Шесть дней и почти вся ночь

* * * Из прошлого в будущее. После разговора в цзинши — после тихой, почти шёпотом произнесённой клятвы Лань Ванцзи и дурацкого, искреннего, вырвавшегося прямо из сердца: «Боги, как я скучаю по своему мужу!» — им понадобилось лишь мгновение, чтобы прийти в себя. Никаких громких заявлений не последовало. Только вздох, общий взгляд — и они вышли из цзинши бок о бок. По дороге обратно почти не разговаривали. В этом не было нужды. Вэй Усянь чувствовал себя устойчивее рядом со вторым молодым господином Ланем — будто мир наконец встал на своё законное место. Теперь, снова в библиотеке, он приводил в порядок последние записи — хаотичные пометки о временных линиях, названиях Орденов и эмоционально невменяемых каракулях вроде «не дай Цзян Ваньиню сражаться одному» или «напомни Лань Чжаню, что он тебе нравится, идиот» — когда вдруг мир дёрнулся. «Ещё нет», — пронеслось у него в голове, паника застряла в груди. Не было рёва. Не было гула духовной силы. Только тяга — глухая, глубокая, будто что-то зацепилось за рёбра и выдернуло его из тела. Воздух разрядился. Свет изменился. А затем… Цзинши. Это было не прибытие. Это был разрез — резкий, внезапный. Один вдох завершился в другой комнате. Одно сердцебиение растянулось между двумя временными линиями. Он сидел. Перед ним — низкий стол. Тёплая еда, разложенная в тихом ожидании. Напротив — Лань Чжань, его Лань Чжань, наливающий чай с невозмутимым выражением лица. А Вэй Усянь — ошеломлённый, ноющий, с пульсом, запаздывающим на полтакта, — просто уставился. «Ещё нет», — беспомощно отозвалось эхом в сознании. А под этим — поднимаясь, как первый вдох после утопления: «Слава небесам». Лань Ванцзи поднял глаза, спокойный и ничего не подозревающий — пока его взгляд не встретился с глазами Вэй Усяня и не прочитал в них всё. — Вэй Ин, — вырвалось у него, голос сорвался. — Что… — Я вернулся, — выдохнул Вэй Усянь. — Лань Чжань… Остальное застряло в горле. А затем они двинулись. Он не знал, кто встал первым, кто преодолел расстояние — только что чаша с грохотом упала на пол, и руки Лань Чжаня обхватили его, а его собственные запутались в тёмных волосах и лобной ленте, и его рот впивался в каждую доступную часть Лань Чжаня — в щёку, в линию челюсти, в уголок рта, в висок. Он дрожал. Смеялся ли? Рыдал? Не мог понять. Это шло из глубин, куда он не пускал свет годами. Из тех дней, когда приходилось держать в себе слишком много. Лань Ванцзи издал низкий, надломленный звук — почти вздох, почти плач — и прижал его ещё крепче. Они держали друг друга посреди хаоса: опрокинутые блюда, пролитый чай, тёплые тела, прижатые друг к другу. Вэй Усянь зарылся лицом в плечо Лань Ванцзи, будто мог проникнуть под его кожу и остаться там навсегда. Когда Лань Ванцзи наконец отстранился, чтобы взглянуть на него, его руки по-прежнему лежали на талии Вэй Усяня — крепко, будто боясь, что мир вновь украдёт его. — Твой младший «я», — произнёс Лань Ванцзи, голос тихий и осторожный. — С ним всё будет хорошо? Вэй Усянь моргнул, всё ещё оглушённый. Губы покалывало. Сердце билось где-то у горла. — Ты всерьёз спрашиваешь об этом именно сейчас? — почти рассмеялся он — не в насмешку, а от изумления. — Лань Чжань… это так на тебя похоже. Лань Ванцзи не ответил. Просто смотрел — тем непоколебимым, проникающим взглядом, что видел до самой сути человека. Вэй Усянь фыркнул — звук вышел где-то между смехом и вздохом. — Надеюсь, что да. Времени у меня было мало, но я заложил основу. Он умён. Отчаявшийся. Напуганный. Пятнадцатилетний… но умён. Его голос смягчился: — И он не один. Я оставил его с Лань Чжанем, который… возможно, смущён. Но очень сильно влюблён. На лице Лань Ванцзи промелькнула искорка. Он не улыбнулся, но в уголках глаз что-то смягчилось. — Мы пытались держать дистанцию, — добавил Вэй Усянь, отводя взгляд. — Старались быть подобающими. То есть… мы и были подобающими. Но это было непросто. Лань Ванцзи промолчал. Просто смотрел — стойкий, безмолвный, как всегда. Тишина растянулась — не неловкая, а густая, напряжённая. И вдруг боль в груди Вэй Усяня расцвела чем-то более острым. Более неотложным. Ему нужен был Лань Чжань. Так же, как тело нуждается в воздухе. А теперь он был здесь — тёплый, осязаемый, его. И если он не прикоснётся к нему, не почувствует эту любовь, впившуюся в кожу, он, пожалуй, развалится. Но сказать это было бы слишком. Поэтому вместо этого он протянул, напевно и с хитринкой: — О-о-о, Лань Чжань… Ты беспокоишься о нём? Это восхитительно. — Он наклонился ближе, ресницы опущены, улыбка — лукавая. — Но, должно быть, это была пытка, да? Пятнадцатилетний я — с широко распахнутыми глазами, невинными