Там, где живут чудовища

К немалому разочарованию Вирджила, с той поры Волк начинает спать на кровати, с высокомерным видом взирая на морщащего нос слугу, и при каждом удобном случае разваливается на матрасе. Он словно печка, источающая жар, и с приближением лета станет достаточно тепло, чтобы скидывать одеяло на пол. А когда настанет зима, Стайлзу больше не понадобится жаровня с углями под матрасом, чтобы греть ноги. С того момента, как они сблизились, Волк стал гораздо активнее проявлять себя в повседневной жизни: теперь во время прогулок он бежит впереди и направляет их туда, куда ему вздумается. Кажется, он даже набирается смелости и начинает бродить по замку в одиночку: как-то утром, после ночной попойки, Стайлз поздно проснулся и обнаружил, что Волк уже завтракает в обеденном зале. Несмотря на первоначальный испуг от того, что Волк ушёл без него, Стайлз рад, что тот больше не боится действовать самостоятельно. Он непременно хвалит его за это, надеясь поощрить его за независимость, хотя какая-то его часть не слишком этого желает. В условиях своего растущего одиночества Стайлз становится зависимым от присутствия зверя, и хотя он часто мечтает о собеседнике, который мог бы ответить, он и сам вполне способен говорить за двоих. Но каким бы покладистым ни стал Волк, Стайлз то и дело замечает его взгляд, устремлённый на запад, в сторону родной Венатии, а любое упоминание о прежних хозяевах портит ему настроение в мгновение ока. Стайлз не может удержаться от легкой ревности: Волк всё ещё ценит их выше его компании. Впрочем, план завоевать его лаской пока идёт успешно, и если он продолжит в том же духе, возможно, к концу года привязанность Волка к нему затмит любовь к Арджентам. В последнее время Волк настолько к нему привыкает, что даже позволяет Стайлзу расчёсывать свою шерсть. Он ластится к щётке, как кот, подставляет спину, заставляя Стайлза надавливать сильнее, и подрагивает, когда тот чешет там, где зудит сильнее всего. Однако прикрытые от удовольствия глаза тут же распахиваются, стоит щётке оказаться слишком близко к ошейнику. Стайлз ни на секунду не забывает слова Джерарда, сказанные в ту ночь, когда ему подарили Волка: во-первых, что зверь приручен, а во-вторых, что ошейник ни в коем случае нельзя снимать. Эти слова начинают преследовать его, и он ловит себя на мысли, не связаны ли эти два факта. А если о Стайлзе и известно что-то наверняка, так это то, что долго противиться своему любопытству он не в силах. Однажды вечером, воодушевлённый их крепнущей связью, он откладывает щётку и решается прикоснуться к странно тёплому металлу, обвивающему шею Волка. Тот резко поворачивает голову и пронзает Стайлза настороженным взглядом. — Я только посмотрю, — бормочет он, проводя пальцами по ошейнику. Волк замирает как вкопанный, и Стайлз не может понять, дышит ли он вообще. Он проводит ногтем по каждой насечке, выискивая скрытые стыки или застёжки, которые могли бы там быть, но как бы внимательно он ни смотрел, он не видит ни единого способа, как этот ошейник могли надеть — разве что его выковали прямо на шее Волка. Стайлз касается самоцвета спереди, пытаясь надавить на него в надежде, что тот послужит своего рода кнопкой для скрытой защёлки, но и это бесполезно. Ему даже не удаётся просунуть пальцы под ремешок. А когда он пытается это сделать, Волк скулит и дёргается, припадая к полу. Он тяжело дышит и дрожит, прижав уши к голове, и Стайлз примирительно поднимает руки. — Ладно, ладно, прости! Прости, — тараторит он, замирая на месте, когда Волк отшатывается от протянутой руки. Стайлз сидит не шелохнувшись, застыв с поднятыми ладонями, и ждёт, когда дыхание Волка выровняется. Время тянется мучительно долго. Волк не сводит с него пристального взгляда и даже не моргает. Когда хриплое дыхание наконец становится размеренным, Стайлз снова осторожно тянется к нему и приободряется, когда Волк не сдвигается с места. — Вот так, всё хорошо, — успокаивающе шепчет Стайлз, медленно подбираясь ближе, чтобы почесать за ухом, как тому нравится, но тут же со вскриком отдёргивает руку и смотрит на пальцы: кожу покрывают тёмные пятна. Он подносит руку к свече на прикроватной тумбочке и ахает, разглядев липкие следы крови. Он бросается к ошейнику, отчаянно пытаясь отодвинуть его, чтобы найти рану, но Волк резко отшатывается. — Волк, прошу, извини, но я должен взглянуть! Ты ранен! Позволь мне помочь, — умоляет он, по-прежнему держа руки перед собой, стараясь его успокоить. Волк рычит. Губы его растягиваются, обнажая длинные клыки, а шерсть на загривке угрожающе встаёт дыбом. Стайлз вскрикивает и отползает назад, сваливаясь с кровати. «Я сейчас умру», — проносится у него в голове. Он зажмуривается и вскидывает руку в тщетной попытке защититься, съёжившись на полу. Ждёт, что клыки вот-вот вонзятся в плоть и разорвут на части, но ничего не происходит. Слышится скрип кровати, и Стайлз вздрагивает, но когда тишина затягивается, он приоткрывает глаза. Волк спрыгнул с матраса и забился в дальний угол комнаты. Он старается казаться как можно меньше, бока его тяжело вздымаются, а мышцы напряжены, и тогда Стайлз с ужасом понимает, что это страх. — Прости, — беспомощно шепчет он. Ему хочется обнять Волка, несмотря на огромную разницу в размерах, и хоть как-то его утешить, но он не решается к нему приблизиться. Вместо этого он остаётся сидеть на полу, не сводя глаз с Волка, который смотрит на него в ответ. И если поначалу Стайлз ощущал себя добычей, загнанной в угол хищником, то вскоре понимает: Волк чувствует себя столь же уязвимым. Это придаёт ему решимости. Он первым разрывает зрительный контакт и поднимается на ноги — конечности затекли от холодного каменного пола. Остро ощущая тонкий липкий слой крови на пальцах, Стайлз храбро поворачивается спиной и подходит к умывальнику. Он прислушивается к каждому шороху, но сзади так же тихо. Мышцы в плечах расслабляются, и он опускает испачканную руку в таз. От пальцев поднимается ржавое облачко, цвет становится почти неразличимым, когда он полощет руку в воде. Он гадает, останется ли на краях таза заметный след, и надеется, что Вирджил не заметит ничего подозрительного. Теперь, когда руки чистые и сухие, ничего не остаётся, кроме как лечь в постель. Прежнее хорошее