Сорока и Сахар

***

«Сорока» Прошла неделя. Мой план «Завоевание Юнги» продвигался с переменным успехом. После оладушек был термос с имбирным чаем, который он выпил — демонстративно сплюнув в мою сторону, — но выпил. Потом — ланчбокс с онигири. Он взял его с таким видом, будто принимал взятку, и сунул в карман куртки, не глядя. Это был прогресс. Молчаливый, агрессивный, но прогресс. Мы не разговаривали. Он приходил — я уже стоял на своей территории. Он получал свой «паёк», а я принимался за работу. Он курил, наблюдая за мной из-под капюшона, а я чувствовал его взгляд на себе как физическое прикосновение, весьма колючее, тяжёлое. Я убирал его территорию с особым тщанием, выводя граблями сложные геометрические узоры на песчаных дорожках. Это было моё послание: «Смотри. Я здесь. Я создаю красоту даже в этом хаосе, и ты — её часть». Погода испортилась. Небо затянуло свинцовыми тучами, воздух стал влажным и густым. К концу дня загремел первый гром, отдалённый и сердитый. Надзиратель, махнув рукой, отпустил нас пораньше. Я торопливо собрал вещи, предвкушая, как доберусь домой до дождя. И тут я увидел его. Юнги не ушёл. Он стоял под своим дубом, спиной к набирающей силу буре, и смотрел прямо на меня. Капюшон слетел с его головы, и ветер трепал его тёмные волосы. На его лице не было привычной злобы. Было что-то другое — решимость, нетерпение, ярость. Смесь всего сразу. — Чимин! — крикнул он, и его голос пробился сквозь нарастающий ветер. Я замер, сжимая ручку рюкзака. Сердце заколотилось в такт приближающейся грозе. Он быстрыми, размашистыми шагами преодолел расстояние между нами. От него пахло дождём, табаком и чем-то диким, животным. Он подошёл так близко, что я увидел каждую ресницу, каждую чёрточку на его миловидной, но искажённой напряжением мордашке. Его карие глаза, обычно прищуренные, были широко раскрыты. — Хватит, блядь, — просипел он, и его дыхание обожгло мне кожу. — Хватит этих твоих пирожков и этих… этих узоров, хуй знает на что похожих! Ты что, больной? Чего ты от меня хочешь, очкарик? Адреналин ударил в голову. Страх и восторг слились в один коктейль. Это был момент истины. Логика, план, осторожность — всё это тут же унесло ветром. Осталась только накопленная за эти дни жажда и пьянящая опасность. Я снял очки, медленно, давая себе секунду на то, чтобы успокоиться. Без стёкол его лицо расплылось, стало ещё более сюрреалистичным и прекрасным. — Я уже говорил, — произнёс я, и мой голос прозвучал удивительно ровно. — Ты мне нравишься. Визуально. И не только. Он аж подпрыгнул от злости. — Визуально?! Да я тебя щас визуально так отделаю, что… Он схватил меня за куртку, прижал спиной к стволу старого клёна. Кора впивалась в спину. Его кулак был сжат, мышцы на руке напряглись. Я видел, как дрожит его нижняя губа. Он был на грани. И я понял, что должен сделать это. Сейчас или никогда. Я не стал вырываться. Не стал умолять. Я воспользовался тем, что он притянул меня так близко. И я поцеловал его. Это был не нежный поцелуй. Это была атака. Отчаянный, грубый, безрассудный акт. Мои губы врезались в его, и я чувствовал вкус табака и чего-то горького. Он застыл в оцепенении, и его тело стало каменным. Я ожидал удара. Отталкивания. Плевка. Но удара не последовало. Прошла вечность, длиной в удар сердца. И потом… потом он ответил. С той же яростью, с той же животной силой. Его губы раздвинулись, его язык грубо ворвался в мой рот. Это был не поцелуй, а битва, схватка, взаимное уничтожение. Он вцепился пальцами мне в волосы, откинув мою голову, и углубил поцелуй, почти болезненно. Я отвечал ему с той же дерзостью, впиваясь пальцами в его куртку, чувствуя, как дрожат его плечи. Над нами с грохотом разорвалось небо. Хлынул ливень. Ледяные струи обрушились на нас, заливая лица, заставляя одежду мгновенно промокнуть насквозь. Но мы не разлепились. Мы целовались под проливным дождём, как два сумасшедших, как два тонущих, нашедших друг в друге воздух. Он первый оторвался, оттолкнув меня. Мы стояли, тяжело дыша, и вода стекала с нас ручьями. Его глаза были дикими, полными шока, ненависти и чего-то ещё, того самого, что заставляло меня дрочить на его фотографии. — Ты… Ты конченный, — выдохнул он, и в его голосе не было злобы. Было опустошение. Он развернулся и побежал, скрывшись за стеной дождя. Я остался стоять под ливнем, прислонившись к дереву. Сердце выпрыгивало из груди. Губы горели. Я провёл по ним языком, чувствуя вкус его кожи, дождя и крови — кажется, я прикусил губу. Это был не план. Это была революция. И я понимал, что ничего уже не будет прежним. Ни для него. Ни для меня. Гроза только начиналась.

