Шесть дней и почти вся ночь

* * * Облачные Глубины, прошлое. Стук в дверь раздался, едва небо начало розоветь. Вэй Усянь застонал, уткнувшись лицом в подушку. Голова гудела, будто набита ватой, глаза жгло. Он не спал — по-настоящему. Просто лежал, запутавшись в одеялах и собственном поту, снова и снова прокручивая вчерашнюю сцену, пока мысли не скисли, не извратились и не стали чем-то мерзким. Он знал: отсчёт пошёл. В какой-то момент сегодня его швырнёт обратно в будущее — готов он или нет. А он не был готов. Даже близко. Стук повторился, настойчивее. — Чёрт, — проворчал он, поднимаясь и протирая лицо ладонью, не заботясь о том, как выглядит. За дверью стоял Лань Ванцзи. Его мантия была безупречна, но лицо — нет. Оно было тревожным, почти потрясённым. — Были следы, — без приветствий сказал он. — В библиотеке. Прошлой ночью. — Следы? — переспросил Вэй Усянь, моргая. — Энергия обиды, — ответил Лань Ванцзи. — Сильная. Сконцентрированная. Достаточная, чтобы напугать ночной дозор. Вэй Усянь на миг прикрыл глаза. — А. — Что случилось? — голос Лань Ванцзи дрожал от напряжения. — После того, как мы ушли. Что ты сделал? Вот оно — страх. Тот самый, что Вэй Усянь слышал в голосах после возвращения из Могильных курганов: «Опасный». «Нестабильный». «Не тот, кем мы его считали». Это ударило сильнее, чем должно было. «Дыши, Вэй Усянь, — сказал он себе. — Это не тогда. И ты теперь знаешь Лань Чжаня лучше. Он всего лишь мальчик. Он напуган. Не жесток». Он вдохнул и заставил себя говорить ровно: — Я писал. Составлял план. Засиделся допоздна. Возможно, немного… выпустил пар. — Выпустил пар, — повторил Лань Ванцзи. — В библиотеке ощущение проклятия. — Она не проклята, — Вэй Усянь выдавил улыбку. — Просто выдался момент. Ничего не сломано. Никто не мёртв. — Такая энергия… — Исходит от меня, — улыбка исчезла. — Знаю, шок. Пятнадцатилетний я тоже бы сбежал. Лань Ванцзи чуть дёрнулся. Это ударило точно в сердце. Вэй Усянь почувствовал, как внутри всё сжалось — резко, будто выбило воздух. Он слишком хорошо знал этот взгляд. Широкие глаза. Осторожность. Даже от Лань Чжаня. Он обхватил себя за рёбра, словно отгораживаясь щитом. — Ладно, — выдавил он. — Хочешь знать, что случилось? — Голос всё ещё держался, но по краям уже подползала горечь. — Я использовал её. Не чтобы причинить вред. Не чтобы разрушить. А чтобы напомнить одному очень умному и очень опасному мужчине, что со мной не стоит шутить. Слова вырывались слишком быстро, слишком резко. Он чувствовал, как внутри поднимается жар, но не мог остановиться. Лань Ванцзи молчал. Но это молчание не было спокойным — оно было натянутым, как тетива. Вэй Усянь коротко хмыкнул. — Я понимаю. Ты думал, что я весь — обаяние и чепуха? — Он тяжело выдохнул. — Думаешь, мне нравилось становиться таким? У меня не было выбора. Либо это, либо смотреть, как рвут на части тех, кого я люблю. Молчание. — Я пришёл сюда не для того, чтобы вредить, — отрезал он. — Я не выбирал это. Но я здесь. И не собирался позволять Мэн Яо плести паутину и уходить с улыбкой. Он стиснул челюсти. «Дыши. Просто дыши». Разжав пальцы, он заговорил тише, с усталостью: — Это я. Вэй Усянь. Старейшина Илина, если тебе нравятся ярлыки. Это… — он сделал неопределённый жест между ними, — не проклятие. Не одержимость. Просто… я. То, кем я становлюсь. — Пауза. Потом, с горечью: — Так что принимай или оставь. Тишина. Он чувствовал на себе взгляд Лань Ванцзи — не ненавистный, но и не понимающий. И почему-то это было хуже. — Нет, — резко бросил Вэй Усянь. — Погоди. Не утруждай себя ответом. — Он развернулся и шагнул обратно в комнату. — Я знаю это лицо, — сказал он, не оборачиваясь. — Видел его достаточно раз, чтобы нарисовать с закрытыми глазами. Дверь тихо щёлкнула, закрываясь. Он ещё мгновение стоял, опираясь ладонью на косяк, будто не давая всему внутри развалиться. Грудь ныла. Ладони горели. Он чувствовал себя так, будто только что вышел из драки — и, возможно, так оно и было. Просто не из той, что можно выиграть. «Блестяще, — подумал он. — Напугал мальчишку, а потом набросился на него за то, что тот испугался». Прижав ладонь к лицу, он почувствовал жар и влагу на щеках. Лань Чжаню — Лань Ванцзи — было пятнадцать. Всего лишь мальчишка. Он никогда не видел демонического пути. Не знал, что это такое, сколько это стоит. Он не судил Вэй Усяня, зная его историю. Он просто боялся. А Вэй Усянь ответил на страх, как побитая собака: оскалился, вздыбил шерсть. Защёлкнул дверь, прежде чем любой из них успел сказать что-то важное. Он опустил руку и уставился в пол. Боги, как он скучал по своему Лань Ванцзи. По