настроение безнадёжно испорчено. Он садится, прислонившись к изголовью, и бросает взгляд на Волка, всё ещё сидящего в углу и не теряющего бдительность. Подушки по-прежнему валяются на полу, хотя он и не пользовался ими последние недели, однако он и не думает на них ложиться. Стайлз решает, что лучше оставить Волка в покое и дать время прийти в себя. Сегодня на кровать он не заберётся. Попытка уснуть напоминают первую ночь: он лежит в темноте и ждёт, что Волк передумает и сочтёт его угрозой. Но сильнее тревоги его гложет гнетущее чувство вины. Что, если Волк всё это время молча терпел боль? Но если он не подпускает его к ошейнику, а Стайлз и сам не знает, как его снять, то что он вообще может сделать? Навязчивые мысли не дают заснуть всю ночь, а когда наконец удаётся забыться сном, он то и дело просыпается, и время проходит как в тумане. Когда утреннее солнце начинает светить сквозь шторы, его выдёргивает из неглубокого сна Волк, взбирающийся на кровать. Он нерешительно двигается, не сводя со Стайлза глаз, и медленно подбирается ближе, словно именно человек является пугливым зверем. Стайлз замирает, боясь, что малейшее движение пальца заставит Волка рвануть обратно в угол, и позволяет ему устроиться на другом краю кровати. У него возникает ощущение, что так Волк даёт понять, что им следует оставить вчерашнее позади. Но как Стайлз может забыть о крови на пальцах? За завтраком он рассеян, и это досадно, ведь отец впервые за долгое время находит время разделить с ним трапезу. Стайлз по-настоящему включается в разговор только тогда, когда отец упоминает, что принцесса Кэтрин прислала весточку: она возвращается с передовой в Венатию и заедет к ним. Услышав её имя, Волк резко вскидывает голову, и к тому времени, как отец заканчивает говорить, он уже вылетает из столовой и скрывается из виду. — Я что-то не то сказал? — шутит отец. Стайлз покусывает губу, ковыряя ломтик хлеба на тарелке и скатывая мякиш в маленькие комочки. — Наверное, ему просто приспичило на улицу. Первым делом после завтрака он проверяет двор, но Волка всё нет, а стража у входа его не видела, поэтому он возвращается в свои покои — искать больше негде. И действительно, Волк лежит на кровати, положив голову на лапы. Стайлз опускается перед ним на колени. — Я знаю, ты скучаешь по прежним хозяевам, — говорит он. — Если ты правда этого хочешь, я могу попросить Кейт забрать тебя с собой в Венатию. Ноздри Волка раздуваются на выдохе, он тихо поскуливает. Стайлз не знает, как это истолковать, особенно учитывая, что Волк его не понимает. — Мне пора на занятия. Решай сам — остаться здесь или пойти со мной. Он направляется к двери и улыбается от радости, услышав за спиной мягкий стук когтей по полу. Однако в кабинете, где его ждут учителя, Волк садится вне досягаемости руки Стайлза, которая обычно в такие минуты лениво перебирала его шерсть. Это больно, но он понимает: воспоминание о тех самых пальцах, причинивших боль, когда дёрнули за ошейник, ещё свежо. Весь тот осторожный прогресс, которого он добился, чтобы Волку здесь было хорошо, отброшен на пять шагов назад. Остаётся лишь придерживаться привычного распорядка и надеяться, что со временем удастся вернуть утраченное доверие. К счастью, выманить Волка на дневную прогулку не составляет труда, но если раньше это время было долгожданной передышкой от обязанностей, то сейчас все мысли Стайлза занимает ошейник. Он раздумывает, не отвести ли Волка к конюху, когда вернёт Роско в стойло, или даже к лекарю — вдруг они смогут найти причину травмы? Но вряд ли это хорошая идея. Возможно, лишь привязанность к Стайлзу удержала Волка от того, чтобы пустить в ход когти, и он опасается за участь незнакомца, который попытается сделать то же самое. Но вопрос в другом: что, если он прав? Что, если именно ошейник усмиряет Волка? Вдруг он всё это время втайне его ненавидел и мечтал вцепиться в горло за унизительную необходимость быть домашним питомцем, тогда как он — великолепный дикий зверь, рождённый для свободы? Мысль о том, что Волк остаётся его спутником лишь поневоле, ранит, но не настолько, чтобы Стайлз поставил своё эго выше его свободы. Волк бежит рысцой впереди Роско, наслаждаясь свежим воздухом и солнечным светом, хотя Стайлз понимает: скорее всего, хищник просто рад возможности оказаться в своей естественной среде обитания. Справа хрустит ветка, мгновенно возвращая Стайлза в реальность, и он тут же настораживается, сканируя взглядом деревья. В двадцати футах от них, между двумя небольшими буками, стоит молодой олень, с головы которого уже растут новые рожки, покрытые бархатистой кожей. Олень застывает на секунду в нерешительности, пока инстинкт самосохранения не берёт верх, и он стрелой пускается прочь. Волк с воем бросается в погоню. «Вот она, его настоящая стихия», — думает Стайлз, направляя Роско следом лёгкой рысью. Они выходят на широкую поляну, усыпанную маргаритками и незабудками, в то время как дальний край леса утопает в увядающем море колокольчиков. Олень мчится туда, но его скорость — не соперник волчьей. Останься он среди деревьев, возможно, ему удалось бы ускользнуть, поскольку массивному Волку будет трудно пробираться сквозь узкие просветы между стволами. Но на открытом пространстве у него нет шансов на спасение. Стайлз уже думает, что на ужин будет оленина, но последний прыжок Волка обрывается, и он замедляет бег. Олень скрывается в зарослях, и вскоре звук его бегства затихает. Роско проходит чуть вперёд, и Стайлз останавливает его рядом с Волком, наклоняясь, чтобы ласково взъерошить шерсть на загривке. — Лютоволк с благородным сердцем, — восхищается он. Волк фыркает и мотает головой, сбрасывая его руку, после чего бредёт обратной дорогой. Стайлз смотрит ему вслед, гадая, что же изменилось — куда делась та былая прыть, что была в его поступи всего пару минут назад? Возможно, он позволил себе лишнего, попытавшись прикоснуться к нему. Стайлз подавляет вздох и направляет Роско следом. Кажется, обратная дорога в замок обещает быть мрачной, но не успевают они дойти до деревьев, как Волк замирает. Он резко поворачивает голову на восток, навострив уши. — Что там, дружок? Ещё одного выследил? — спрашивает Стайлз, всматриваясь в лесные тени в поисках мелькающих белых