улыбками, порхающий по Облачным Глубинам, словно хрупкое искушение. Вечно под ногами, вечно заглядывающий снизу вверх, весь в этой сладости… А ты не мог коснуться его даже пальцем. Из горла Лань Ванцзи вырвался низкий, гортанный звук — дикий, первобытный. Не успел Вэй Усянь моргнуть, как его подхватили и оторвали от пола. — О! — ахнул он, смеясь, пока Лань Чжань несёт его к ложу. — Лань Чжань! Ты не можешь просто… Я ведь как раз разворачивал потрясающее очарование! — Ты всегда в процессе этого, — отозвался Лань Ванцзи, голос его звучал как гравий, обёрнутый шёлком. Вэй Усянь вцепился в него, широко ухмыляясь, запыхавшийся: — Боги, как я скучал по тебе. Лань Ванцзи не ответил — не словами. Они лежали, переплетённые, в тёплом беспорядке постели. Дыхание постепенно выравнивалось, кожа остывала. Вэй Усянь, безвольно развалившись на груди Лань Ванцзи, издал низкий, довольный звук. — Вау, — пробормотал он. — Даже после того, как меня основательно возлюбили, это тело отдохнуло лучше, чем то, что я только что покинул. Лань Ванцзи тихо выдохнул — наполовину с весельем, наполовину с беспокойством. — Это тревожно, — сказал он. — Он не спал больше трёх часов как минимум три дня. — Вот видишь! — Вэй Усянь закрыл глаза. — Я, похоже, в сумме проспал часа три за всю неделю, что меня не было. Жил целиком на ярости и адреналине. При этих словах Лань Ванцзи слегка пошевелился — ровно настолько, чтобы прижать губы ко лбу Вэй Усяня. Затем — к изгибу щеки. Третий поцелуй пришёлся в уголок рта: нежный, утверждающий. — Вэй Ин, — тихо произнёс Лань Ванцзи, — ты сейчас здесь. Ты в безопасности. Вэй Усянь повернулся к прикосновению, отвечая поцелуем в обнажённое плечо Лань Чжаня. — Да, — прошептал он. — Я знаю. Они лежали так некоторое время, вдыхая запах друг друга. Потом: — С ним ведь всё будет хорошо, да? — спросил Вэй Усянь. — С моим младшим «я». Он же не вернётся и не начнёт игнорировать того Лань Чжаня? Я ведь… вроде как… сказал ему, что люблю его. Люблю тебя. А потом тут же сбросил на его голову бомбу о путешествии во времени. Если он снова станет просто дразнить и провоцировать, будто ничего не случилось… боюсь, это может разбить сердце Лань Чжаня. Голос Лань Ванцзи остался ровным: — Не думаю, что тебе стоит беспокоиться. — Нет? — Примерно на третий день, — сказал Лань Ванцзи, — он вдруг стал терять дар речи и не мог смотреть на меня дольше двух секунд, не покраснев до корней волос. Вэй Усянь рассмеялся — недоверчиво, восхищённо. — Конечно! Конечно. Мой муж настолько хорош и прекрасен, что способен вызвать озарение одним лишь своим существованием. Из Лань Ванцзи вырвался едва слышный выдох — почти улыбка. Вэй Усянь стал серьёзнее, взгляд скользнул по лицу мужа. — Я скучал по тебе, — сказал он. — Больше, чем думал, что вообще можно скучать по кому-то. Лань Ванцзи смотрел на него — тихо, стойко. — Думаю, я бы обязательно сошёл с ума, если бы мне пришлось оставаться вдали ещё один день, — добавил Вэй Усянь, уже тише. — Может, я и сошёл. Совсем чуть-чуть. — Ты сейчас здесь, — сказал Лань Ванцзи. — Ты дома. Вэй Усянь прижался ближе, дыхание застряло в горле. — Да, — прошептал он. — Я дома. Больше слов не требовалось. Не с руками Лань Чжаня вокруг него. Не с тяжестью отсутствия, наконец снятой. Тишина, что последовала, не была пустой — она была полной: дыханием, сердцебиением, любовью, хранимой и в теле, и в памяти. * * * Позже, когда Лань Ванцзи наконец погрузился в сон — дыша медленно и ровно рядом с ним, — Вэй Усянь тихо выскользнул из постели. Комната была тускло освещена, вечерние тени тянулись по полу. Там, подвёрнутый под футляр для кисти на низком столе, лежал конверт. На лицевой стороне — его имя. Его же почерком. — …О нет, — пробормотал он. — Что же я написал? Он сел и вскрыл печать. «Вэй Усяню, который только что вернулся. Прости. Я это серьёзно. По-настоящему. Я не хотел выдёргивать тебя из твоего времени, особенно теперь, когда увидел, от чего тебя оторвали. Я не знал, что делаю, активируя тот массив. Думал… ну, неважно, что думал. Мне жаль. Теперь, когда я увидел, какой стала твоя жизнь, я точно знаю, сколько стоила тебе та неделя. У тебя есть Лань Чжань. Ты в безопасности. Ты… счастлив. Я даже не видел тебя — но мне и не нужно было. Всё, что я узнал за эту неделю, указывало на одно: ты любил его так сильно, что это сформировало всю твою жизнь. Я лишь надеюсь, что смогу оправдать это. Поэтому мне искренне жаль, что оторвал тебя от всего этого — пусть даже на несколько дней. Я всё записал. Насколько смог. Временные линии, Ордены, уязвимые места, возможные вмешательства, заметки о формациях, базовую версию уловки с марионетками. (Я знаю, это не