мужу. По той тихой стойкости, по пониманию без слов, по нелогичному, незаслуженному доверию, что поддерживало его, когда больше никто не мог. Хотя бы он увидит его снова — до конца дня. Он лишь надеялся — уже во второй раз с момента прибытия — что ещё не испортил всё для своего младшего «я». Исправлять было некогда. Но ещё можно было повлиять на то, что будет дальше. У него оставался день. Может, меньше. Всё, что он мог сделать сейчас, — убедиться, что версия его самого, которая вернётся, будет готова. И не сломает то, что уже не починить. «Библиотека, — подумал он. — Назад к плану. Назад к работе». И он пошёл. * * * Когда Вэй Усянь добрался до библиотеки, ему пришлось протискиваться мимо кучки учеников Ордена Гусу Лань у ступеней. Все с одинаковыми нахмуренными бровями и выражением сдержанного беспокойства. Никто не заговорил с ним. Никто даже не взглянул. Но они перешёптывались. И в воздухе витал тот самый ланьский привкус немого неодобрения. Это не улучшило ему настроения. Он занял стол в самом углу, с яростью осаждающего крепость разложил записи и взялся за работу. Точнее, попытался. Время давило на него всё сильнее с каждым взмахом кисти. Но мысли всё равно цеплялись за лицо Лань Ванцзи — не холодное, не сердитое… просто испуганное. Пятнадцатилетний мальчишка, старающийся не отшатнуться. И почему-то от этого становилось только хуже. Он не хотел огрызаться. Но тишина после его слов ощущалась как захлопнувшаяся дверь. «Молодец, — мрачно подумал он. — Саморазрушение высшего пилотажа». Он провёл ладонью по лицу, закатал рукава до локтей и снова обмакнул кисть в тушь. «Хватит жалеть себя. Работа». Но продлилось это недолго. Через пару кэ в дверях появились Цзян Чэн и Не Хуайсан. Они явно пришли вместе. Нехороший знак. Не Хуайсан вошёл первым, голос тщательно выровненный: — Просто подумал, тебе стоит знать — Мэн Яо уехал в Цинхэ рано утром. Выглядел… потрясённым. Он бросил многозначительный взгляд на группу учеников Лань, всё ещё шепчущихся с тревожными лицами. Вэй Усянь не поддался на провокацию. — Отлично, — сказал он, не отрываясь от свитка. — Спасибо, что сообщил. — Он дал тишине повиснуть ровно столько, чтобы уколоть, и добавил, не поднимая глаз: — Почему вы всё ещё здесь? — Мы хотим помочь, — ответил Цзян Чэн, скрестив руки. Голос — ровный, но с натяжением. Вэй Усянь наконец поднял взгляд, брови вздёрнуты. — Помочь с чем? Не Хуайсан склонил голову. — Ты скажи нам. Видимо, мы перешли от разгадки тайны твоего внезапного визита к… предотвращению какой-то загадочной гибели? Звучит неплохо. Уж точно лучше, чем сидеть, сложа руки, в ожидании катастрофы. — Я ясно дал понять прошлой ночью, — холодно проговорил Вэй Усянь. — Мне больше не нужна ваша помощь. — И это твой окончательный ответ? — резко бросил Цзян Чэн. — Ты просто свалишь всё это на пятнадцатилетнего себя и будешь надеяться, что он не сломается? Глаза Вэй Усяня вспыхнули. — Мне пришлось сломаться, — сказал он. — В моё время мне пришлось творить ужасные вещи. Становиться ужасной вещью. — Он невольно взглянул на группу старейшин Лань в дальнем конце зала — они всё ещё с опаской изучали остатки энергии обиды. — Я не могу уберечь его от всего этого, — пробормотал он. — Но я могу защитить вас. Так что оставь это, Цзян Ваньинь. Позволь мне защитить то, что я могу. Наступила пауза. Затем: — Вэй-сюн, — мягко сказал Хуайсан, — это самая эгоистичная вещь, которую я слышал за всю неделю. Вэй Усянь моргнул. — Прошу прощения? — Ты думаешь, ты единственный здесь, кто способен изменить исход? — Хуайсан пожал плечами. — Что остальные недостаточно сильны, или умны, или… что? Недостаточно душевно повреждены, чтобы вынести это? — Вы не вынесете, — отрезал Вэй Усянь. — И, возможно, я тоже этого не вынес. Но я прошёл через это. Не притворяйся, что ты знаешь, чего это стоит. — Конечно, мы не знаем, чего это стоит, — сказал Хуайсан, до безумия весёлый. — Но мы всё равно можем помочь. Особенно если ты действительно позволишь. И уж точно сможем быть рядом с твоим пятнадцатилетним «я» — которого, вероятно, до чёртиков травмирует всё, что ты на него сваливаешь, если ещё не травмировал. — Я на двадцать лет старше вас, — хрипло произнёс он. — Я уже видел, чем это кончается. Цзян Ваньинь издал звук, будто поперхнулся чаем. — О, ради всего святого, — сказал он. — Ты всю неделю талдычишь эту фразу. Конечно, ты старше. Ты также невыспавшийся лунатик на грани срыва. Не Хуайсан тихо кашлянул в рукав, явно пытаясь скрыть смех. — Жёстко, но справедливо, — пробормотал он. — Я в порядке, — сквозь зубы процедил Вэй Усянь. — Ты не в порядке, — возразил Цзян