оленьих хвостов. Вместо ответа Волк стрелой мчится обратно к Стайлзу и встаёт между Роско и кромкой леса, припадая к земле, будто готовясь к прыжку, а из его глотки вырывается угрожающий рык. Стайлз инстинктивно хватается за рукоять меча и тяжело сглатывает. — Что там? Рычание Волка не прекращается, но Стайлз, сколько ни напрягает слух, не слышит ничего, что могло бы так встревожить зверя. — Волк… Среди деревьев мелькает что-то красное, что-то крупное, тревожащее подлесок; глаза, привыкшие к яркому солнечному свету, не могут ничего разобрать. Силуэт приближается к опушке, и у Стайлза перехватывает дыхание. К ним идёт женщина. Пёстрые солнечные блики играют на смуглой коже и длинных тёмных волосах, обрамляя лицо, которое он хорошо помнит, хоть и не видел много лет. В последний раз это было ещё до начала войны, и в памяти всплывает картина из детства: те же тёмные волосы, уложенные в замысловатую укладку, дерзкая улыбка и глубокое декольте, вызывающее возмущённые шепотки знати на пиру. Она шла, поддерживая под руку своего мужа, Слепого Короля. — Кали, — выплёвывает Стайлз, выхватывая меч, но рука вздрагивает, когда она выходит на открытое место совершенно обнажённая, без намёка на поклажу или какие-либо вещи. Первая мысль — это колдовство, какая-то иллюзия, призванная отвлечь его, но он знает, что Волк тоже её видит — если только не чувствует угрозу, скрытую за чарами. Беглый взгляд подтверждает: Волк не сводит глаз с приближающейся Кали, и хоть это приносит некоторое облегчение, страх всё равно приковывает его к седлу. Если это и впрямь королева Астрании, по какой-то причине участвующая в безумной затее застать его врасплох, значит, в лесу должны скрываться астранийские солдаты. Ведь где королева, там и армия, и он сам забрёл к ним в лапы. Он украдкой оглядывается через плечо, но мысленно ругается: в лесу позади так же тихо и пусто, как и перед появлением Кали. Королева Астрании ничуть не смущается своей наготы. Кажется, она этого вообще не замечает, всецело поглощённая рычащим перед ней Волком. — Так, значит, правду говорят. — Она делает шаг вперёд, а Волк отступает назад. Роско беспокойно переступает копытами. Она переводит пылающий взор на Стайлза. — До нас дошли слухи, что Ардженты подарили тебе питомца, но правду нам открыли сэр Вернон и леди Эрика. Её слова ударяют его под дых сильнее любого кулака. — Вернон… — Рука Стайлза вздрагивает, меч чуть не падает из ослабевших пальцев, голова начинает кружиться. Услышать подтверждение предательства Бойдов из уст самой Кали… от этого кровь стынет в жилах. Остатки надежды, за которые он цеплялся все дни с момента их исчезновения, рассыпаются в прах, и на их месте вспыхивает ярость, помогающая трезво оценить ситуацию. Опасность грозит не только ему. Если Кали здесь, значит, армия, вероятно, уже наступает на город, пока он теряет драгоценные секунды. Ему нужно во что бы то ни стало предупредить своих людей. Пока Стайлз находится во власти собственных эмоций, Кали опускается на корточки перед Волком и осторожно протягивает руку. — Теперь ты можешь пойти со мной, — говорит она, не обращая внимания на его непрекращающееся рычание. Стайлз не понимает, почему Волк просто не укусит её. — Он никуда с тобой не пойдёт, — возражает он, радуясь, что голос не выдаёт его дрожи. Кали игнорирует его. Её пальцы касаются ошейника Волка, но она тут же с шипением отдёргивает руку, словно от сильного удара током. Она смотрит на свою ладонь, затем снова на Волка. — Что они с тобой сделали? — шепчет она, не отрывая взгляда от ошейника. Выражение её лица ожесточается. — Ты должен пойти со мной. — Он остаётся здесь! — повторяет Стайлз, подталкивая Роско вперёд. Волк поворачивает к нему голову и издаёт оглушительный рёв, и Роско в испуге отскакивает на несколько шагов. Стайлзу удаётся удержать коня; недели, потраченные на то, чтобы понять, что Волк не представляет угрозы, помогают ему сохранять спокойствие. Стайлз понимает, что Волк велит им бежать, и оставаться здесь — безумие. Но любопытство, как всегда, берёт верх. Кали, не обращая внимания на ярость Волка, снова тянется к нему, но на этот раз он щёлкает зубами у её пальцев и отступает ближе к Стайлзу. Она выпрямляется во весь рост. — И ты останешься здесь? В качестве питомца? — цедит она сквозь зубы. В ответ Волк лишь плотнее прижимается к Стайлзу. В глазах Кали вспыхивает огонь. — Второй раз предлагать помощь я больше не стану. С этими словами она растворяется среди деревьев. Стайлзу чудится ещё один проблеск красного, прежде чем тьма поглощает её, и он гонит Роско обратно к замку, а Волк несётся следом. Он не видит притаившихся солдат, не слышит лязга доспехов, но пригибается к седлу на случай, если в спину полетят стрелы. Едва они выскакивают на тропу, по которой ехали до встречи с оленем, Роско переходит на бешеный галоп, и Стайлз лишь молится о том, чтобы не было слишком поздно. Когда они вылетают на равнину между лесом и городом, у Стайлза всё внутри сжимается в ожидании огня, дыма и криков. Но город живёт своей обычной жизнью: люди занимаются повседневными делами, даже не подозревая об опасности, затаившейся у самых стен. Всё меняется, стоит ему пришпорить коня. — Закрывайте ворота! — кричит он, одной рукой сжимая поводья, а другой отчаянно размахивая над головой. — Закрывайте ворота! Стражники на секунду цепенеют, но тут же приходят в себя и беспрекословно бросаются исполнять приказ. Роско проскакивает внутрь, за ним успевают заскочить несколько путников, и тут же раздаётся скрип захлопывающихся ворот. Волк, оказавшись впереди, уверенно прокладывает дорогу сквозь толпу растерянных горожан, а Роско мчится за ним. Стража у замка — то ли увидев, как закрылись городские ворота, то ли почуяв неладное из-за стремительности их возвращения — уже почти затворила врата замка, и они с грохотом захлопываются, едва принц оказывается в безопасности. Отец уже сбегает по ступеням парадной лестницы в сопровождении капитана гвардии. — Стайлз, что… — Кали была в лесу, — выдыхает он, спрыгивая с седла Роско и упираясь руками в колени. Сердце колотится так, будто он бежал в город на своих двоих. Спина отца выпрямляется, и родительская тревога сменяется королевской суровостью. — Насколько крупный у неё был