Время сновидений

Из-за Хоккайдо времени побыть с Сугуру почти не осталось, он и так тянул до последнего, откладывая отъезд, пока Яга не сказал, что выгонит их обоих, если они сегодня же не уедут к своим семьям. Похоже, теперь его донимали звонками и мать Сугуру, и родня Годжо. В поместье он вернулся, не сообщая заранее о своем приезде: это Сугуру регулярно звонил матери, подолгу общался с ней и писал, если собирался приехать. В клане с этим было одновременно сложнее и проще: множество людей, все одновременно родственники, но в целом каждому из них в лучшем случае было плевать друг на друга. Родители бы удивились, а то и испугались, если бы он вдруг начал им писать и звонить. А его короткие приезды домой и вовсе касались только дяди из другой ветви развесистого фамильного дерева Годжо, стоявшего сейчас во главе клана, но его предупреждать не хотелось — и так узнает от слуг, едва он переступит порог. Сделать в поместье что-либо незаметно надо было еще постараться. Но Годжо и не собирался скрываться: приехал вечером, приказал доложить дяде, что вернулся, и пошел в свои комнаты. Судя по тому, что дядя никак не отреагировал, от Годжо ему пока ничего не было нужно. Спалось плохо: похоже, все уже успели собраться в поместье, и потому вокруг было слишком много чужой проклятой энергии, — и не было той, рядом с которой он уже привык засыпать. Наверное, если бы он умел видеть сны, в них был бы только Сугуру, но сны ему никогда не снились. В поместье просыпались рано: и слуги, и хозяева. Когда Годжо вышел в смежную комнату, использующуюся как его личная гостиная, седзи в сад уже были раздвинуты, а завтрак накрыт на низком напольном столике в центре комнаты. Небольшая плошка риса и чашка с водой, ничего удивительного: клан готовился к праздникам постом и медитацией. В Киото, в отличие от Токио, не доверяли безопасность только одному барьеру Тэнген. Накрутили поверх него своей паутины из защитных формаций, замкнув несколькими ключевыми печатями, и обновляли по несколько раз в год. Танцы, многословные заклятия, традиционная одежда — все эти ритуалы были нужны слабым. Годжо было бы достаточно пройтись по храмам и проверить печати, обновляя там, где требовалось: своими шестым глазами он видел каждую нить плетения, точно знал, где успели наметиться прорехи. Было глупо тратить время на ерунду и уперто не использовать его способности. Служанка бесшумно появилась рядом, едва он поднялся на ноги, опустила голову, стараясь даже случайно не встретиться с ним взглядом. В поместье невозможно было остаться одному ни на миг, всегда кто-нибудь ждал под дверью подходящего момента, чтобы услужить. — Могу ли я помочь молодому господину с одеждой? — Молодой господин сам умеет одеваться. Служанка поклонилась и снова исчезла за дверью до следующего шанса что-нибудь сделать для него. Вернувшись в спальню, Годжо натянул джинсы и футболку с самым дурацким принтом из имеющихся у него. А когда вернулся, остатков завтрака на столике уже не было. Он не был обязан отчитываться перед охраной, покидая поместье, но все равно бросил им короткое: — К вечеру вернусь. Вовлекать в это дело слуг ему не хотелось, поэтому он вызвал такси и отправился осуществлять свой план. Восемь храмов — то ли колесо Дхармы, то ли аспекты просветления: никто уже не помнил, что именно хотели сказать предки, выбирая именно это число. Кинкакудзи, Киемидзудэра, Ейкандо — в основном большие, богатые и известные, и в это время заполненные туристами. В каждом из них были монахи из магов, понимавшие, что представляют собой их главные святыни и присматривавшие за ними. Его они тоже знали и пропускали, пусть и не всегда охотно. Артефакты хоть и выглядели непохоже друг на друга и имели разную природу, для шестых глаз были равны: части одного защитного барьера, накрывавшего Киото огромным, невидимым для остальных, куполом. Не задерживаясь дольше необходимого, Годжо осматривал каждый из них, вливал свою проклятую энергию, поправляя потоки, где требовалось. Наверняка его сородичи ужаснулись бы, увидев, как бесцеремонно он обходился с созданным предками барьером, на который сколько уже поколений боялись дышать, постились и медитировали, прежде чем просто подойти и коснуться. Выйдя из храма и все еще представляя, как вытянулись бы их лица, Годжо завернул в первую попавшуюся кофейню и взял себе самый сладкий напиток из имевшихся там, заслуженно восполняя потраченную энергию. А потом, по пути к следующему артефакту, планировал, как проведет по знакомым улицам Сугуру, покажет ему любимые места, сводит в небольшую забегаловку недалеко от поместья, где делали лучшие такояки, и в любимую раменную, и в кондитерскую с самыми вкусными десертами. А театры и музеи ему показывать не будет, слишком долго и уныло. Если захочет — пусть идет туда сам. Но Сугуру не захочет: ему наверняка хватит улиц и парков, и