Ваньинь. — Ты не спал, ты не ел, и ты выглядишь так, будто до следующего срыва одно кэ. Просто позволь нам помочь. Вэй Усянь обмяк. Сжал переносицу. — Ладно, — пробормотал он. — У меня нет времени спорить об этом, так что можете помогать. Но я не стану рассказывать вам ничего о будущем. Дам задания — конкретные. И всё. — Превосходно, — с театральным вздохом облегчения произнёс Не Хуайсан. — Этого более чем достаточно. Я, правда, не хочу знать, что судьба уготовила мне. Если это что-то ужасное, я просто проведу следующие десять лет в постоянном страхе. — Он сделал паузу. — И не уверен, что смогу достойно это перенести. Вэй Усянь снова сжал переносицу, вздохнул и потянулся за новым свитком. — Так, — бодро проговорил он. — Начнём с защитных массивов — всего, что может выиграть время против внезапной масштабной атаки. — Он взглянул на остальных. — Мне нужны топографические записи региона к югу от Юньмэна. Естественные укрепления. Пути быстрого отхода. Всё, что можно укрепить за считанные часы. Не Хуайсан приподнял бровь. — Расплывчато и зловеще. Мне нравится. Он сел. Цзян Ваньинь закатил глаза, но занял место напротив. Вэй Усянь открыл коробочку с тушью. Затем — не думая — его взгляд скользнул к пустому стулу рядом. Он должен был быть занят. Стойкий, безмолвный, до безумия присутствующий. Просто там — как Лань Ванцзи всегда был, когда он нуждался в нём. Когда не мог попросить. Но его не было. И винить он мог только себя. Быстро отведя глаза, Вэй Усянь склонился над свитком. И в бледной тишине библиотеки они принялись за работу. * * * Тишина только начала оседать — не уютная, но держащаяся — когда на порог библиотеки легла тень. — Молодой господин Вэй, — произнёс Лань Сичэнь. Вэй Усянь не поднял глаз. — Занят. — Ненадолго. В голосе не было ни упрёка, ни приказа — лишь тихая значительность, делающая отказ невозможным. Вэй Усянь вздохнул и отложил кисть. — В чём дело? — Несколько слов наедине, если можно. Цзян Ваньинь вопросительно приподнял брови. Не Хуайсан поднял глаза, явно взвешивая любопытство против здравого смысла. Никто ничего не сказал. Вэй Усянь с лёгким скрежетом отодвинул стул. — Ладно, — пробормотал он. — Давайте покончим с этим. Они вышли на одну из верхних галерей — полутёмную, уединённую, по краям залитую солнцем и уставленную стеллажами со свитками. Тишина следовала за ними, словно задержанное надолго дыхание. Вэй Усянь скрестил руки. — Дай угадаю. Лань Чжань рассказал тебе. Про библиотеку. Про энергию обиды. Лань Сичэнь чуть моргнул — не сумев скрыть удивления. — Нет. Он не упоминал об этом. Хотя, возможно… вернёмся к этому позже. — Он сделал паузу. — Я пришёл не поэтому. — Мгновение. — Я хотел спросить Вас о чём-то более личном. Вэй Усянь замер. Дыхание перехватило — всего на секунду — будто земля сдвинулась у него под ногами. — Это что-то новенькое, — настороженно произнёс он. Лань Сичэнь не улыбнулся. — Какова природа ваших отношений с моим братом… в Ваше время? Это застало его врасплох не формулировкой и не тоном — а самим фактом вопроса. Ему и в голову не приходило, что кто-то спросит. Не сейчас. Не до того, как его отбросит в будущее и всё это станет воспоминанием. Он был так сосредоточен на том, чтобы пережить это — исправить это, — что мысль о том, будто кто-то захочет это понять, казалась почти чужеродной. Какое-то время он молчал, взвешивая цену честности. Можно было уклониться. Он умел. Мог солгать, отшутиться или накормить полуправдой о дружбе, доверии и взаимном уважении. Но он устал. И Лань Сичэнь спрашивал не так, как тот, кто ещё не знает. Медленно выдохнув, он позволил плечам опуститься. — Мы… близки. Лань Сичэнь приподнял бровь. — Очень близки, — признался Вэй Усянь, потирая затылок. Лань Сичэнь слегка склонил голову. — И это взаимно? — …Да. Тишина. Вэй Усянь приготовился — к наставлению, к отвращению, к изящно сформулированному «мой брат заслуживает лучшего». Но то, что он услышал, было хуже. — Что случится, — очень тихо спросил Лань Сичэнь, — когда Ваш младший «я» вернётся, а Вас не будет? Вэй Усянь уставился на него, раз моргнув. Что-то в груди сжалось — резко и непросительно. — Я… что? — Мой брат изменился за последние дни. Больше, чем я видел его меняющимся за годы. И, полагаю, это из-за Вас. — О, да ради… — Он резко выдохнул, отвернулся, сделал два шага и резко обернулся. — Думаешь, я об этом не думал? Думаешь, я не лежу ночами без сна, гадая, не сделал ли всё ещё хуже? — Я думаю, Вы, возможно, единственный, кто по-настоящему понимает риск, — сказал Лань Сичэнь. — Для него. И для Вас. Вэй Усянь обеими руками провёл по лицу. Голос стал хриплым. — Брат