отряд? Стайлз запинается. — Я… я не знаю. Она была одна. — Она пыталась напасть? — Нет. При ней не было оружия. Она… — «Она была нагая». Слова застревают в горле. Их и так было бы сложно произнести, а тут ещё на лице отца отражается полное недоверие. Капитан стоит молча, мрачно возвышаясь по правую руку от короля. — Сынок, ты уверен… Глаза Стайлза вспыхивают. Щёки пылают, но он с вызовом поднимает голову. — Я знаю, как она выглядит. Вот бы Волк мог заговорить и подтвердить его слова. Отец хмурится, но решает не развивать эту тему. — Она что-нибудь тебе сказала? — Её интересовал только Волк. Она хотела, чтобы он ушёл с ней. — Стайлз понимает, насколько нелепо это звучит, но сдерживает дрожь и не отводит взгляда от изучающего взора отца. — Я сам возглавлю отряд и осмотрю лес. Попробуем выяснить, куда она направилась, — говорит капитан, и король кивает. Стайлз старается как можно точнее описать место их встречи, после чего капитан отдаёт честь и удаляется в замок. — Я знаю, что видел, — повторяет Стайлз, опережая следующий вопрос отца. — Понимаю, это звучит странно, но я ничего не выдумал. Отец делает паузу, но не от нерешительности, а чтобы посмотреть сыну прямо в глаза. — Я знаю. И поскольку я тебе верю, с этого момента ты не выйдешь за пределы города и будешь передвигаться лишь с вооружённой охраной. Стайлз открывает рот, чтобы возразить, но, не найдя контраргументов, со вздохом закрывает его. Кажется, он ещё легко отделался — его могли бы и в четырёх стенах самого замка запереть. Доложив новость и передав ситуацию в надёжные руки капитана, Стайлзу остаётся только ждать. Отец лично провожает его внутрь, и он спешит укрыться в уютном одиночестве своей спальни. В замке царит организованная суматоха — капитан уже начал распоряжаться об усилении охраны. Добравшись до своих покоев в сопровождении Волка, Стайлз обнаруживает, что к обычной патрульной страже в коридорах добавились часовые, стоящие прямо у дверей. Волк заметно расслабляется, едва за ними закрывается дверь, запрыгивает на кровать и растягивается во всю длину, словно ни о чём не тревожась. Стайлз садится рядом. Адреналин отступает, уступая место дрожи в руках; в голове проносятся картины одна страшнее другого, а на душу давит тревога перед лицом грядущих дней. Но больше всего его мучит непонимание того, зачем Кали понадобился Волк. Во время их встречи она едва ли удостоила Стайлза взглядом, но мысль, что она и впрямь явилась только ради Волка, кажется нелепой. Чтобы занять беспокойные руки, он принимается перебирать пальцами густую шерсть Волка, почёсывая его под челюстью и за ушами. — Что ей могло от тебя понадобиться? — бормочет Стайлз, наклоняясь и прижимаясь лбом ко лбу зверя. Когда капитан возвращается, новости оказываются неутешительными, чего и боялся Стайлз. Хотя разведчики и нашли отпечатки босых ног в указанном месте, следы Кали смешались с волчьими лапами, не давая ни единой зацепки, куда она направилась. В сторону Астрании и на передовую выслали дополнительные разведывательные отряды — вдруг до них не дошли вести о прорыве астранийских солдат. Если худшие опасения подтвердятся, война может достичь переломного момента. Следующие несколько дней в городе и самом замке царит напряжённость, и Стайлз — не единственный, кто страдает от усиленных мер безопасности. Когда ворота снова открывают, каждый входящий и выходящий подвергается тщательнейшему досмотру на случай, если Кали — путешествующая налегке и в одиночку — попытается пробраться внутрь. Из своего окна Стайлз видит вереницу людей, ожидающих входа: очередь растягивается далеко за пределы стены. Несмотря на все неудобства, он рад, что его историю, больше похожую на небылицу, воспринимают всерьёз. Но больше собственного дискомфорта его угнетает то, что Волк оказывается в заточении. Их ежедневные верховые прогулки пришлось заменить на пешие по саду, а Стайлз отдаёт себе отчёт, что для лютоволка это лишь жалкое подобие необходимой нагрузки. Если бы Кали не дала так ясно понять, что её цель — Волк, он бы с радостью выпустил его побегать за городом, но рисковать нельзя. Она предложила Волку уйти с ней добровольно, но, встреть она его одного, не исключено, что она попытается забрать его силой. И хотя Стайлз не представляет, как она собирается это провернуть — будучи нагой, безоружной и беззащитной женщиной, — общая странность ситуации заставляет его верить в то, что она нашла бы способ. — Жаль, что ты не разорвал ей горло. Может, мы стали бы на шаг ближе к окончанию войны, — говорит Стайлз Волку спустя несколько дней после происшествия. Они сидят под раскидистым старым дубом в центре сада, стараясь максимально оттянуть момент, когда Стайлза силком потащат на дневные занятия. Он вздыхает. — А может, от этого всё стало бы только хуже. Но хоть были бы доказательства, что я не спятил. Я ведь не сумасшедший, да? — спрашивает он, обхватывая Волка за мохнатые щёки. В ответ он лишь проводит мокрым языком по лицу Стайлза, который, поморщившись, смеётся и вытирает щёку о плечо дублета. Если в их встрече с Кали и было что-то хорошее, так это то, что Волк стал даже ласковее, чем до этой истории с ошейником. Стайлз знает, что стражники перешёптываются за его спиной, сомневаясь в его здравомыслии, и старается не думать о том, насколько громки эти пересуды среди остального народа. Пусть они и нашли следы, подтверждающие его слова, но их мог оставить кто угодно. Наверняка люди думают, что Стайлз столкнулся с сумасшедшей женщиной, поразительно похожей на королеву Астрании, нежели с самой правительницей, одиноко бродящей в глубоком тылу врага. Он почти уверен, что даже собственный отец сомневается в его словах, несмотря на заверения в обратном. Сейчас ему кажется, что Волк — единственный, на кого он может положиться. Глядя на его апатичный нрав в первую встречу, Стайлз не раз задавался вопросом, как животное относится к нему на самом деле, и вот теперь его преданность не вызывает сомнений. Он встал между ним и Кали, распознав в ней врага лишь по звуку шагов — а может, по запаху. Стайлз благодарен, что теперь у него есть такой спутник, и признателен за это Арджентам. Кто знает, что могло бы случиться, не будь Волка рядом. Окрепшая между ними связь лишь сильнее подогревает желание снять