***

«Сахар» В голове гудело. Не от выпивки, а от этой долбанной оккупации. От этих ёбаных идеальных оладушек, от этого чая, который грел ладони, от этих уродских узоров на песке, которые я тайком разглядывал, пока он не видел. Этот уёбок Чимин влез в мозг как червь, и точил, точил его каждый день. Я почти не спал. Вспоминал его пальцы, маленькие и чистые, когда он ставил контейнер на скамейку. Вспоминал, как он снимал очки и протирал их, и взгляд у него становился голым, беззащитным. Блядь! Я ненавидел его. Я ненавидел себя ещё сильнее. Небо нахмурилось как моё настроение. Пахло грозой. Надзиратель, падла, свалил пораньше. И вот мы остались одни в этом пустеющем парке. Ветер рвал с деревьев последние листья, гнал их по земле. И я понял, что либо сейчас, либо никогда. Я видел, как он торопливо собрал свой рюкзак, бросив взгляд на тучи. Он хотел сбежать. Как всегда. Чистенький, аккуратный, в свой стерильный мир, где нет таких, как я. — Чимин! — крикнул я, и голос сорвался на хрип. Сердце колотилось где-то в висках. Он обернулся. Глаза за стёклами очков расширились. Испуганный птенчик. Но в его испуге была какая-то готовность. Как будто он ждал. Ждал этого пиздеца. Я подошёл к нему, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Встал так близко, что видел каждую пору на его коже, каждую каплю дождя, только что упавшую на его ресницы. От него пахло стиральным порошком и чем-то сладким. Как и его дурацкие пирожки. — Хватит, блядь! — просипел я, и меня трясло от злости, от отчаяния, от этого ебучего напряжения, что копилось все дни. — Хватит этих твоих пирожков и этих… этих узоров, хуй знает на что похожих! Ты что, больной? Чего ты от меня хочешь, очкарик? Я вцепился ему в куртку, прижал к дереву. Кора впивалась мне в костяшки. Я ждал, что он заплачет, затрясётся, начнёт умолять. Всё, чего я хотел — это сорвать на нём всю свою злость. Выбить из него этот взгляд, это спокойствие, эту его чёртову «визуальную сбалансированность». А он… этот долбоёб… этот конченый сумасшедший… Он снял очки. Спокойно так. И посмотрел на меня своими огромными, тёмными глазами. Без защиты. Как в тех моих фантазиях, когда я дрочил и представлял его именно таким. — Я уже говорил, — сказал он, и голос у него был чётким, как удар по ебалу. — Ты мне нравишься. Визуально. И не только. У меня в глазах потемнело. Визуально. Это конченное слово, блядь, сводило меня с ума. Я уже занёс руку, чтобы вмазать ему, чтобы стереть это спокойствие с его лица. Чтобы он боялся меня, как все нормальные люди. И тут он сделал это. Он поцеловал меня. Его губы, мягкие и влажные, врезались в мои. Я оцепенел. Мозг отключился. Весь мир сузился до этого прикосновения, до этого вкуса, такого невинного, сладкого, как те оладушки, и в то же время наглого и безумного. Я чувствовал, как дрожит его тело, прижатое к моему. Он целовал меня, блядь. Целовал. Меня. Юнги. Гопника. Отброса. И самое пиздатое и конченое… самое ёбаное… я ответил. Какой-то щелчок в голове. Плотину прорвало. Всё, что копилось все эти дни: злость, ненависть, любопытство, дикое, неконтролируемое влечение — всё, сука, вырвалось наружу. Я впился в его губы с голодом, которого не понимал. Вцепился ему в волосы, притягивая ближе, грубо, по-звериному. Наш поцелуй не был нежным. Это было сражение. Мы грызли друг друга, мы задыхались, мы пытались поглотить, уничтожить, присвоить. И тут грянул гром. С неба хлынула вода. Ледяные потоки залили нас за секунду. Волосы прилипли ко лбу, вода затекала в рот, смешиваясь с его вкусом. Но мы не останавливались. Мы целовались под этим ливнем, как два последних уёбка, как будто это был конец света. Его руки вцепились в мою куртку, мои — в его мокрые волосы. Я первый оттолкнул его. Мы стояли, тяжело дыша, и смотрели друг на друга сквозь стену дождя. Он был весь мокрый, жалкий — и такой гадёныш — прекрасный. Его губы распухли от моих укусов. А внутри у меня всё горело. Горело стыдом, яростью и каким-то охуевшим, диким счастьем. — Ты… Ты конченный, — выдохнул я. И это была правда. Ведь я такой же конченый. Полностью. Я развернулся и побежал. Не оглядываясь. Промокший до нитки, с губами, которые всё ещё горели, и с мыслью, которая билась в голове, как сумасшедшая канарейка в клетке: «Пиздец! Пиздец! Пиздец!». Я бежал по мокрым улицам, и дождь смывал с меня его вкус, но, сука, не мог смыть чувство, что я только что пересёк какую-то черту. И обратной дороги нет.