идеально. Надеюсь, я случайно не добьюсь того, чтобы меня изгнали. Обещаний не даю.) А потом понял, что ничего из этого не могу забрать с собой. Так что мне пришлось запомнить. Не стану врать — я запаниковал. Сидел в этой до нелепости мирной комнате, в мантиях, что не совсем ощущались моими, и паниковал. Почти не спал. Просто жил на нервах, глупых идеях и той решимости, что обычно заканчивается катастрофой. Но я тоже кое-чему научился. Я узнал, что демонический путь ужасен, изящен и чертовски одинок. Что, стоит мне хоть на секунду задуматься о том, что грядёт, — я теряю дар речи. Что люди, которых я едва знаю в своём времени, однажды доверятся мне настолько, что последуют за мной — и всё равно будут поддразнивать меня, даже тогда. И я узнал, что влюблён в Лань Чжаня. Не в теории. Не в будущем. Сейчас. Всецело. Беспомощно. До тошноты. Я не знаю, смогу ли остановить то, что грядёт. Не знаю, хватит ли ума, скорости, силы. Мне пятнадцать. Я не знаю, что делаю. Но я видел тебя. И я видел, какой может быть твоя жизнь — какой может быть моя — если я пройду через это. И я хочу этого. Даже зная, сколько это стоит. Возможно, особенно потому, что знаю. Так что я попытаюсь. Буду бороться за это. За него. За нас. Я знаю, тебе пришлось пройти через ад, чтобы оказаться там, где ты есть. Не думаю, что смогу избежать всего этого. Но если хоть что-то в этом дурацком временном беспорядке поможет — если даже малая часть облегчит путь — тогда, возможно, это не было полным провалом. Возможно, где-то, в какой-то версии нас, мы всё-таки сумеем стать целыми. И эта надежда? Она возможна только благодаря Лань Чжаню. Потому что он любил тебя так сильно, что удержал. Потому что держался. Потому что знал. Заботься о нём. И спасибо тебе — за всё. Вэй Ин. (Всего лишь один. Пока что.)» Вэй Усянь медленно опустил письмо — и лишь тогда, с лёгким смущением, осознал, что по его щекам его непрерывно катятся слёзы. — Ай-я, — пробормотал он, вытирая лицо ребром ладони. — Когда я вообще был таким открытым и искренним? От этого разбивается сердце. Он просидел так долго, всё ещё сжимая письмо в руках, пока в груди не распустились горько-сладкие побеги надежды — что, возможно, где-то, в другом времени и месте, есть версия его самого, которая поступит правильно в самый нужный миг. * * * Из будущего в прошлое Вэй Усянь только-только пришёл в себя — что, честно говоря, потребовало немалых усилий после клятвы Лань Чжаня («Клянусь тебе, Вэй Ин, всей своей сущностью — его ответ будет таким же, как мой») — как Лань Ванцзи поставил перед ним еду и велел есть. Не приказал. Просто сказал — спокойно, твёрдо, будто это действительно могло помочь. И, возможно, помогло бы. Но затем это случилось. Без предупреждения — без рёва, без вспышки массива, без драматического всплеска ци. Просто тяга. Низкая, внезапная, ужасная — словно что-то в нём сорвалось с места и резко потащило назад. Как будто крюк впился в сердце, выдёргивая его из мира. Он ахнул. Попытался ухватиться за край стола, вымолвить «Лань Чжань…», что-нибудь сделать… — но всё уже исчезло. Цзинши исчезло. И библиотека поглотила его целиком. Мгновение бело-горячего смещения — и затем: тяжесть. Его собственное тело, но не совсем то, что он помнил: ссутулившееся за низким столом, плечи ноют, кожа слабо гудит, будто забыла, как отдыхать. Он моргнул. Воздух — слишком сухой. Комната — слишком неподвижна. Конечности словно окаменели. А истощение… Не то, от которого можно отмахнуться. Даже не то, сквозь которое можно посмеяться. Это было истощение, будто кости превратились в свинец. Будто он не спал уже три дня подряд, а за глазами звенел колокол. Руки на столе дрожали. Дыхание в лёгких ощущалось чужим — слишком тяжёлым, будто не принадлежало ему. И под всем этим, как туго натянутая струна через самую сердцевину: что-то холодное. Горькое. Чужое. Оно гудело в нём — низко, тихо и безошибочно чуждо. И даже без пояснений он понял, что это. Энергия обиды. Он сглотнул. А. Так вот как это ощущается. Ему это не понравилось. Он заставил себя вдохнуть. Затем ещё раз. Подавил дрожь, ползущую по коже, и попытался осмотреться. Он был не один. Не Хуайсан сидел, сгорбившись над свитком, кисть зажата между зубами, ворчал что-то о кляксе. За противоположным столом Цзян Ваньинь угрюмо хмурился на текст, будто одной лишь агрессией можно было заставить его обрести смысл. И прямо перед ним — Лань Ванцзи. Сердце Вэй Усяня ударило о рёбра. Пятнадцатилетний Лань Ванцзи: безупречный, неулыбчивый, склонённый над свитком. Солнечный свет скользнул по чёткой линии челюсти, заиграл в тонких прядях волос. Лёгкое движение рукава по бумаге прозвучало оглушительно в