этот ошейник. Если тот действительно укрощает Волка, как он подозревает, то теперь-то он должен знать, что Стайлз не желает ему зла. Вот только всё без толку, ведь он по-прежнему не понимает, как застёгивается эта штука. Реакция Волка на прикосновения к ошейнику и раньше была любопытной, но потом Стайлз стал свидетелем того странного момента, когда металл словно обжёг кожу Кали, и теперь ему хочется содрать эту железяку любыми способами. Однако после той болезненной неудачи во время последней попытки он ещё не набрался смелости попробовать снова. Даже неделю спустя мысли об этом не дают заснуть, и он просто лежит, ворочаясь с боку на бок. Стоит такая пора, когда под одеялом уже становится жарко, а без него — сразу холодно, и этот дискомфорт лишь усугубляется беспокойными мыслями. Проходит несколько часов, прежде чем ему удаётся провалиться в полузабытье. Но едва он начинает засыпать, как его пробивает дрожь. Он со вздохом нащупывает край простыни, чтобы укрыться, и принимается искать ногами тепло Волка, пытаясь ступнями подобраться под тяжесть его тела. Волк поднимает голову и недовольно ворчит, но придвигается ближе, растягиваясь рядом. Веки Стайлза, уже начавшие смыкаться, резко распахиваются. Камень на ошейнике Волка сияет, как и всегда. Но это было невозможно. В комнате нет ни единого источника света, который мог бы в нём отражаться. Как же он раньше этого не замечал? Дрожа всем телом, Стайлз наклоняется ближе, приоткрывая рот от изумления: драгоценный камень сам по себе служит источником света. Дыхание перехватывает, и он замирает, наблюдая, как испускаемый им свет колышется, точно пламя свечи. Он вскакивает на колени, не отрывая глаз от самоцвета. Рука сама тянется прикоснуться, но Волк резко поднимает голову — в темноте его очертания бесформенны. Наверное, он боится, что Стайлз снова начнёт дёргать ошейник, но ему совсем не хочется рисковать и провоцировать полусонного Волка на атаку. Вместо этого он отдёргивает руку и скатывается с кровати, чтобы зажечь свечу. Волк ворчит и пытается спрятать морду от света, но Стайлз тычет ему в бок. — Ну же. Вставай. Поднимайся. Я только посмотрю, — шепчет он. Волк с многострадальным вздохом поднимает голову. Стайлз пользуется моментом и наклоняется к ошейнику, предусмотрительно убрав руки за спину в знак того, что он его не тронет. При свете свечи сияние камня невозможно различить, как бы близко он ни подносил лицо. Стайлзу ничего не остаётся, кроме как сложить ладони лодочкой вокруг самоцвета, несмотря на тихий скулёж Волка. — Тш-ш-ш, — успокаивает Стайлз, обращаясь с ним так же, как с Роско, когда тот напуган. — Обещаю, я больше не причиню тебе боли. Я просто смотрю. Просто смотрю. Медленными, выверенными движениями он обхватывает камень ладонями, не переставая шептать успокаивающие слова. Металл по-прежнему тёплый, но и близко не такой горячий, чтобы вызвать ту боль, которую испытала Кали. Стайлз с восхищением наблюдает, как бледно-жёлтый свет озаряет его ладони, подрагивая и танцуя, словно огонёк на сквозняке, и перестаёт дышать, поражённый этим зрелищем. Глаза расширяются ещё больше, когда свет меж ладонями замирает, точно пламя свечи, укрытое от ветра. Глаза расширяются ещё больше, когда свет меж ладонями замирает, как пламя свечи, прикрытое от ветра. Он выдыхает почти неосознанно, уверенный, что произошедшее — не более чем игра света от стоявшей рядом свечи. Огонёк в камне мерцает, и Стайлз в шоке отшатывается, опускаясь на пятки. Он сидит так долго, что Волк, потеряв терпение от экспериментов хозяина, начинает опускать голову обратно на матрас. Стайлз заставляет его подняться, игнорируя недовольный взгляд, и принимается снова и снова дуть на самоцвет. И хотя это, кажется, ни к чему не приводит, он твёрдо знает, нутром чувствует, что стоит на пороге важного открытия. Проходит минут десять, а прогресса ноль. Волк с раздражённым фырканьем наконец отстраняется от него, переворачивается на другой бок и сворачивается клубочком, подставив спину свету. Но Стайлз не собирается так скоро сдаваться. — Нет. Нет, я ещё не закончил. Я докопаюсь до сути, даже если это меня погубит. Он сползает с кровати и торопливо опускается на колени рядом с Волком. Поймав его мрачный взгляд, Стайлзу становится интересно, сколько у него осталось времени, прежде чем зверь снова оскалит клыки. Нужно действовать быстро. «Должно сработать», — убеждает он себя. Должно. Стайлз закрывает глаза и представляет, как свет гаснет, всеми фибрами души желая, чтобы так и произошло. Другого способа снять эту штуку он не видит и чуть ли не впадает в отчаяние. Удерживая этот образ в голове, он открывает глаза, наклоняется вперёд и дует. Свет трепещет, словно пламя, цепляющееся за жизнь в разгар бури. И хотя Стайлз не видит никакой разницы с предыдущими попытками, он упрямо держится за эту картинку в воображении и пытается поверить, наперекор здравому смыслу, что сможет силой мысли воплотить это желание в жизнь. Свет так долго мерцает, что он уже почти готов откинуться назад и рассмеяться над собственной глупостью. Воздух в лёгких уже заканчивается, как вдруг… Самоцвет гаснет. Стайлз не верит своим глазам. Наверное, это просто обман зрения или усталость после долгого созерцания одной точи. Он снова тянется к камню, но ахает, коснувшись холодного металла. Ошейник сдвигается под его рукой. Стайлз хватает его и видит, как тот соскальзывает с шеи Волка. Что бы ни представлял собой этот камень, он, должно быть, служил чем-то вроде замка или управлял невидимым механизмом, или… Нет. Дело не в ошейнике. Шея Волка сужается. Ошейник остаётся всё таким же прочным кольцом, не поддаваясь попыткам Стайлза его раскрыть, но сам Волк становится меньше буквально на глазах. Теперь палец Стайлза свободно проходит под ошейником со всех сторон, и между кожей и мехом зверя появляется зазор. Палец задевает что-то острое на внутренней стороне кольца, и у Стайлза ёкает сердце при виде полудюймовых шипов, потемневших от крови. Он перекидывает ошейник через голову Волка и бросает его на пол с тяжёлым лязгом. Волчьи глаза вспыхивают золотом — куда ярче, чем сиял камень. Стайлз с ужасом отползает назад, когда тот начинает биться в конвульсиях и сваливается с матраса. На полу раздаётся жуткий