Сичэнь, — произнёс он, удивившись самому себе. Выражение лица Лань Сичэня слегка смягчилось при этом обращении, но он не перебил. — Хотел бы я сказать тебе, что всё будет по-другому, когда вернётся другая версия меня. Что его путешествие в будущее откроет ему глаза. Что он перестанет быть таким… — Он покачал головой. — В том возрасте он был идиотом. Я знаю. Я помню. Я был им. Лань Сичэнь молчал. — Может, он кинется прямиком в объятия Лань Чжаня, — продолжил Вэй Усянь. — Мне бы хотелось так думать. Но он молод. И напуган. А Лань Чжань… он ещё не научился говорить то, что важно. — Его голос дрогнул. — Как не научился и сегодня утром. Лань Сичэнь помедлил. — Тогда, возможно, шансы были бы лучше, если бы Вы помогли ему найти слова. Вэй Усянь моргнул, не веря своим ушам. — Что? — Что бы ни случилось, — сказал Лань Сичэнь, — мой брат пронесёт это с собой. Вас. То, что он чувствовал. То, что, как он думал, чувствовали Вы. У Вас есть возможность сейчас, молодой господин Вэй, — оставить ему ясность или путаницу. Вэй Усянь сглотнул. Горло сжалось. Боль в груди нахлынула — острая и непрошенная. Он не поднял глаз. — Вы не обязаны ему будущим, — продолжил Лань Сичэнь. — Но Вы уже дали ему надежду. Если Вы не можете остаться… тогда оставьте ему что-то, за что можно держаться. Вэй Усянь опустил взгляд. Когда заговорил, голос был хрупким. Усталым. — Но времени нет. Я не знаю, сколько у меня осталось — часы, может быть. Я уже пытаюсь сшить план, по которому сможет следовать другая версия меня. Как я должен найти место и для этого тоже? Голос Лань Сичэня был мягким. — Какой толк в будущем, если оно полно сожалений? Это остановило его. Заставило вспомнить его Лань Чжаня — того, кто носил сожаление как физическую тяжесть. Кто двигался с ним. Жил с ним. Тихую тяжесть лет, проведённых в ожидании, надежде, молчаливой скорби. Вэй Усянь видел это в осанке, в паузах между словами, в том, как Лань Ванцзи иногда смотрел на него — будто пытаясь вновь запомнить каждую черту. Если был способ уберечь его даже от малой толики этого — тогда да. Он сделает это. Медленно выдохнув, он заговорил тихо, но твёрдо: — Тогда я найду время. * * * Вэй Усянь стоял у цзинши с сердцем, колотившимся так, будто пыталось вырваться из груди. Ладони потели. Во рту пересохло. Что было смешно — он с куда большим хладнокровием встречал разъярённых заклинателей и ходячих мертвецов. Но это была не битва. Это было сложнее. Это были эмоции. А в них он никогда не был особенно силён — без кубка вина в руке и как минимум трёх выходов на случай отступления. Он постучал. Сначала мягко, потом снова — настойчивее. Дверь плавно открылась. Лань Ванцзи стоял внутри — безупречный, как всегда, но неподвижный. Увидев его, замер. Не от тревоги. Скорее от недоверия. Сердце Вэй Усяня сжалось. Он выглядел таким серьёзным. Такой стойкий. Как всегда — даже когда Вэй Усянь этого не заслуживал. Боги, как он скучал по своему мужу. Но перед ним был не тот Лань Ванцзи. Ещё нет. Всего лишь младшая версия — стойкая, но неуверенная, которая ещё не научилась его держать. А Вэй Усянь… он просто хотел убедиться, что у этой версии него будет шанс. Криво улыбнувшись, он сказал — чуть слишком небрежно: — Привет. Можно я…? Лань Ванцзи молча отступил в сторону. Вэй Усянь помедлил — всего на миг — и переступил порог. Тишина сомкнулась вокруг них, тяжёлая от всего невысказанного. Он развернулся, чтобы встретиться лицом к лицу с Лань Ванцзи, и засунул руки в рукава, будто это могло унять их дрожь. Какое-то время он просто стоял, подбирая слова. Пытаясь вспомнить, как быть честным — не умным, не остроумным, а настоящим. Та часть, что всегда заставляла его хотеть сбежать. Он вдохнул. — Мне следует начать с извинений, — сказал он. — За сегодняшнее утро. Что-то дрогнуло во взгляде Лань Ванцзи. Дыхание захватило — едва заметно. — Я слишком остро отреагировал, — продолжил Вэй Усянь. — Дело было не в тебе. Не по-настоящему. Это была… версия тебя, которую, как мне казалось, я оставил позади. И версия меня, которая никогда не поступала правильно. — Он фыркнул — коротко и неровно. — Я знаю, ты испугался. И я не виню тебя за это. Ты не сделал ничего плохого. Ты увидел то, чего не мог объяснить, и обеспокоился. Это не провал, Лань Чжань. Это значит — ты заботишься. — Он отвёл взгляд, но тут же снова поднял его. Голос стал тише. — Но тебе нужно понять, почему это случилось. —Коротко, сухо усмехнувшись, он добавил: — Я великий магистр дьявольского культа. Так меня называют. — Он покачал головой, глядя в пол. — Звучит впечатляюще, правда? Будто я сам высек из себя в легенду. — Затем