тишине. Остальной мир исчез. Все звуки сжались до мокрого скрежета кисти Лань Ванцзи и слишком громкого стука собственного пульса. Жажда поднялась так сильно, что стало больно: дикая, глупая тоска, в которой не было слов — лишь головокружительная мысль: «Вот. Он здесь». Он жадно впитывал детали, как воду после долгой жажды: лёгкую тень усталости под глазами Лань Ванцзи, точный изгиб губ в сосредоточении, ровный подъём и опускание груди. Одна прядь волос выбилась — неидеальная, человеческая, совершенная — и пальцы Вэй Усяня дёрнулись от абсурдного желания убрать её. «Почему он здесь?» — мелькнуло в голове, наполовину изумление, наполовину паника. Неделю назад в этой временной линии они едва поддерживали вежливость. А теперь Лань Ванцзи делил с ним стол и тишину, будто ничто в Вэй Усяне не могло его отпугнуть. Зрение поплыло. Тело ощущалось одновременно слишком большим, слишком пустым и слишком полным. Если он продолжит смотреть, он расплачется прямо при всех — или, хуже того, выдаст что-нибудь не то. Он впился пальцами в край стола, пока дерево не затрещало, сделал один неровный вдох и попытался унять бурю внутри. И тогда — Лань Ванцзи поднял взгляд. Их глаза встретились. И всё остановилось. Это был не просто зрительный контакт. Это была гравитация. Столкновение. Грохот двери, о которой он не знал, что она открыта — и всё, что он сдерживал, обрушилось одним махом. Вэй Усянь забыл, как дышать. Потому что этот взгляд… Этот взгляд был тем же самым. Тем, что в цзинши. Тем, что вмещал целые жизни. Тем, что видел его — во всём его беспорядке, страхе и острых углах — и не отшатнулся. Ни искорки замешательства. Ни тени сомнения. Просто этот взгляд. Стойкий. Напряжённый. Знающий. «Словно я развесил звёзды и луну, — ошеломлённо подумал Вэй Усянь. — Словно я всё ещё я. Словно он видит меня». Давление за рёбрами стало острым. Это было слишком. Слишком огромно. И слишком, слишком нежно. Он почувствовал всё разом: боль в груди, жжение в глазах, нелепую, невозможную надежду, поднимающуюся, как прилив. Тогда Лань Ванцзи вдохнул — будто ему было больно. — Вэй Ин, — сказал он, голос низкий, дрожащий, полный чего-то огромного, яркого и почти невыносимого — будто он не произносил имя, а падал сквозь него. Вздох повис между ними — и мир с грохотом вернулся. Две головы повернулись. Цзян Ваньинь нахмурился. — Что, чёрт возьми, с тобой? — рявкнул он, глядя на Лань Ванцзи, будто у того только что выросла вторая голова. — Выглядишь, будто увидел призрака… Глаза Не Хуайсана метнулись между ними: сначала Лань Ванцзи, потом Вэй Усянь, снова Лань Ванцзи. Уголок его рта дёрнулся. — А-а, — протянул он, растягивая слог, будто распутывал загадку. — С возвращением. Слава небесам. Другая версия тебя стала… напряжённой. Блестящей, очевидно, но напряжённой. Не думаю, что он моргнул хоть раз за три дня подряд. Слова Не Хуайсана, похоже, прояснили ситуацию. Цзян Ваньинь поднял взгляд — и по его лицу прокатилась волна облегчения. — Слава богу, — пробормотал он — и уже шагал вокруг стола. — Вэй Усянь… это ты, да? Настоящий? Не тот… — Он сделал неопределённый жест, хмурясь. — Не тот невыспавшийся, пассивно-агрессивный лунатик, с которым мы мучились всю неделю? Вэй Усянь моргнул, глядя по очереди на него и на Не Хуайсана. Голова гудела, будто набитая туманом. Он ещё ничего не сказал. Не шевельнулся. А они уже выглядели так, будто пережили битву. Под рёбрами зашевелилась тонкая нить беспокойства. Что натворил другой он, пока его не было? Мысли метнулись прочь от этого вопроса — обратно к Лань Ванцзи. К тому мигу, что висел между ними, как затаённое дыхание. Он разбился в ту же секунду, как заговорил кто-то другой. Конечно же. Что-то настолько тихое, болезненное, незащищённое — не выживет на свету. Он опустил глаза на стол, лицо пылало. Не от стыда — не совсем. Просто от осознания. Такого, от которого сжимались рёбра. Потому что они видели. Все видели. И дело не в том, что ему было неловко — не из-за этого и уж точно не из-за Лань Чжаня — но то, что это сырое, нежное чувство внутри внезапно оказалось под общим взглядом, ощущалось как нажатие пальцев на свежий синяк. Лань Ванцзи не двигался. Не говорил. Но Вэй Усянь чувствовал его — стойкого и неподвижного сквозь стол, его взгляд как прикосновение, как клятва. Он сглотнул. Упёрся ладонями в дерево, будто это могло удержать его на ногах. — Ладно, — сказал он, голос тонкий и скрипучий, — кто-нибудь, пожалуйста, скажите мне, какой сегодня день и в какой беспорядок мне предстоит окунуться. Цзян Ваньинь провёл рукой по волосам и небрежно плюхнулся на скамью рядом. — Ты не представляешь, — пробормотал он. — Последние несколько дней были… я