хруст, затем ещё и ещё, словно ломаются кости. Его тело начинает деформироваться: задние лапы становятся слишком длинными, морда — более плоской, форма лап искажается. Хуже того, мех начинает редеть, обнажая бледную кожу, хотя Стайлз не видит, как выпадает шерсть. Страх накатывает на него с такой силой, что его чуть не тошнит. А что, если Джерард велел никогда не снимать ошейник, потому что только он поддерживал в Волке жизнь? Что же он наделал? Стайлз прижимается спиной к стене, беспомощно наблюдая, как Волк съёживается у него на глазах. Хруст костей становится реже, а сам он становится меньше и тоньше, будто поражённый какой-то болезнью. Но нарастающая паника внезапно сменяется недоумением. Стайлз начинает замечать знакомые черты в изменившемся облике Волка: уши сползают к вискам теперь уже округлой головы, а странные костяные наросты на лапах всё больше начинают походить на человеческие пальцы. Когда процесс наконец завершается, Стайлз окончательно уверяется в том, что сильно ударился головой, потому что прямо перед ним, свернувшись калачиком, лежит человек. «Почти человек», — истерично поправляет он себя, когда Волк слабо поднимает голову. Его рот полон клыков, а искажённые массивные брови бросают тень на светящиеся глаза. Но это определённо больше не лютоволк. — Твою же мать, — выдыхает Стайлз. — Чёрт возьми, ты… Он превратил его в человека! Что это за чёрная магия? Волку удаётся опереться на руку и приподняться, но его ноги беспомощно дрыгаются, как у новорождённого жеребёнка, пока он пытается отползти назад, к стене. Его бьёт дрожь — то ли от холода, то ли от страха, а скорее всего, от того и другого сразу. Если уж Стайлз чувствует себя на грани помешательства, он и представить не может, какой хаос творится в душе у Волка. Он тяжело сглатывает и осторожно тянется за простынёй, лежащей на кровати; онемевшие пальцы плохо слушаются, будто их целый час держали в ледяной воде. Поймав край, он медленно стаскивает покрывало с кровати. Мельком глянув на клыки и когти, Стайлз решает, что ему не хватит смелости подойти ближе, поэтому он просто кидает простыню Волку. Ткань накрывает его тело, даруя хоть какое-то подобие приличия. Волк хватается за край одной рукой, когтями раздирая материал, и подтягивает её к себе, прижимая к покрытой тёмными волосами груди — скудным остаткам меха, что был на нём минуту назад. Стайлз поднимает руки, трясясь не меньше Волка. — Это я, Стайлз, — пробует он заговорить. — Ты помнишь? Собрав остатки мужества, он медленно, очень медленно протягивает руку, надеясь, что его запах пробудит в памяти хоть какие-то воспоминания. Золотистые глаза следят за каждым его движением, и хотя перспектива подносить руку так близко к этим клыкам Стайлза совсем не радует, наградой ему становится то, как Волк раздувает ноздри — эта повадка остаётся неизменной даже в человеческом обличье. Стайлз не верит своим глазам: угловатые надбровные дуги Волка разглаживаются, а заострённые уши и густые бакенбарды исчезают — точно так же, как до этого исчез мех. Глаза не перестают светиться, но теперь Стайлз отчётливо видит острые скулы, чёрные волосы и два длинных передних зуба над приоткрытым в тяжёлом дыхании ртом. Если бы Стайлз и так не стоял на коленях, ноги бы точно подкосились в тот момент, когда черты лица окончательно сложились в единый образ и он осознал, кто на самом деле сидит перед ним. Это попросту невозможно. — Дерек? — выдыхает он. И в тот же миг, как и самоцвет в ошейнике, сияние в глазах мужчины гаснет, оставляя после себя знакомый золотисто-зелёный блеск. Взгляд, который Стайлз уже и не надеялся увидеть. — Ста… — Дерека сотрясает приступ сухого кашля. — Стайлз. Его голос настолько хриплый, что Стайлз не сразу понимает, что тот пытается заговорить. Звуки больше похожи на рычание лютоволка — голосовые связки Дерека явно «заржавели» от долгого бездействия. — У тебя кровь идёт, — бессмысленно бормочет Стайлз, приподнимая край простыни, чтобы прижать её к ранам на шее. Но, вытерев струйку крови, он обнаруживает лишь чистую, неповреждённую кожу. Голова раскалывается так, будто мозг — это губка, которую внезапно швырнули в таз с водой: он впитывает слишком много информации сразу и не может в ней разобраться. Хочется зарыться головой в одеяло и отключиться на неделю, лишь бы не сталкиваться с фактом, что Дерек Хейл, мёртвый Дерек Хейл, сидит перед ним живой и последние два месяца был его питомцем-лютоволком. Простыня выскальзывает из ослабевшей руки Стайлза, когда он поднимается с колен и тяжело опускается на холодный каменный пол. Внутри проносятся вихри вопросов, их так много, что слова спутываются в клубок, который он не может распутать даже в голове, не то что произнести вслух. С чего вообще начать? Чья-то рука ложится поверх его — тёплая, настоящая, без когтей. И хотя этого должно быть достаточно, чтобы вскружить голову с новой силой, это прикосновение становится якорем, точкой опоры, помогающей собраться с мыслями и наконец обрести дар речи. — Что происходит? — выдавливает он невнятно. Дерек снова прокашливается и говорит хрипящим голосом: — Расскажи, что тебе известно. Недоверие охватывает Стайлза с головы до ног, и он с трудом поднимает взгляд на Дерека. — Разве похоже, что я что-то знаю? Дерек сжимает его ладонь, и Стайлз обмякает; буря эмоций стихает так же внезапно, как и нахлынула. Он глубоко вдыхает и с шумом выдыхает, пытаясь привести в порядок то, что знает — или думал, что знает. Но с учётом новых, противоречащих всему фактов, сделать это чертовски трудно. — Пять лет назад Девкалион сжёг поместье Хейлов вместе со всеми, кто был внутри, после чего Стелларис вступил в войну, — наконец выдавливает Стайлз. — Вот только… там были не все. Ты жив… — Мы все живы, — перебивает Дерек. — Все? — Ардженты держат нас в вольере для волков на территории своего дворца. — Ардженты? — недоверчиво переспрашивает Стайлз. — Но… как? Зачем? Дерек поднимает руку, и Стайлз замирает, наблюдая, как вместо ногтей у того вырастают толстые изогнутые когти — судя по всему, он сам ими управляет. — Я оборотень. — Лютоволк, — поправляет Стайлз. Он и раньше слышал легенды об оборотнях, но в них говорилось, что они зависят от полнолуния, сохраняют подобие человеческого облика и нападают на