***

«Сорока» Дождь хлестал по окнам моей комнаты, повторяя бешеный ритм моего сердца. Я был дома, в тепле и сухости, но всё ещё чувствовал на губах жгучую влажность того поцелуя и ледяные струи, стекавшие за воротник. Я не вытирался. Я сидел на кровати, всё ещё в мокрой куртке, и дрожал, вот только не от холода, а от переизбытка чувств. Это было похоже на кражу самого ценного экспоната из «Лувра» под прицелами камер и взглядами вооружённой охраны. Адреналиновое опьянение, смешанное с триумфом сумасшедшего. Мои пальцы сами потянулись к телефону. Я набрал номер. — Тэхён, — выдохнул я, едва он взял трубку. — Срочно. Приходи. Критически важные данные. Он появился через двадцать минут, закутанный в тот же лабораторный халат, с планшетом в руках. Его взгляд сразу же стал аналитическим. — Ты мокрый. Нарушена терморегуляция. Вероятность простуды — восемьдесят семь процентов, — констатировал он, заходя. — Забудь о терморегуляции! — закричал я, вскакивая с кровати. — Тэхён, это было… это было превосходно! Я был похож на безумного учёного, рассказывающего об адронном коллайдере. Я ходил по комнате, размахивая руками, с горящими глазами. Я описал ему всё. Свинцовое небо. Его крик. Как он схватил меня за куртку. Его глаза, полные такой ярости и такой незащищённости, что от этого перехватывало дыхание. — И тогда, — продолжал я, останавливаясь посреди комнаты, — я провёл решающий эксперимент. Я устранил переменную «вербальная коммуникация» и перешёл к физическому взаимодействию. Я его поцеловал. Тэхён, до этого молча слушавший с каменным лицом, медленно опустил планшет. — Добровольно? — уточнил он. — Без применения силы с его стороны, кроме акта агрессивного сдерживания? — Добровольно! — подтвердил я с восторгом. — Изначальная гипотеза подтвердилась! Его агрессия была лишь защитной реакцией на собственное влечение! Он ответил, Тэхён! Он ответил с той же страстью! А потом пошёл дождь, и… о, это был чистый хаос! Прекрасный, идеальный хаос! Я замолчал, переводя дух. Тэхён смотрел на меня, и в его глазах, обычно таких отстранённых, я увидел искру. Не одобрения, нет. Чистого, непредвзятого научного любопытства. — Интересно, — произнёс он наконец. — Ты нарушил все предполагаемые социальные протоколы. Ты атаковал хищника на его территории, будучи заведомо слабее. И… выжил. Более того, ты получил ответную реакцию, подтверждающую твою основную гипотезу. — Он покачал головой. — Это иррационально. Это противоречит всем моделям. Но… данные есть данные. Ты собираешься продолжать эксперимент? — Конечно! — воскликнул я. — Теперь всё изменилось. Мы вышли на новый уровень. Это уже не просто наблюдение. Это… взаимодействие. После его ухода я, наконец, принял душ. Горячая вода смыла остатки дождя и прикосновения, но не смогла смыть память. Я лёг в постель, и комната снова погрузилась в тишину, нарушаемую лишь стуком моего сердца. Я взял телефон. У меня не было его фотографии под дождём, но была та, старая, где он ел оладушки. Теперь она была лишь шаблоном, основой, которую мой мозг тут же начал дорисовывать. Я закрыл глаза, и передо мной возникло не то безразлично-угрюмое, сосредоточенное лицо, а искажённое яростью и страстью, его мокрые волосы, прилипшие ко лбу, распухшие от поцелуев губы и горящий взгляд. Моя рука скользнула под одеяло. Но на этот раз это была не дрочка отчаяния или стыда. Это был акт торжества. Я вспоминал каждый момент: его оцепенение, затем яростный ответ, его руки в моих волосах, вкус дождя и его кожи. Я дрочил с чувством собственника, с предвкушением будущих побед. Это была уже не фантазия о недосягаемом артефакте, а воспоминание о трофее, который уже наполовину мой. Я кончил с тихим, победным стоном, улыбаясь в темноте. Завтра. Завтра я увижу его снова. И теперь я знал, что под маской гопника и злости скрывается пламя, которое я могу разжечь. Эксперимент перешёл в самую интересную фазу.