даже не знаю, как описать. Словно наблюдал, как призрак идёт на войну. — Не уверен, что он спал, — добавил Не Хуайсан, голос лёгкий, но не насмешливый. — Он был блестящ, конечно. В той слегка пугающей манере, что свойственна тебе. Сплошные острые углы, грозовые тучи и загадочные комментарии, будто мы все должны были понимать, о чём ты. — Я спросил его, что происходит, — сказал Цзян Ваньинь. — А он просто посмотрел сквозь меня. Как будто я был незнакомцем. Сказал, что у него нет времени объяснять. — Он коротко, горько усмехнулся. — Даже не огрызнулся как следует. Просто: «Цзян Ваньинь» — будто я был кем-то, кого он едва знал. Вэй Усянь издал хриплый выдох, похожий на смех. — Отлично, — пробормотал он. — Наконец-то взрослею — и, оказывается, превращаюсь в загадочного, эмоционально заторможенного трудоголика. — Он потер глаза ребром ладони. — Прости, Цзян Ваньинь. У той версии меня… были причины. Но всё равно. Прости. — Ты был… — начал Не Хуайсан и на миг замолк. — Ну. Блестящим. И слегка пугающим. Словно ты точно знал, что должно случиться, и ничто не могло тебя остановить. Я даже не знал, стоит ли делать заметки… или просто бежать. Цзян Ваньинь фыркнул. — Ты слышал, как шепчутся Лани? Похоже, кто-то вчера использовал здесь мощный всплеск энергии обиды. Вся библиотека до сих пор ощущается иначе. — Он искоса бросил на Вэй Усяня взгляд. — Никто не говорит, кто это был. Но у меня есть догадка. Вэй Усянь простонал и уронил голову на стол. — О боги… Неужели я и вправду это сделал? На мгновение воцарилась тишина. Затем: — Вы со вторым молодым господином Ланем, кажется… стали ближе, — легко, почти невзначай произнёс Не Хуайсан. Вэй Усянь вздрогнул и резко поднял голову. — Что…? Он обернулся — сердце ёкнуло — и замер. Стул напротив оказался пуст. Исчез. Лань Чжань исчез. Когда-то — между болтовнёй, отвлечённым смехом и мельтешением голосов — он ушёл. Выскользнул бесшумно. Без единого слова. А Вэй Усянь даже не заметил. Отсутствие ударило, как пощёчина. Весь воздух вышел из лёгких. Разговор вокруг расплылся в белый шум: Цзян Ваньинь что-то резко бросал, Не Хуайсан отвечал с той своей полуулыбкой — но это мог бы быть и дождь по камню. Он не слышал их. Не мог думать. Потому что Лань Чжань был здесь — тёплый, настоящий, смотревший на него так, будто он что-то значил. А теперь его не было. И та тихая, ноющая связь, что возникла между ними всего минуту назад… уже исчезла. Он не попрощался. Даже не взглянул. Теперь было слишком поздно. Вэй Усянь застыл, уставившись на пустое место, и почувствовал, как что-то хрупкое в груди сжимается до боли. Дыхание перехватило. Он сам не заметил. Он не осознавал, что Цзян Ваньинь говорит, пока тот не повысил голос: — …сянь! Вэй Усянь! Он вздрогнул и поднял глаза. Цзян Ваньинь стоял слишком близко, брови сведены выражением, в котором смешались раздражение и недоверие. Позади него Не Хуайсан благоразумно уставился на узор дерева на столе, будто в нём скрывались величайшая тайна мира. Вэй Усянь моргнул. Лицо его, наверное, было перекошено — обнажённое, открытое, выдающее всё. Он чувствовал это: каждая черта словно впитала в себя его боль, как рисовая бумага — тушь. Исправлять он не стал. Не мог. Цзян Ваньинь криво усмехнулся. — Это из-за него, да? — сказал он тихо, с горечью, почти с изумлением. — Даже эта версия тебя… Ты полностью от него без ума. Вэй Усянь вздрогнул. Он ожидал раздражения, может, даже ревнивой вспышки. Но в глазах Цзян Ваньиня читалось нечто иное — тёмное, настороженное. Челюсть напряжена, будто он сдерживал нечто большее. И под этим напряжением Вэй Усянь уловил проблеск… страха. Беспокойства. Это выбило его из колеи. — Я не… — начал он и замолк. — Цзян Ваньинь, клянусь, я не искал этого. Не хотел. Но это случилось. И теперь я… не знаю, как вернуться назад. Поза Цзян Ваньиня не изменилась, но по его лицу снова скользнуло нечто — оборонительное, неуверенное, почти болезненное. Вэй Усянь нахмурился. Реакция не имела смысла. Это было не просто собственничество, не просто обида. Что-то глубже тревожило друга — и он не понимал что. Он помедлил, затем протянул руку — осторожно, почти наугад. — Разве я не могу заботиться о вас обоих? Это всё остановило. Цзян Ваньинь пристально смотрел на него. Долгий, напряжённый миг он молчал, будто слова Вэй Усяня коснулись чего-то самого сокровенного. Вэй Усянь выдержал этот взгляд, горло сжалось. В тишине Цзян Ваньиня звенела тревога. «Что, чёрт возьми, случилось, пока меня не было?» Тогда Цзян Ваньинь издал резкий, надрывный звук — нечто среднее между усмешкой и вздохом — и отвернулся резко, почти грубо, будто это причиняло физическую боль. Но его голос, когда он