скот и людей. Они не превращаются в настоящих волков. — Нет. Лютоволков не существует. — Но ты же… — То, что люди называют лютоволками, всего лишь полностью превращённые Альфа-оборотни. Это не отдельный вид, — терпеливо, но с ноткой раздражения объясняет Дерек. Что, в общем-то, несправедливо, учитывая, что каждое его слово звучит для Стайлза тарабарщиной. — Что такое «Альфа»? И что означает «полностью превращённые»? Дерек рычит от досады, заставляя Стайлза вздрогнуть, и тут же виновато отводит взгляд. — Прости, — шепчет он, устало откидывая голову на стену. — Слишком долго объяснять. Стайлз смотрит на засохшую кровь на его обнажённой шее — раны затянулись, но одного воспоминания о них хватает, чтобы к горлу подступила тошнота. Он с силой трёт глаза основаниями ладоней, пытаясь унять пульсирующее давление в висках. — Я приведу тебя в порядок и найду какую-нибудь одежду, а ты пока попытайся собраться с мыслями, — говорит он, опуская руки и глядя на Дерека уставшими глазами. — Потом мы сядем на кровать, и ты расскажешь мне всё с самого начала. Всё, без разбора — важно оно, по-твоему, или нет. Плечи Дерека поникают, но он кивает, и Стайлз помогает ему подняться. Простыня соскальзывает, и, хотя Дерека это, похоже, совершенно не волнует, Стайлз старательно отводит взгляд, пока они ковыляют к кровати. Он смачивает тряпку в тазу для умывания и несколько раз ходит туда-обратно, смывая кровь и выжимая ткань. Стайлз старается не пялиться в открытую на исчезнувшие раны. На сей раз цвет воды не ускользнёт от внимания Вирджила, особенно учитывая состояние простыней. Придётся сказать, что Волк расцарапал себя во сне. Эта мысль заставляет его замереть с тряпкой в руках. Он больше не может думать о нём как о «Волке». Как о своём питомце. Но как теперь к нему обращаться? И что сказать завтра за утренней трапезой, когда «Волк» не явится вместе с ним, потому что внезапно стал человеком? Стайлз встряхивает головой, отгоняя лишние мысли. Он ещё не знает всей истории. Сначала нужно выслушать Дерека, а уж потом решать, что делать дальше. Смыв кровь, Стайлз находит одну из своих длинных ночных рубах и натягивает её через голову Дерека, помогая тому продеть руки в рукава, когда тот путается в ткани. Это всё равно что одевать младенца, и Стайлз невольно задумывается, как давно Дереку вообще приходилось носить одежду. Тот сидит, опустив взгляд, но это не скрывает его покрасневших ушей и угрюмо сжатых губ. Закончив с этим, Стайлз протягивает ему стакан воды с прикроватной тумбочки. Дерек жадно выпивает всё до дна; капли стекают по подбородку, словно он разучился пить из чашки. Возможно, так оно и есть. Вполне вероятно, что впервые за долгие годы Дереку приходится совершать самые простые действия. Стайлз не собирается унижать его замечаниями на этот счёт, поэтому предпочитает промолчать. Он подливает Дереку воды из кувшина и садится напротив, пока тот делает маленький глоток. — Расскажи мне то, что я должен знать. Дерек начинает с рассказа об оборотнях, об «иерархии стаи», об «Альфах» и о том, что значит «обращаться». Однако это совсем не то, что Стайлз больше всего жаждет услышать. Он сгорает от любопытства, желая узнать, как Дерек вообще попал в плен, но если он считает, что сначала нужно усвоить теорию, придётся вникать. Всё это с трудом укладывается в голове. — Значит, ты вожак своей стаи. Альфа, — произносит он, когда кажется, что он начинает что-то понимать. — Нет, Альфа нашей стаи — моя мать. Стайлз размахивает руками. — Но ты же сказал, что лютоволки — это просто «превращённые» Альфы! — Просто… не бери пока в голову, — говорит Дерек, и вид у него такой, будто он вот-вот схватится за переносицу. — Я чуть позже объясню. — Он замолкает, собираясь с мыслями, а Стайлз прикусывает губу, стараясь больше не перебивать. — Наша стая состояла из моей семьи и нескольких слуг. Мы до сих пор не знаем, как Ардженты о нас узнали, но, вероятно, не обошлось без помощи женщины по имени Арая. Среди нашего вида она печально известна как охотница, которая в своём крестовом походе на наше истребление вытеснила всех оборотней с юга. Она нашла единомышленников в лице Арджентов и поняла, что может использовать их власть в своих целях. Именно ей мы обязаны «прелестным» дизайном наших ошейников. Стайлз краем глаза смотрит на ошейник, лежащий посреди комнаты, как капкан. — Ардженты напали ночью. Они усыпили нас аконитом — ядом, который в зависимости от сорта может быть для нас смертельным. Когда я очнулся, мы уже были в Венатии, запертые поодиночке в камерах заброшенного подземелья под дворцом. Дальше всё как в тумане. Нас постоянно травили аконитом, чтобы мы не могли сопротивляться, но я хорошо помню, как к нам привели женщину, колдунью по имени Дженнифер Блейк. Ты, возможно, знаешь её под именем Джулия Беккари… — Та самая леди Джулия Беккари, которая ослепила Девкалиона? — перебивает Стайлз, а Дерек выглядит довольным, что хоть это не придётся объяснять. Её имя гремело на весь континент: целительница короля Девкалиона, которая после многих лет верной службы совершила покушение на его жизнь. Она бесследно исчезла, успев лишить его зрения. В то, что она колдунья, поверить легко, но Стайлз и понятия не имел, что она объявилась в Венатии. — Именно. С помощью своей магии она создала особый сорт аконита, который при попадании в кровь провоцирует любого оборотня к превращению. — Дерек протягивает свои руки и смотрит на них. — Они надели на нас ошейники Араи, пока мы ещё были людьми. — Его голос снова срывается на хрип, и он начинает дрожать. — А потом ввели аконит, и мы потеряли контроль. Боль была невыносимой, я никогда не чувствовал ничего подобного. И когда моё тело начало расти, эти шипы… Стайлз хватает Дерека за руки, не зная, что ещё сделать. — Но как они могли так с тобой поступить? — шепчет Стайлз, едва слыша собственный голос. — Подумать только, ты всё это время мучился от ран… Дерек качает головой. — У нас ускоренная регенерация. Когда я не смог вытолкнуть шипы наружу, раны как-то затянулись прямо вокруг них. Когда ты осматривал шею, ты снова их вскрыл, поэтому пошла свежая кровь, когда… — Не надо, — умоляет Стайлз, зажмурившись и сглотнув подступившую к горлу желчь. Ситуация была и без того ужасна, но слышать причину