он снова встретился глазами с Лань Ванцзи — непоколебимым, прямым взглядом. — Я не изобрёл демонический путь, потому что думал, будто это умно. Или могущественно. Или весело. Я изобрёл его, потому что должен был. Потому что мы проигрывали войну, а у меня не было золотого ядра. Лань Ванцзи резко вдохнул. Он почти не шевельнулся — не заговорил, не протянул руку, — но Вэй Усянь всё равно почувствовал сдвиг: внезапную неподвижность, как будто воздух застыл; как будто пальцы Лань Ванцзи едва сжались у боков; как будто в его глазах вспыхнул тихий, ошеломлённый ужас. Вэй Усянь выдержал этот взгляд — теперь твёрдо. — Не надо, — тихо произнёс он, прежде чем Лань Ванцзи успел заговорить. — Это не трагедия. Уже нет. Это просто… было. — Он криво пожал плечами. — В итоге я оказался в Могильных курганах. Без золотого ядра. Без союзников. Без плана. Только флейта, вырезанная из кости, и слишком много дурных идей. Так что я сделал то, что умел лучше всего — приспособился. — Пауза. — Сперва — чтобы выжить. Потом — чтобы сражаться. А затем… — Он на миг отвёл глаза. — Затем понял: возможно, это единственный способ победить. — Он снова посмотрел на него. Голос стал ещё тише. — И мы победили, Лань Чжань. Лань Ванцзи молчал. Но Вэй Усянь видел — как потемнели его глаза, как изменилась осанка, будто каждое слово легло на плечи тяжестью. Будто он уже представлял того Вэй Усяня: отчаявшегося, одинокого, высекающего силу из горя и костей. Вэй Усянь так старался говорить спокойно, без дрожи, без лишнего пафоса. И всё же что-то внутри него подкосилось. Потому что даже сейчас — даже здесь — Лань Чжань всё ещё пытался нести часть этой тяжести. Боги, как же он любил его. — Нам снова придётся победить, — мягко сказал он. — А значит, та версия меня, что вернётся в это время, должна пройти тем же путём. Ей придётся научиться тому, чему научился я. Хотел бы я провести его за руку через всё это… но меня здесь не будет. — Голос его дрогнул — едва уловимо. Но этого хватило, чтобы в воздухе между ними повисла боль. — Эта версия меня… ей понадобишься ты. Лань Ванцзи не ответил. Но и не отвёл взгляда. Выражение его лица почти не изменилось — но Вэй Усянь знал его достаточно, чтобы увидеть: в глазах загорелся тихий огонь, челюсть напряглась, в теле уже вызрела клятва. Он будет рядом. Всегда. Чего бы это ни стоило. Именно таким он и был — даже теперь. — Ему нужно, чтобы ты был честен. Чтобы говорил прямо. Если он подумает, что ты его осуждаешь, если почувствует малейшее неодобрение — он убежит. Так делаю я. Превращаю всё в шутку. Пугаюсь — и отталкиваю людей, пока они не сделали это первыми. — Слабая улыбка тронула его губы, но не дошла до глаз. Это была та самая улыбка, что говорила: «всё в порядке», — и означала ровно противоположное. — Я не могу обещать, что он вернётся и кинется тебе в объятия. Может, и кинется. Надеюсь. Но обещать не стану. Он может притвориться, что ничего не было. Может устроить трудности — потому что такой уж он есть. — Ещё один вдох. — Но даже если он слишком молод, чтобы сказать это… даже если ещё не осознаёт… Вэй Усянь сглотнул. Встретил взгляд Лань Ванцзи и удержал его — с трудом. Всё тело требовало отступить, закрыться. Он вдохнул. Медленно выдохнул. И сказал — низко, дрожащим голосом: — Любая версия меня… в любое время… будет любить тебя. Даже когда не показываю этого. Даже когда боюсь. Даже когда всё усугубляю. Тишина, что последовала, не была пустой. Она была густой — пропитанной всем, о чём они молчали долгие годы, и всем, что наконец осмелились сказать. Взгляд Лань Ванцзи не дрогнул. Он горел — не гневом и не страхом, а чем-то яростным, непоколебимым, уже похожим на обет. Затем он шагнул вперёд — всего на шаг — и произнёс почти шёпотом: — Я буду. — Голос был тихим. Но уверенным. — Я сделаю всё, что потребуется. Чтобы оберегать его, если смогу. Или идти рядом, если не смогу. Куда бы он ни пошёл — сквозь тень или пламя — я последую. Дыхание Вэй Усяня перехватило — резко, будто струну в груди натянули до предела. Боги. Лань Чжань никогда не говорил много — и всё же почему-то этого всегда было слишком много. Лань Ванцзи не отводил глаз. — Тебе не следует сталкиваться с этим в одиночку, — сказал он. — Не тогда. Не сейчас. Никогда. Вэй Усянь вдохнул — и выдох вышел дрожащим. Он тихо рассмеялся, но смех прозвучал с надтреснутыми краями. — Боги, как я скучаю по своему мужу, — прошептал он. Лань Ванцзи не улыбнулся. Не совсем. Но что-то смягчилось в уголках его глаз — будто проблеск тепла сквозь лёд. И на мгновение, всего на одно мгновение, всё стало целым. * * * Облачные Глубины, будущее. Вэй