заговорил, был низким, дрожащим: — Какого чёрта ты всё ещё сидишь здесь, идиот? И это было разрешение. Позволение уйти. Пусть и исцарапанное по дороге. Дыхание Вэй Усяня сорвалось. Он ухмыльнулся — открыто, криво, уже на полпути к слезам — и вскочил на ноги. Схватил Цзян Ваньиня в грубые, почти жёсткие объятия — и бросился к двери, разбрасывая свитки и чуть не снеся на пути группу неодобрительно вскинувших брови учеников Ордена Лань. * * * Тропинка к цзинши была почти пуста. Вечерний свет падал сквозь листву — мягкий, золотой, будто сам мир решил наконец дать им передышку. Белый камень под ногами светился. Всё было тихо. И там — вот он. Шёл чуть впереди. Спина прямая, шаги размеренные. Безупречный. Нетронутый. Настолько собранный, что у Вэй Усяня заныло сердце. Словно ничего из случившегося не коснулось его. Словно буря между ними — не его буря. Дыхание спёрло. — Лань Чжань! Имя вырвалось раньше, чем он успел сдержать его — резкое, внезапное, больше крик, чем зов. Лань Ванцзи остановился. Повернулся. Медленно. Их глаза встретились — и воздух разредился. Это было не так, как прежде. Не совсем. Не открытие — а узнавание. Что-то светлое, трепетное, расцветающее между ними, будто свет сквозь утренний туман. Словно они впервые увидели одно и то же одновременно — и это было и совершенно новым, и древним как мир. Лицо Лань Ванцзи ничего не выдавало. Но глаза… глаза были полны. Горло его дрогнуло при глотке. Затем, тихо, с надломом: — Вэй Ин… Прости, что ушёл. Я не мог… Он не договорил. Слова просто упали — между ними, как лепестки. Слишком хрупкие для произнесения вслух. Сердце Вэй Усяня сжалось. Он чувствовал себя одновременно озарённым солнцем и пронзённым ножом. — Лань Чжань, — начал он — и замолк, потому что всё внутри стремилось вырваться разом, и не было слов, чтобы вместить это. — Я… Просто «я». И на мгновение они стояли молча, едва дыша — будто всё вокруг тоже затаилось. Затем… Он двинулся. Не думая. Не колеблясь. Не останавливаясь. Два шага. Три. Схватил Лань Ванцзи за воротник мантии — и поцеловал. Сначала неуклюже — отчаянно, неловко. Носы стукнулись, зубы щёлкнули. Но Лань Ванцзи не отстранился. Он наклонился в поцелуй — как падая, как взлетая, — и руки его впились в рукава Вэй Усяня, будто только они держали его в этом мире. И тогда это перестало быть неуклюжим. Это был голод и облегчение. И нечто, близкое к панике. Лань Ванцзи целовал его так, будто ждал целую вечность — будто только что понял, что ему позволено хотеть, и теперь не знал, как остановиться. А Вэй Усянь не мог думать, не мог дышать — мог лишь чувствовать, как всё внутри него рушится и собирается заново. Лань Ванцзи был повсюду: давление его тела — твёрдое, надёжное; запах сандала в мантии, цепляющийся за горло, как воспоминание; губы — тёплые, невероятно мягкие. Поцелуй стал расплавленным, поглощающим. Вэй Усянь чувствовал его каждой клеткой — дрожь в пальцах Лань Ванцзи, спотыкающееся дыхание у своей щеки, невозможную нежность под слоем отчаяния. Это было так, словно он тонул в солнечном свете. Он издал звук — сырой, беспомощный — и слёзы горячими потоками покатились по щекам. Он не пытался их остановить. Не мог. Всё, что накопилось внутри, требовало выхода — и лилось дрожью, солью и прерывистым дыханием. Лань Ванцзи ответил — не так, но так же отчаянно, так же открыто. Почти стоном, почти вздохом. И они всё ещё целовались. Без изящества. Только голая, распахнутая потребность. Губы Вэй Усяня зашевелились — не отстраняясь, просто формируя слова о его губы, будто те слишком священны для звука. Словно их можно было лишь выдохнуть. — Лань Чжань, — прошептал он, голос дрожал, — я люблю тебя. О боги… я люблю тебя так сильно. Я не знаю как, или когда это началось, или что с этим делать. Это просто… повсюду. Во мне. Словно всегда было там, ожидая. Лань Ванцзи издал звук — громче, надрывный, будто что-то внутри него наконец развязалось. Вэй Усянь чувствовал его дрожь. Поцелуй стал ещё отчаяннее — одни синяки и неустойчивые руки. Лань Ванцзи вцепился в него, будто боялся, что тот снова исчезнет. В конце концов — нехотя, дрожа — они разомкнулись. Ровно настолько, чтобы мир вернулся. Лбы соприкоснулись, глаза закрыты. Тишина между ними всё ещё дрожала, как натянутая струна. Лань Ванцзи поднял руку — осторожную, благоговейную — и тыльной стороной пальцев стёр слёзы со щёк Вэй Усяня. Когда он отстранился достаточно, чтобы встретить его взгляд, он улыбнулся. Просто улыбка — настоящая, хрупкая, его. — Я всегда буду любить Вэй Ина, — сказал он тихо, но твёрдо. — Независимо от того, с чем мы столкнёмся. Независимо от того, что тебе придётся сделать. Всегда. Дыхание Вэй Усяня