страданий Волка — Дерека — оказалось ещё чудовищнее, чем он мог себе вообразить. — Учитывая размеры моего волчьего тела, они вонзились не так глубоко, как ты думаешь. — Не надо, — повторяет Стайлз. Слышать, как Дерек пытается преуменьшить тяжесть случившегося, лишь бы утешить его, выше его сил. Сердце колотится в груди от отвращения, ужаса и ярости. Дерек ненадолго замолкает, пощадив его, но в конце концов продолжает. Стайлз думал, хуже уже некуда. Он ошибался. — Первой была Кора, — тихо произносит Дерек. — Они заставили нас смотреть. — В его голосе слышится истерическая нотка смеха, и Стайлза снова накрывает волна тошноты. Неужели Ардженты действительно находили в этом удовольствие? Для них это было чем-то вроде вечернего развлечения? Смех переходит в рыдание, и Дерек на глазах начинает терять самообладание. Стайлз обнимает его. Ему хочется дать Дереку ту же опору, которую тот дал ему ранее, но в то же время ему самому необходимо за что-то уцепиться в этом перевёрнутом с ног на голову мире. Когда Дерек оказывается в его объятиях, живой и в безопасности от истязаний Арджентов, на языке у Стайлза вертятся слова утешения — напоминания о том, что всё кончено. Но хотя сам Дерек и вырвался из их лап, его семья до сих пор находится в том же аду и, скорее всего, даже не знает, что с ним стало. Вместо утешений Стайлз молчит, не зная, что ещё сказать. Он мысленно прокручивает в голове всё, что видел с момента прибытия Дерека на пир, глядя на события под новым углом. То, как Ардженты называли его «оно». Кейт, которая назвала его «паршивой тварью», а позже вела себя так, будто он — свет её очей, и уверяла, что будет скучать… Теперь он понимает, что это были повадки мучителя, а не любящей хозяйки. И это не говоря уже о её скользком упоминании о Хейлах и их красавце-сыне прямо в присутствии Дерека, который всё слышал, но не мог произнести ни слова. А Кали знала. Она точно знала, кто такой Дерек, и проделала весь этот путь, чтобы забрать его. И это приводит Стайлза к самой пугающей догадке. — Девкалион не имел к этому никакого отношения. — Это даже не вопрос. В нём нет нужды. Он чувствует оцепенение, когда Дерек кивает. — Значит… значит, наше участие в этой войне с самого начала строилось на лжи. Всё это время они считали, что Хейлов убил Девкалион, но как же просто было Арджентам вырезать его королевскую эмблему на двери поместья Хейлов — единственном, что уцелело после их рук. — Ардженты хотели видеть в вас союзников и при этом желали устранить «угрозу» в лице оборотней. Они боятся нас. Именно этот страх и развязал войну, когда они узнали, что Девкалион и его семья — оборотни. Стайлз вспоминает обнажённую Кали в лесу, чьи человеческие следы смешались с отпечатками лап лютоволка — её истинной формы. — А смерть принца Эйдана… — Не несчастный случай на охоте, — подтверждает Дерек. Всё начинает обретать смысл, словно он всё это время смотрел в кривое зеркало и вдруг оказался по ту сторону — или, скорее, стекло разлетелось на тысячи непоправимых осколков. — Но зачем они вообще тебя отдали? Разве они не рисковали всем, если бы правда вскрылась? — Они не предполагали, что в тебе есть искра. Ни за что не отдали бы меня тебе, знай они об этом. — Искра? Дерек замолкает, внимательно его изучая. —Ты не знаешь? Это потенциал к магии, как у Дженнифер. Но в тебе он настолько слаб, что я не мог учуять его до сегодняшнего вечера, когда тебе удалось снять заклятье с ошейника. — Дерек наклоняется и принюхивается. — Сейчас он уже почти угас. — Но я и понятия не имел! — восклицает Стайлз, с изумлением и лёгким страхом глядя на свои ладони. — Как я вообще её использовал? — Ты говорил, что твоя мама рассказывала тебе о силе веры. Думаю, это как-то связано. Возможно, она собиралась тебе всё объяснить, когда придёт время, но просто не успела. Руки Стайлза бессильно опускаются на колени. Мысль о том, что мама могла знать о колдовстве или «искрах», кажется чем-то невозможным. Успей она передать ему хоть крупицу этих знаний, он, возможно, догадался бы намного раньше, кем на самом деле был Волк. Но больше всего на свете ему просто хочется, чтобы она была рядом. Наверняка и Дерек мечтает о том же — его мать всё ещё в заточении вместе с остальными членами семьи, его стаей. Стайлз не сможет увидеть свою маму, пока не пробьёт его час, но у Дерека ещё остаётся шанс. Он ещё может воссоединиться с родными. Но что им делать дальше? — Мы всё исправим, — говорит Стайлз, отрывая взгляд от своих рук и глядя на Дерека, который бессильно осел на подпирающие его подушки. — Как? — в одном этом слове Дерек выражает всё своё отчаяние. — Пока не знаю, — пожимает плечами Стайлз. — Но мы это сделаем. Дерек смотрит на свои руки, и хотя в его глазах царит бездонная печаль, на губах всё же мелькает слабая улыбка. — В этом уже больше надежды, чем было у меня час назад. Сейчас эта задача кажется невыполнимой, и пусть у Стайлза пока нет ответов, он уверен, что они что-нибудь придумают. Ардженты не знают, что Стайлз узнал правду, и это, по крайней мере, сыграет им на руку. Но прежде чем они начнут разрабатывать какие-либо планы, Дереку нужно рассказать ещё очень многое — начиная с того, почему Ардженты вообще сделали его «подарком». — И всё-таки зачем они тебя отдали? Ты так и не ответил… — Но Дерек уже заснул. Сейчас он кажется хрупким по сравнению с первым впечатлением — с когтями, клыками и окровавленной шеей. Во сне черты его лица кажутся утончёнными; глаза под веками не двигаются (Стайлз надеется, что сны его безмятежны), он тихо дышит полуоткрытым ртом. Дерек заслужил эти несколько часов спокойного, беспробудного сна. Стайлз смотрит на него и поражается: наконец-то он получил ответ насчёт ошейника, но правда оказалась бесконечно далека от его ожиданий. От простого желания подарить своему питомцу-лютоволку свободную жизнь он пришёл к раскрытию заговора и фактически вернул человека с того света. Столько всего ещё остаётся неясным, и хотя часть его порывается растолкать Дерека, чтобы тот заполнил все пробелы, он сдерживает этот порыв. Дерек, должно быть, вымотался за вчерашний день, не говоря уже об истощении после превращения и всего, что ему пришлось пережить заново. Утром будет время для разговоров. А пока Стайлз даст ему поспать.