл, парень?       Тэхен молчал, глядя в спину Намджуну, на ярко-оранжевый материал его куртки, который был единственным цветным пятном во всей этой бело-серой мути. Что он мог ответить? Что бежал от собственных страхов? Что надеялся, что здешний холод убьет все то темное, что поселилось в его голове и душе? Это звучало бы как клинический бред.       — Незачем место хоронить, — наконец пробормотал Тэхен, отводя взгляд.       Намджун оглянулся на него через плечо, и в его теплых карих глазах мелькнуло не совсем понимание, но, возможно, намек на него.       — Ладно, твоя правда. Отказываться от помощи в нашем положении — верх глупости. А ты, судя по бумагам, и есть та самая помощь. Так что добро пожаловать, коллега.       Впереди, сквозь снежную пелену, показался тусклый свет фар.       Они подошли к старому, но грозного вида внедорожнику. Краска на крыльях была исцарапана до металла мелким щебнем и льдом, а на колесах висели тяжелые цепи.       — Залезай, грейся, — Намджун, не тратя времени, одним движением закинул чемодан в багажник и с грохотом его закрыл.       Тэхен потянул за ручку тяжелой двери и буквально ввалился на переднее пассажирское сиденье. Его встретил шквал сухого, почти обжигающего тепла. Намджун не глушил двигатель, и печка работала на полную мощность. Контраст был таким резким, что Тэхена затрясло мелкой дрожью, от которой сводило горло. Он свернулся в комок, вжимаясь в кресло всем телом, и закутался лицом в шарф Намджуна, пока тот садился за руль.       — Вижу, оценил местный климат, — Усмехнулся Намджун, включая передачу. Внедорожник зарычал и тронулся с места, его шины с глухим хрустом провалились в снег.       Тэхен почти не видел города. Он видел лишь свет нескольких тусклых фонарей, проплывающих мимо, темные силуэты домов и редкие одинокие фигуры, быстро исчезающие в домах. Вскоре они подъехали к невысокому двухэтажному зданию, похожему на барак, на крышах и подоконниках которого безобразными сугробами лежал снег.       — Твой новый дом, — Намджун заглушил двигатель, и в салоне воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием остывающего металла автомобиля. — Жилье казенное, больница предоставляет. Здание старое, но крепкое. Из четырех квартир сейчас занята одна, да и то тобой, остальные пустуют, так что соседей не будет, можешь расслабиться.       Он снова взвалил чемодан на себя и повел Тэхена к темному подъезду. Лестница на второй этаж была узкой, с облупившейся краской на перилах и ледяными каменными ступенями. Архитектура была абсолютно утилитарной, никаких излишеств, только бетон, дерево и крепкие стальные перекрытия.       Ключ со скрипом повернулся в замке. Намджун толкнул дверь и пропустил Тэхена вперед.       Квартира встретила их запахом пыли, старого дерева и слабой химической отдушки. Кажется, тут пытались вывести плесень с отсыревших стен. Небольшая прихожая вела в гостиную, совмещенную с крошечной кухней. Мебельный набор был стандартным и обезличенным: неплохого вида диван, стол, пара стульев, шкаф. Стены были выкрашены в незатейливый молочный оттенок. На подоконнике стоял горшок с засохшим цветком, как свидетель того, что здесь когда-то пытались устроить быт и даже навести уют.       Намджун, не снимая куртки, по-хозяйски прошел на кухню. Его взгляд скользнул по желтоватому пятну на потолке над обеденным столом.       — Предыдущий жилец, видимо, много курил, — прокомментировал он, включая чайник. Громкое бульканье закипающей воды заполнило всю квартиру. — Вентиляция тут никудышная, если куришь, то лучше в окно или ходи на улицу.       Он открыл верхние шкафчики, демонстративно хлопая дверцами.       — Смотри, я пополнил запасы на первое время. Макароны, гречка, тушенка, чай, кофе. Хлеб в хлебнице, просто разогрей его в тостере, а то невкусно. Молоко и масло в холодильнике, а дальше уж сам разберешься, что тебе нужно.       Тэхен молча стоял посреди комнаты, все еще кутаясь в шарф. Его тело постепенно оттаивало, сменяя ледяное оцепенение на тяжелую, сковывающую усталость. Он смотрел на унылый интерьер, на желтое пятно на потолке, на мертвый цветок и понимал, что это и есть его новая реальность — серая, безразличная пустота.       