прервалось. Слёзы упрямо цеплялись за его ресницы. И, сломленным шёпотом — хрупким и уверенным, — он сказал: — Я знаю. * * * К тому времени, как они вернулись в библиотеку, свет уже смягчился. Облачные Глубины мерцали в сумерках — вся их бледная каменная кладка и тихое дыхание словно замерли, став свидетелями того, как мир сошёл с прежней оси. Вэй Усянь чувствовал себя так, будто светится изнутри. Да, он всё ещё был обнажён — не физически, но до самого золотого ядра. Всё ещё пронизан чем-то тяжёлым и чужим: привкусом энергии обиды в конечностях, болью от слишком многого, случившегося слишком быстро, застрявшей под рёбрами. Но ничего из этого не могло коснуться его сейчас. Потому что Лань Ванцзи целовал его так. Держал его так. Сказал… Нет. Он развалится, если снова об этом вспомнит. Он прижал тыльную сторону ладони ко рту, пытаясь привести в порядок своё лицо. Слишком поздно. Его волосы почти полностью выбились из ленты — мягкие пряди развевались вокруг ушей, будто сами радовались случившемуся. Губы ощущались припухшими — в самом лучшем смысле. Он почти наверняка выглядел заплаканным. Возможно, даже сиял. Почти точно — как полный идиот. Но он не мог перестать улыбаться. Его ноги, казалось, едва касались земли. Рядом Лань Ванцзи молчал — но в воздухе вокруг него витало нечто безошибочное. Не самодовольство, не гордость — а тихая, гравитационная уверенность. Словно он принял решение, и теперь миру предстояло к нему приспособиться. Вэй Усянь украдкой взглянул на него и чуть не рассмеялся. Выражение лица Лань Ванцзи не изменилось ни на йоту — ни искорки, ни тени — но от него исходило нечто. Собственничество, возможно. Или покой. Или просто та ясная, непоколебимая аура мужчины, который только что зацеловал своего возлюбленного до потери дыхания под деревом и теперь с гордостью ведёт его обратно в библиотеку, будто на параде победы. Они миновали последние ступени. Внутри уже горели лампы. Цзян Ваньинь развалился у дальнего стола, угрюмо уставившись на свиток, будто тот лично его оскорбил. Не Хуайсан всё ещё склонялся над диаграммой, лёгкими ударами кисти постукивая по губе. Когда дверь со скрипом распахнулась, Цзян Ваньинь поднял глаза — и тут же отпрянул, будто его окатили ледяной водой. — О боги, — выдавил он, лицо передернулось от отвращения. — Вэй Усянь, ты в полном беспорядке. Это отвратительно. Не Хуайсан даже не оторвался от бумаги. — По крайней мере, кто-то хорошо провёл время, — бросил он сухим, пыльным тоном. Вэй Усянь расхохотался — наполовину от радости, наполовину от выражения на лице Лань Ванцзи, которое не шевельнулось и при этом кричало: «Да. Мой». — Ой, да брось, — весело махнул он и плюхнулся на скамью, будто мудрец, спустившийся с вершины. — Ты просто завидуешь. — Завидую? — с недоверием переспросил Цзян Ваньинь. — Этому? — Он сделал в его сторону неопределённый, испуганный жест. — Ты выглядишь так, будто тебя задом наперёд протащили сквозь куст, а потом ты заплакал от этого. — Я не плакал! (Он, конечно, плакал.) Через стол Лань Ванцзи встретился с ним взглядом — стойкий, непоколебимый. «Ты плакал. И я люблю тебя за это». Не Хуайсан наконец поднял глаза и приподнял бровь. — Ты светишься, Вэй-сюн. — Это просто остаточное сияние духовного просветления, — с притворной важностью откинул голову Вэй Усянь. — Тебе не понять. Цзян Ваньинь издал звук, будто его вот-вот вырвет. Вэй Усянь, прищурившись, снова рассмеялся. Боги, что с ним? Он словно не мог остановиться. Всё стало смешным. Всё — лёгким. Он чувствовал себя воздушным змеем, которого отпустили в небо: один порыв — и никакого веса, только безграничное открытое небо. Он взглянул напротив — как раз вовремя, чтобы увидеть, как Лань Ванцзи опускается на скамью. Их колени соприкоснулись под столом. Контакт — краткий, как шёпот, но намеренный. Дыхание Вэй Усяня перехватило, лицо запылало. Он не мог отвести взгляда. А во взгляде Лань Ванцзи — за неподвижной маской, за молчанием — мерцало нечто невесомое, яростное и совершенно уверенное. Тихое изумление, будто он всё ещё не верил, что это — правда. Словно думал: если моргнёт — всё исчезнет. Ухмылка Вэй Усяня смягчилась. Он наклонился вперёд, понижая голос: — Ты же знаешь, что теперь я буду невыносим, да? Лань Ванцзи моргнул один раз. — Хорошо. Вэй Усянь замер — затем улыбнулся так, будто внутри него что-то раскрылось и пропустило свет. * * * После этого они почти не разговаривали. Библиотека погрузилась в тишину: движения кистей стали мягче, пергамент шелестел. Лань Ванцзи вернулся к своим свиткам. Цзян Ваньинь угрюмо бормотал над диаграммой. Не Хуайсан театрально, с изысканной утончённостью, зевнул. Вэй Усянь, всё ещё слабо гудящий