Усянь лежал неподвижно. Небо за стенами цзинши начинало розоветь на рассвете, а комната вокруг гудела той особенной тишиной, что живёт лишь между вдохами — такой, что вот-вот должна разбиться. Лань Ванцзи всё ещё спал. Он лежал на спине, руки аккуратно сложены на груди, каждый дюйм — воплощение дисциплины. Даже сейчас. Даже здесь. Даже когда время распуталось, а Вэй Усянь тихо разваливался рядом, Лань Ванцзи спал, как тот, кто верит: ночь обязательно кончится. И почему-то именно это делало всё хуже. Вэй Усянь не сомкнул глаз всю ночь. Лежал с открытыми глазами, прислушиваясь к слишком громкому стуку собственного сердца, свернувшись вокруг ноющей пустоты. Он не мог спать. Не тогда, когда всё нахлынуло разом: утекающее время, незаконченный план, ужасающая хрупкость демонического пути — не как теория, а как реальность, кровавая и кишмя кишащая последствиями. А под всем этим — страх, не имеющий ничего общего с трупами или энергией обиды. Он испытывал его уже несколько дней. Пытался не называть. Пытался закопать под планами, бравадой, шутками. Но тот всё равно прорывался наружу. Он был влюблён. Абсолютно. Беспомощно. До тошноты влюблён. И теперь, когда оставалось меньше суток, он не мог даже взглянуть на Лань Ванцзи, не чувствуя, будто грудь разрывает надвое. Всё это было несправедливо — всё до единого. И если он увидит ещё один добрый, стойкий взгляд этих золотистых глаз, он сделает нечто непростительное. Заплачет. Или признается. Или то и другое. Поэтому он лежал неподвижно. Считал удары сердца. Запоминал изгибы потолка. И когда Лань Ванцзи, беззвучный и грациозный даже в пробуждении, вышел за завтраком, Вэй Усянь выждал ровно пять секунд — и отшвырнул одеяло. Он не оставил записки. Ему просто нужно было двигаться. Дышать. Перестать быть тем, на кого смотрят как на того, ради кого стоит ждать. * * * Снаружи Облачные Глубины медленно просыпались. Утренний свет был мягким и ясным, воздух — острым от сосны и лёгкого металлического привкуса защитных талисманов. Ученики кланялись ему, шепча: — Старший Вэй… Словно он был святым. Могущественным. Настоящим. Он кивал в ответ — иначе что оставалось? — но это обращение ощущалось шуткой, в которую его не посвятили. Словно он носил чужое имя, чужое лицо, и от него требовали, чтобы он в них уместился. Ему было пятнадцать. Он был измотан. И очень, очень старался не развалиться от чистой эмоциональной перегрузки. Он брёл без цели, надеясь, что прогулка что-нибудь размоет. Но тишина лишь давала больше простора спирали мыслей. Он был влюблён в человека, способного ждать — любить с терпением, бросающим вызов самой логике. В того, кто носил горе с точностью ритуала. Кто держался стойко сквозь молчание и непоколебимость, пока он, Вэй Усянь, был занят всем, кроме того, чтобы полюбить самого себя. И теперь ему предстояло вернуться — и каким-то образом стать тем человеком. Тем, кто достоин такой любви? Он пнул ближайший камешек с тропы. Тот покатился под кусты и исчез. Ничего не получится. Ничего. План слишком хрупок, магия — опасна, а он… он не готов. Ни к битве, ни к лидерству, и уж точно… нет. — Старший Вэй? Он резко обернулся — сердце заколотилось — и чуть не столкнулся с Лань Сычжуем. — А… прости, — выдавил Вэй Усянь, отступая. — Не заметил тебя. Сычжуй моргнул, глядя на него. На лбу уже собрались морщинки заботы. — С Вами всё в порядке? Вы выглядите… — Ужасно? — подхватил Вэй Усянь с кривой, надтреснутой улыбкой. — Да. Я в курсе. Выражение лица Сычжуя не изменилось. — Я хотел сказать… перегруженным. Вэй Усянь отвёл взгляд. Горло сжалось. Было странно… эта нежность. Не от незнакомца, конечно, но от того, кого он едва знал. А Сычжуй, судя по всему, знал его — какую-то будущую версию, которая училась вместе с ним, растила, заботилась. — Пойдёмте со мной, — мягко сказал Сычжуй. — Совсем ненадолго. Вэй Усянь не ответил. Но когда Сычжуй развернулся и пошёл, он последовал за ним. * * * Когда они добрались до полянки с кроликами, трава была влажной от росы. Всё осталось прежним: мягкий склон холма, обломки камней под ногами, тишина в воздухе — будто мир приглушили. И, конечно, кролики. Десятки кроликов, сонно моргающих на солнце, дёргающих ушами, подрагивающих носиками. Несколько шмыгнули прочь при звуке шагов, но большинство даже не шелохнулось. Сычжуй ничего не сказал. Просто сел на траву, скрестив ноги, и стал ждать. Вэй Усянь постоял ещё мгновение, туго скрестив руки на груди, будто они могли удержать всё, что рвалось наружу. Он взглянул на Сычжуя — тихого, спокойного, бесконечно терпеливого — и так же быстро отвёл глаза. Этот юноша знал его. Но