Намджун, закончив свой осмотр, повернулся к нему. Его лицо в свете тусклой кухонной лампы казалось уставшим.       — Ну, вот и все. Ключи на столе. — Он кивнул на связку. — Завтра жду тебя к восьми, не опаздывай.       Дверь за Намджуном захлопнулась с глухим стуком. Тишина, наступившая следом, не давила и не пугала, а обволакивала, нарушаемая лишь гудением старенького холодильника.       Тэхен застыл на том же месте, словно вкопанный. Он прописал себе мысленный подзатыльник за словесный целибат и отсутствие какой-либо реакции на столь очевидную заботу.       — Даже спасибо не сказал, придурок. — Подзатыльник был вполне заслуженным.       И лишь сейчас он начал осознавать свое тело. Исправное отопление делало свое дело, ледяная скорлупа, сковывавшая его конечности, медленно таяла, сменяясь ноющей, пронизывающей болью в мышцах, знакомой каждому, кто слишком долго был на морозе. Все его тело покалывало, кровоток возобновлялся. То, что всего полчаса назад было куском окоченевшего мяса, отогревалось и с предательской легкостью забывало о граничащих с болью страданиях, перенесенных на перроне. Физиология брала верх над метафизикой.       Тэхен моргнул и наконец заметил, что до сих пор стоит закутанный в чужой шарф и чужие перчатки. Он осторожно снял чужую одежду и сложил на обеденный стол. Скинул пальто на стул, но снимать уличные ботинки не стал — не было сил. Не было желания совершать даже это простое бытовое действие, знаменующее окончательное прибытие. Он просто дошел до дивана и тяжело рухнул на него, откинув голову на спинку, прикрывая уставшие глаза. Он посмотрел вниз, где с подошвы его дорогих, совершенно непрактичных здесь ботинок стекала вода, образуя на сером, не первой свежести ковре два уродливых, темных, расползающихся пятна. Горькая ирония, он и есть это грязное пятно, чужеродное, мокрое, портящее и без того неидеальную, но отлаженную жизнь этого места. Его принесли сюда, как грязь на подошве, и теперь он медленно растекается, оставляя след, который кому-то потом придется оттирать.       От этой мысли стало не по себе, она была слишком дешевой. Психиатр в нем тут же взбунтовался против такого второсортного самоуничижения.       С усилием заставив себя подняться с дивана, он взял чемодан и прошел в спальню. На застеленной кровати его ждал сюрприз. Кто-то, и он не сомневался, что это был Намджун, постелил новое постельное белье. Оно пахло слабым ароматом стирального порошка и было тщательно отглажено, хотя на ощупь оставалось слегка влажным и холодным.       Он нашел в чемодане чистое белье и поплелся в ванную. Его пальцы дрожали, когда он поворачивал кран. Тело отчаянно молилось всем известным богам, чтобы в кране оказалась горячая вода. И северные боги смилостивились, из лейки хлынула сперва ледяная, а затем обжигающе горячая вода. Он не стал ждать, пока прогреется воздух, скинул с себя остатки одежды и шагнул под горячий поток, медленно оседая на пол. Дешевый кафель был ледяным и шершавым под нежной кожей ладоней, контрастируя с парящими струями воды, которые били ему в грудь и на зудящий от накатившей усталости затылок.       Он сидел, поджав колени, склонив голову, и позволял воде смывать с себя дорогу, запах гари и старого тепловоза. Тэхен не чувствовал себя живым, но и мертвым тоже не чувствовал. Смерть — это покой, а в нем не было покоя, лишь густой, безразличный вакуум.       «Прекрати», — прозвучал внутри голос спокойного, собранного специалиста. «Прекрати этот дешевый драматизм. Ты знаешь все эти механизмы, все ловушки сознания. Депрессивная триада? Чувство вины? Экзистенциальный кризис? Банально, Ким Тэхен».       Он поднял голову, и вода потекла у него по лицу.       «Спасение утопающего — дело рук самого утопающего», — это звучало как единственный возможный выход. Никто не придет его спасать.       Он просидел так еще несколько минут, потом с трудом поднялся, наспех вытерся жестким полотенцем и, не глядя на свое отражение в запотевшем зеркале, побрел в спальню. Тэхен рухнул на кровать и накрылся одеялом с головой, скрываясь от, пожалуй, самого тяжелого в своей жизни дня. Сегодня ему было позволено быть тем самым уродливым мокрым пятном на ковре, которое медленно испаряется в тишине незнакомой квартиры.