от радости и недоверия, наконец, заметил стопку записей, оставленных его старшим «я». И тогда — о. О. Их было так много. Аккуратные стопки. Набросанные наспех свитки. Диаграммы. Черновики талисманов. Записи о перемещениях Орденов. Временные линии. Предупреждения. Запасные планы. Даже красиво вычерченная блок-схема под названием «Если это — бей Цзинь Гуаншаня». Это был хаос, но хаос продуманный — многослойный, острый, намного превосходящий всё, что он сам мог бы составить. Там были сноски. Исправления сносок. А в боковом поле — надпись: «Не это. Это было глупо. Игнорируй» — с тремя сердитыми стрелками. Вэй Усянь прикусил губу. Глаза внезапно защипало от жара. Облегчение накатило такой волной, что закружилась голова. «Спасибо», — подумал он, даже не зная точно, кому адресует благодарность — своему старшему «я», Лань Чжаню, всему миру, — но вложив в это всё, что мог. Рядом с верхом стопки лежала маленькая переплётённая книжечка: «Трактат о демоническом пути, для Вэй Усяня, от Вэй Усяня». Он открыл её с благоговением. Это не был сухой трактат из будущего. Здесь всё было живее, более личностно. Заметки на полях, неловкие шутки, анекдоты, ободрения. Целые страницы, переписанные в панике. Она была написана почерком, который он узнавал и не узнавал — более зрелым, устойчивым, но всё ещё — его. И читалась не как наставление. А как рука, протянутая сквозь время: «Ты будешь бояться. Но с тобой всё будет в порядке. Вот как я прошёл через это». Он нежно прижал палец к странице. Затем нашёл словарь. «Перевод Лань Чжаня: Руководство для недавно ошеломлённых». «А, — усмехнулся он про себя. — Вот и оно». На первой странице значилось: «Лань Чжань ничего не говорит = у него эмоция. Лань Чжань говорит «Мг» = у него столько эмоций. Лань Чжань медленно моргает = поцелуй его». Вэй Усянь издал тихий, свистящий смешок. — О, боги, — прошептал он, прикрывая рот. — Будущий я — уморительный. И тогда он заметил его — спрятанный почти в самом низу. Один сложенный листок, запечатанный воском. Его собственный почерк на лицевой стороне — слегка размазанный, но безошибочный: «Мне. От меня. (Пожалуйста, прочти последним.)» Его улыбка дрогнула. Он осторожно взял письмо, вскрыл печать и начал читать. «Дорогой Вэй Усянь (младшее, более громкое, более растерянное издание), Прежде всего: громадное спасибо, что выдернул меня из моего времени, ты абсолютная катастрофа. Не мог оставить запретный массив в покое, да? Конечно, нет. Увидел что-то загадочное и опасное — и тут же: «Давайте посмотрим, что получится». Классика. Всё же. Я знаю, ты не хотел этого. И понимаю, что, скорее всего, сейчас ты напуган. Поверь, я знаю это чувство. Ты влип по уши. (Хотя, если честно, для нас это почти норма.) Но в этот раз — ты не один. Вот что я постоянно забывал — и что ты всё ещё чувствуешь, даже если не всегда веришь: у тебя есть люди. Цзян Ваньинь. Не Хуайсан. Лань Чжань. Даже Лань Хуань — зоркий и чересчур проницательный для чьего-либо покоя. Тебе не нужно проходить всё это в одиночку. Мне, правда, жаль, что я взвалил на тебя столько бремени. Но эта неделя напомнила мне: ты его не несёшь один. Позволь им помочь. Впусти их. Я никому не рассказал ничего лишнего. Чем ты решишь поделиться — твой выбор. Просто… будь честен, где сможешь. Это поможет больше, чем ты думаешь. Теперь — о Лань Чжане. Вот та часть, где я прошу тебя не быть идиотом — что, я понимаю, всё равно что сказать рыбе не плавать, но потерпи. В моё время я всё испортил. Сильно. Я был так глубоко в собственном хаосе — без золотого ядра, без Ордена, без самого себя — что даже не осознавал своих чувств, пока не стало слишком поздно. А Лань Чжань… он всё равно любил меня. Через всё. Даже когда я этого не заслуживал. Даже когда меня физически не было рядом. Ты видел, кем мы становимся. Ты это чувствуешь. Ты уже знаешь — даже если ещё не готов назвать это вслух. И я говорю тебе: он будет с тобой, несмотря ни на что, если ты позволишь. Так что не отталкивай его. Я делал это — и провёл годы, жалея об этом. Он всё равно держался… но это стоило ему дорого. Не заставляй его истекать кровью ради того, в чём ты уже уверен. Заботься о себе. И о нём. Я болею за вас — за вас обоих. Твой в разделённом идиотизме, Вэй Усянь (старший, не поумневший, но, надеюсь, слегка менее катастрофичный)». Вэй Усянь опустил письмо. Взгляд его уплыл к Лань Ванцзи — стойкому, золотоглазому, настоящему. Яркая, светлая радость горела в нём, как полуденное солнце. — Не волнуйся, будущий я, — прошептал он. — Я всё понял. И я никогда его не отпущу. Завтра он будет тревожиться. Завтра он будет читать, планировать, бороться за то, что важно. Но сегодня — сегодня он сиял.