***

«Сахар» Я вломился в квартиру, с ног до головы мокрый, и водой, хлюпающей в ботинках. Из мамкиной комнаты, как и ожидалось, доносились пьяные всхлипы и сиплый мужской смех. Очередной козёл. Обычно я проходил мимо, затыкая уши музыкой. Но не сегодня. Сегодня во мне всё кипело. Кипело от его губ, от дождя, от этой ебаной слабости, что заставила меня ответить. Мне нужно было вылить это кипение куда-то. На кого-то. Я распахнул дверь. Они валялись на неубранной кровати, полуголые, от них воняло перегаром и потом. Мужик — какой-то облезлый тип — тупо ухмыльнулся мне: — А, сынок, пр… Я не дал ему договорить. Я подошёл к кровати, схватил его за грязную майку и с силой стащил на пол. — Вали нахуй, — сказал я тихо, но так, что каждый слог звенел, как острый нож. — Сейчас. Пока цел. Он что-то пробормотал, испуганно замигав. Мамка что-то завопила, но я на неё даже не посмотрел. Я просто стоял и смотрел на этого мужика, и, видимо, взгляд у меня был такой, что он затрясся от страха и быстро стал натягивать штаны на тощую жопу. — Ты чё, совсем охренел? — захныкала мамка. — Да, — отрезал я, не глядя на неё. — Охренел. Собирай его шмотьё и выкидывай в подъезд. Я вышел, оставив их, и направился в ванную. Скинул с себя мокрую, воняющую одежду. Включил душ. Ледяной. И встал под него. Тело обожгло холодом, и оно, казалось, даже зашипело. Я стоял, стиснув зубы, пока кожа не покрылась мурашками, а дрожь не пошла изнутри. Я пытался заморозить это. Заморозить память о его тепле, о его губах, о том, как он дрожал, прижатый ко мне. Смыть с себя этот поцелуй, этот дождь, этот позор. Но ледяная вода лишь обостряла ощущения. Я всё чувствовал ещё ярче. Каждое прикосновение. Каждый звук его дыхания. Я вылез из душа, промокший уже от воды, а не от дождя. Посмотрел на себя в зеркало — бледный, с синяком под глазом, с синими от холода губами. Тот самый Юнги. Гопник. Отброс. Который целуется с пай-мальчиками в парке. И тут меня переклинило. Я вышел из ванной и начал наводить порядок. Я не думал, я просто действовал. Собрал пустые бутылки с пола и из-под дивана. Выбросил горы мусора. Протёр пыль, хотя давно забыл, как это делается. Помыл посуду, которая неделями копилась в раковине. Я скрёб, мыл, выкидывал, сметая вонь и хаос, пытаясь навести хоть какой-то порядок снаружи, раз уж внутри у меня был сущий ад. Мамка, слегка протрезвевшая от шока, сидела на кухне и молча курила, наблюдая, как я ношусь по квартире, как угорелый. Она ничего не сказала. Наверное, пересцала. Когда я закончил, в квартире пахло хлоркой и сыростью. По-больничному, пусто, но чисто. Я завалился на свою кровать. На чистые простыни, которые сам же и постелил. Они пахли свежестью. И в этой чистоте, в этой неестественной для моего мира стерильности, мысль о нём стала ещё острее. Я закрыл глаза. И снова увидел его. Его мокрые волосы. Его распухшие губы. Его взгляд совсем не испуганный, а торжествующий. Чёрт, он победил! Он вломился в мою бронированную крепость. А я, поддавшись этой оккупации, первое, что сделал, — начал убираться в своей хате, готовя ему территорию. Зачем? Хуй его знает. Возможно, потому что хочу, чтобы он видел, что я не совсем конченный. Вот же ж срань! Я с ненавистью и тоской провёл рукой по чистому белью. Оно было холодным и гладким, как его кожа. Я представил, что он здесь. В этой чистой комнате. На этой чистой постели. Не в холодном парке под дождём, а здесь. Там это была животная схватка. А здесь… здесь могло бы быть что-то другое. Я начал дрочить. Медленно, с отвращением к себе, но уже без той злости, что была раньше. Теперь в этом была какая-то обречённость. Я кончил на эти дурацкие чистые простыни, пачкая их, с чувством, что всё равно всё безнадёжно. Что я уже не тот Юнги, что был вчера. И что завтра мне придётся смотреть в глаза тому, кто это со мной сделал. Пиздец!