для Вэй Усяня он всё ещё оставался незнакомцем. И всё же… в этой тишине, в этом лице, в этой неподвижности, что не была холодной, — было что-то, тянувшее его. Со вздохом он сдался и плюхнулся рядом, будто половина его души упала на землю вместе с ним. Трава была влажной. Утро — слишком тихим. Кролики моргали, глядя на них. На вершине холма колыхнулся ветерок. Где-то вдали прозвенел колокол. Какое-то время никто не говорил. Затем — без намерения, почти не думая — Вэй Усянь открыл рот и выпалил слишком быстро и слишком громко: — Это слишком. Я не справлюсь. Я не готов, я недостаточно умён, и уж точно не способен быть спокойным, загадочным и мудрым, как он. — Он махнул рукой в пустоту. — Всё в беспорядке. План — беспорядок. Мозги — беспорядок. Я всю ночь пролежал, уставившись в потолок, и представлял все возможные способы, как я ужасно умру или как случайно обреку весь мир заклинателей на гибель, а потом… а потом… — Он оборвал себя. Провёл обеими руками по волосам. — Кажется, я влюблён в него, — несчастно пробормотал он. Сычжуй моргнул один раз: — А. Вэй Усянь застонал и рухнул навзничь на траву. — Только не «а». Я знаю, что мне пятнадцать, что я драматичен и, возможно, самый эмоционально некомпетентный человек на свете, — но я знаю, что это. Это не просто влюблённость. Это не мимолётно. Это… — Он уставился в небо — широкое, бледное, бесконечное. — Это будто он смотрит на меня — и та часть меня, что всегда была громкой, беспорядочной, хаотичной, вдруг… просто хочет отдохнуть. Словно я хочу затихнуть. Только для него. Сычжуй помолчал мгновение и мягко проговорил: — Похоже на любовь. Вэй Усянь снова простонал и накрыл лицо рукой. — Я не готов к этому, — пробормотал он. — То есть… что, если я вернусь, а он ещё не там? Что, если я его спугну? Что, если он решит, что я отвратителен или глуп, или… — Он так не подумает, — перебил его Сычжуй. — Ты не можешь этого знать… — Знаю, — просто ответил Сычжуй. — Потому что я знаю его. И я знаю Вас. Вэй Усянь издал сдавленный звук — нечто среднее между смехом и отчаянием. Внезапно он сел и резко взмахнул руками. — И почему я вообще говорю тебе это?! — воскликнул он. — Я же почти не знаю тебя! Сычжуй посмотрел на него с лёгкой, понимающей улыбкой. — Старший Вэй — другая версия Вас — всегда говорит, что у меня такое лицо. Вэй Усянь моргнул. Потом скорчил гримасу. А потом рассмеялся — на этот раз по-настоящему: резко, неожиданно, и этот смех чуть-чуть разорвал напряжение в груди. — Конечно, говорит, — пробормотал он, потирая глаза. — Типично. Я не могу заткнуться ни в одной временной линии. Сычжуй помолчал ещё немного, затем мягко произнёс: — Знаете, что ещё сказала бы другая версия Вас? Вэй Усянь выглянул из-под руки. — Она бы сказала вам поговорить с Ханьгуан-цзюнем, — продолжил Сычжуй. — Быть честным в том, что вы чувствуете. Возможно, он сможет помочь. Вэй Усянь выпрямился как струна. — Абсолютно нет. Звучит как ужасная идея. Нет — правда! Можешь представить? «Привет, Лань Чжань, прости, что я эмоционально нестабильный подросток, притворяющийся твоим мужем, но у меня кризис идентичности, и, возможно, я влюблён в тебя»… Я лучше подожгу себя. Сычжуй даже не моргнул. — Если есть что-то, что другая версия Вас повторяет снова и снова, — сказал он, — так это то, что попытки справиться со всем в одиночку лишь усугубляют ситуацию. Вэй Усянь выдохнул — почти со смехом. — Да, конечно. Совсем на меня не похоже. Сычжуй тихо улыбнулся — со знанием дела. — Нет, — сказал он. — Это похоже на того, кто научился этому трудным путём. И всё ещё забывает — особенно когда это действительно важно. Вэй Усянь уставился на него. — Как, чёрт возьми, ты так мудр? Мы с тобой ведь практически ровесники? Улыбка Сычжуя стала чуть глубже. — У меня были очень хорошие учителя. Вэй Усянь поднялся, отряхивая влажную траву с мантии. Он чувствовал себя выжатым. Обезоруженным. Но также… немного более лёгким. Словно сжатость в груди едва заметно ослабла. Помедлив, он спросил — тихо, будто это стоило чего-то дорогого: — Можно спросить тебя кое о чём? Сычжуй посмотрел на него, уже слушая. Вэй Усянь снова замялся. Его пальцы запутались в траве. Он не отводил взгляда от земли. — Каким я был? — наконец спросил он. — Тогда. В Могильных курганах. — Вдох. — Когда всё было хуже некуда. Когда я… делал то, что должен был. Каким человеком я был? Улыбка Сычжуя дрогнула. — Я не помню, — честно признался он. — Как следует. Я был очень мал, заболел. Была лихорадка. Большинство воспоминаний утрачено. — А, — Вэй Усянь моргнул. — Ясно. — Но я помню Ханьгуан-цзюня, — сказал Сычжуй. — Помню, как он держал