компании самого Годжо. Напоследок он оставил Фусими Инари: добираться туда было дальше всего, но нравился он ему больше других. Под красными ториями, конечно, тоже толпились туристы с фотоаппаратами, но, зная тропы, можно было их обойти. В глубине леса даже голосов не было слышно, только хитрые каменные лисы в красных фартуках безмолвно наблюдали за тем, как он шел в святилище, чтобы обновить последнюю из печатей. Закончив с этим, Годжо поднялся еще выше, оглядел город с холма: напитавшийся его энергией барьер светился еще ярче, среди улиц особенно выделялись поместья великих кланов, где на время праздников собрались все члены семей. Наверняка они уже тоже заметили изменения в барьере — а если самим было слабо, то об этом их главам сообщили монахи: у кланов хватало наблюдателей повсюду, каждый ждал подвоха от соседей. Пора было возвращаться. Уже стемнело, когда Годжо доехал до вокзала, но он все равно потратил еще немного времени, чтобы купить сразу две упаковки яцухаси с зеленым чаем и начинкой из адзуки, чтобы на этот раз хотя бы одна доехала до Сугуру. Раньше он бы не торопился: даже если бы он не вернулся до начала общей медитации, проблемы были бы только у упустивших его с утра слуг, а какое ему до них дело? Но Сугуру бы это не понравилось, а Годжо в последнее время как-то привык ориентироваться на его моральный компас. Тем более, ему хотелось поскорее закончить с неприятным разговором. В поместье уже все знали: секретарь, увидев, что он подходит к покоям главы клана, побежал навстречу с выражением такого облегчения на лице, что Годжо чуть не рассмеялся. Дядя никогда не отличался сдержанностью и не стеснялся демонстрировать свое плохое настроение слугам и подчиненным. — Глава ждет вас. — Сейчас секретарь боялся дяди больше, чем его. — Я сейчас ему доложу. Судя по тому, что секретарь вернулся почти сразу и попросил его войти, терпения на то, чтобы помучить его долгим ожиданием, у дяди уже не осталось. — Что это сегодня было? — спросил дядя, демонстративно стоя к нему спиной и глядя в окно. Но как бы он ни изображал холодное презрение, Годжо чувствовал его бешенство, проклятая энергия так и фонила. Не дождавшись ответа, дядя все-таки оглянулся и уставился на его одежду и пакет из сувенирного магазина с явным отвращением. — Надеюсь, тебе хватит времени привести себя в порядок до начала медитации. — Привет, дядя! — начал Годжо как можно жизнерадостнее: больше, чем несерьезное отношение к делам клана, того бесила только фамильярность, так что он старался. — Вспомнил утром, зачем мы все собираемся на Обон, и решил проверить печати барьера, не откладывая на завтра, чутка поправил, где нужно. Ну, наверняка тебе уже передали. — Брови дяди медленно поползли вверх, и это было по-своему забавно. — В общем, нет смысла проводить обычные церемонии, все уже сделано. — Ты… Ты хоть подумал, что об этом сразу же узнают Камо и Зенины? И как я должен объяснить им произошедшее? — Думаю, как всегда, дашь понять, что клан Годжо обошел их и в этом, а они должны быть благодарны за оказанную услугу. — Как и любой из глав великих кланов, дядя был достаточно изворотлив, чтобы еще и остаться в выигрыше почти в любой ситуации. И, опережая следующий вопрос, добавил: — Торжественное представление для публики могут изобразить и младшие члены клана, все равно никто ничего не поймет, им что ритуал, что позерство, лишь бы было зрелищно. Годжо не стал поправлять чуть сползшие очки, вместо этого уставился поверх них на дядю. Тому очень хотелось дать волю гневу — но он наверняка и сам понимал, что это бесполезно, а в перспективе даже опасно. Дядя думал, и бушевавшая проклятая энергия постепенно успокаивалась. Наконец он отвел взгляд и кивнул. — Пусть так. Но дальше будешь заниматься починкой барьера сам, раз уж начал. И на праздничном ужине появишься — в нормальной одежде. Против выполнения своих обязанностей Годжо никогда не возражал: возможно, эту часть внутрикланового образования он усвоил лучше, чем ту, что касалась соблюдения традиций. — Лады. Но на следующий день я уеду в Токио, у меня там дела. На этот раз дядя кивнул почти сразу, похоже, уже выторговав себе все, что считал важным и считая, что последнее слово все равно осталось за ним. Вряд ли он и сам горел желанием видеть Годжо рядом дольше необходимого — в этом их интересы полностью совпадали. — На сегодняшнюю совместную медитацию, я так понимаю, нам тебя не ждать? — спросил дядя, когда Годжо уже собрался уходить: не спрашивая дозволения и не прощаясь. Его голос сочился ядом, как у огромной змеи. Желание дяди слепо следовать традициям даже там, где в этом не было необходимости, иногда поражало. — Да, не стоит. Я устал и пойду спать. Оставшиеся дни он собирался спокойно и с пользой для себя провести в библиотеке, выискивая в графоманских записях шестиглазого предка крупицы полезной информации.