меня. Носил на спине. Сидел рядом, когда я был слишком слаб, чтобы ходить. Помню его голос — всегда спокойный. И то, как он смотрел на то место… которое Вы оставили позади. Вэй Усянь сглотнул. Сычжуй не стал развивать мысль. В этом не было нужды. Вэй Усянь постоял, уставившись на свои руки. — Быть любимым так… — прошептал он. Сычжуй ничего не ответил. Просто протянул руку и мягко отогнал кролика от развязанного пояса Вэй Усяня. — Вам следует поговорить с ним, — снова сказал он. — По-настоящему. О том, чего Вы боитесь. Чего хотите. — А что, если я всё испорчу, когда вернусь в своё время? — голос Вэй Усяня стал тонким, почти детским. — Тогда Вы всё испортите, — тихо ответил Сычжуй. — И он будет ждать. Или снова найдёт Вас. Он всегда так делает. Вэй Усянь медленно выдохнул. — …Мне нужно пойти найти его. Сычжуй кивнул. — Он будет беспокоиться, раз вас нет. Сделает вид, что не беспокоится, когда Вы вернётесь… но… ну. Вы знаете его. Вэй Усянь выдохнул — почти со смехом. — Я начинаю. Он встал. На этот раз кролики не разбежались. Один даже последовал за ним на пару шагов. * * * Дверь цзинши плавно открылась, прежде чем он успел постучать. Лань Ванцзи стоял на пороге. Его мантия была безупречна, осанка — точна, но в глазах читалась тревога — та, что не кричит и не ломает, а оседает глубоко и безмолвно, как туман в лёгких. — Вэй Ин, — сказал он. Вэй Усянь не мог встретить его взгляд. — Прости, — быстро выдавил он. — Я не должен был уходить вот так. Я просто… я не мог… Он замолк. Горло снова сжалось — слишком сильно. Слова застряли за зубами, будто боясь вырваться. Лань Ванцзи отступил в сторону. Вэй Усянь вошёл, не поднимая глаз. Комната показалась прохладнее, чем он помнил. Или, может, это казалось только ему. Он остановился в центре, руки сжаты по швам, и сказал, не оборачиваясь: — Я не выдержал. Ещё один добрый взгляд. Ещё одно тёплое слово. Ты был таким… таким собой, а я не мог… Я чувствовал, будто грудь сейчас разорвётся. Позади него Лань Ванцзи молчал. Тогда Вэй Усянь обернулся и заставил себя встретиться с ним взглядом. — Ты не понимаешь, — сказал он, дыхание участилось. — Я не готов. Нет. Ты продолжаешь смотреть на меня, будто… будто я тот, кто этого достоин. Будто я это заслуживаю. А я даже не знаю, что делаю. У меня есть этот план — дурацкий, наскоро набросанный, — который я едва понимаю, и я должен научиться управлять энергией обиды за… что, два дня? Мне пятнадцать. Мне пятнадцать, я не могу перестать дрожать, и мне так страшно. — Голос надломился на последнем слове. — Я боюсь того, что это со мной сделает. Того, что это со мной сделало. Того, чего это может потребовать. И я боюсь… что вернусь — а ты не… Он остановился. Нижняя губа задрожала. Он прикусил её, будто это могло удержать правду внутри. Но не удержало. — Я боюсь, что вернусь… и ты не будешь любить меня. Тишина. Не холодная. Не ранящая. Просто… неподвижная. Такая, что бывает перед тем, как правда касается земли. Затем: — Я любил тебя, — тихо сказал Лань Ванцзи, — с того самого мига, как наши мечи скрестились на крышах Облачных Глубин. Всецело. Безвозвратно. Без предела. Без конца. У Вэй Усяня перехватило дыхание. — Я не осознавал этого тогда, — продолжил Лань Ванцзи, голос всё ещё оставался тихим. — Не полностью. Не то, что это значило. Но что-то во мне узнало тебя — даже тогда. И каждый последующий миг лишь углублял это знание. — Он сделал шаг. Затем ещё один. — Если ты вернёшься в своё время и скажешь тому Лань Чжаню то же, что сказал мне сегодня… — он замолчал на миг. — Клянусь тебе, Вэй Ин, всей своей сущностью: его ответ будет таким же, как мой. Вэй Усянь пошатнулся. — Я не… — попытался он, но остальное не подчинилось. Тогда Лань Ванцзи протянул руку — просто руку: твёрдую, уверенную, не касаясь. — Тебе не нужно быть готовым, — сказал он. — Тебе нужно только быть готовым принять. Вэй Усянь посмотрел на него. По-настоящему посмотрел. И в тот миг он увидел — не только обещание в глазах Лань Чжаня, но и всю его полноту: долгую, тихую преданность; будущее, что они ещё не построили; любовь, которую он считал, что не заслуживает. И, возможно, никогда не заслужит. Но она была здесь. Всё ещё дрожа, он шагнул в объятия Лань Ванцзи. И впервые за весь день страх отступил. Они стояли так долго — ни слова, ни движения. Тишина больше не резала, а смягчалась очертаниями чего-то настоящего. Снаружи полуденный свет заливал Облачные Глубины — яркий, недвижимый. И в тишине цзинши, крепко удерживаемый мужчиной, который всегда умел ждать, Вэй Усянь позволил себе поверить — всего на мгновение — что, возможно, этого будет достаточно.