Сорока и Сахар

*** «Сорока» На следующее утро я проснулся с чувством, будто мне вручили «Оскар» за лучшую мужскую роль в категории «Безумец года». Эйфория от вчерашнего ещё не выветрилась, но её уже начал подпиливать здоровый, трезвый ужас. А что, если сегодня он просто переломает мне все кости? Моя научная гипотеза о его скрытом влечении могла разбиться о суровую реальность в лице его кастета. Я подошёл к шкафу со стратегической серьёзностью полководца, выбирающего доспехи для решающей битвы. Чёрная водолазка (стройнит, добавляет загадочности), тёмные джинсы (практично — в случае бегства не сковывают движения) и сверху — тёмно-синее пальто (намёк на элегантность, но без вычурности). В рюкзак, помимо стандартного ланчбокса, я положил маленькую аптечку. На всякий пожарный случай. Парк встретил меня безмятежным, промокшим после вчерашнего ливня видом. Мои вчерашние шедевры из листьев превратились в бурое месиво. Я принялся за работу, но всё моё существо было напряжённо, как струна. Каждый шорох, каждый скрип ветки заставлял меня вздрагивать. И вот он появился. Не развалистой походкой, а быстрой и резкой. Его капюшон был снова натянут на голову, словно шлем. Он даже не посмотрел в мою сторону, прошёл прямо к своему дереву, закурил, уставившись в пустоту. Воздух вокруг него буквально вибрировал от негативной энергии. Это было похоже на приближение грозового фронта. Я переждал пять минут, собираясь с духом. План был таков: сохранять невозмутимость. Вести себя так, будто вчерашний поцелуй под ливнем был таким же обыденным событием, как утренний кофе. С граблями в руках, как с щитом и копьём, я двинулся в сторону его территории. Я подошёл к его скамейке и молча поставил на неё ланчбокс. Сегодня там были мини-сэндвичи с копчёной курицей и рукколой. Он медленно повернул голову. Его взгляд из-под капюшона был тяжёлым, как свинец. — Убери свою хуйню, — прорычал он хрипло. — Пока я тебе в глотку её не запихнул. Прогресс! Вчера он просто матерился, а сегодня уже угрожал конкретным кулинарным насилием. Я воспринял это как позитивный сдвиг. — Угрозы, приправленные гастрономическими фантазиями, — это очень оригинально, — заметил я, делая вид, что изучаю узор на рукоятке граблей. — Но, боюсь, сэндвичи для этого слишком мягкие. Я в следующий раз учту и положу сухари. Он с силой швырнул сигарету на землю и сделал шаг ко мне. — Ты вообще в своём уме? Вчера… — он запнулся, сжав кулаки. — Вчера ничего не было. Понял, очкарик? Ни-че-го. — Странно, — наклонил я голову, притворяясь задумчивым. — У меня остались весьма яркие тактильные и вкусовые воспоминания. Если это было «ничего», то ваше «ничего» обладает весьма интенсивным чувством поглощения. Он замер, и на его лице появилось выражение глубочайшего когнитивного диссонанса. Мой научный жаргон явно сбил его с толку. — Что? — выдавил он. — Я говорю, что ты целовался, как будто пытался меня съесть, а не просто припугнуть, — перевёл я на общедоступный язык. Его щёки покрылись лёгким румянцем. Это было восхитительно. Гопник Сахар краснел! — Я тебя сейчас убью, — сообщил он без особого энтузиазма, скорее по привычке. — Убить меня — это один из вариантов, — согласился я. — Но тогда кто будет приносить тебе сэндвичи? И убирать твои листья? И напоминать тебе, что ты — «визуально сбалансирован»? Он издал звук, средний между рычанием и стоном, и провёл рукой по лицу. — Отстань от меня. — Не могу, — честно сказал я. — Ты мне нравишься. И, судя по вчерашнему, взаимно. — Закрой свой ротик, пай-мальчик, пока я его не закрыл своим кулаком. — Предлагаю альтернативу, — парировал я. — Закрой его своим ртом. Снова. Мне понравилось. Он так на меня посмотрел, будто я только что предложил ему лететь на Марс. Смесь ярости, недоумения и… интереса. Чёрт возьми, определённо интереса! — Ты… ты просто больной, — заключил он и, развернувшись, быстрыми шагами направился к выходу из парка, бросив на скамейке нетронутый ланчбокс. Я не стал его останавливать. Стоял и смотрел ему вслед с дурацкой улыбкой на лице. Он не побил меня. Он не сломал мне нос. Он просто сбежал. А сбегают только от того, чего боятся, или от того, чего слишком сильно хотят. В случае с Юнги я был готов поставить на второе. Вечером я, сияя, доложил Тэхёну о ходе эксперимента. — Он демонстрирует классическое поведение избегания, — заключил мой друг, занося данные в свой планшет. — Вербальная агрессия — как механизм защиты. Крайне показательно. Ты — как стимул — вызываешь у него слишком сильную реакцию, которую он не в состоянии контролировать. — Он был очарователен в своей ярости, — вздохнул я. — Твоё определение «очарователен» вызывает серьёзные вопросы к твоей психической адекватности, — безразлично констатировал Тэхён. А позже, лёжа в кровати, я снова предался приятному ритуалу. Но на этот раз я дрочил не с отчаянием и не с триумфом, а с весёлым азартом. Это была игра. Самая захватывающая игра в моей жизни. И я был абсолютно уверен, что победа в итоге достанется мне. Ведь у меня было тайное оружие — неукротимая сорочья тяга к блестящему, сложному и абсолютно недоступному. А Юнги был самым блестящим трофеем из всех, что я мог себе представить. *** «Сахар» Всю ночь я не спал. Ворочался на этих дурацких чистых простынях, которые только подчёркивали всю мою грязь. Перед глазами стоял он. Его ебучая самодовольная рожа после поцелуя — «визуально сбалансирован»! Блять! Как же заебали эти слова. Вон нахуй из моей головы. Я пришёл в парк, наконец решившись. Сегодня. Сегодня я поставлю всё на свои места. Напугаю его так, чтобы он аж обосрался и отбежал от меня на сто метров до конца этих долбаных часов. А получилось… пиздец. Получился цирк. Я ему: — Убери свою хуйню! А он мне, глядя с этим своим дурацким интересом: — Угрозы, приправленные гастрономическими фантазиями… Я вообще обалдел. Он точно какой-то инопланетянин, не иначе. Я попытался быть жёстким. Напомнил, что вчера ничего не было. А этот уёбок, этот конченый очкарик, завёл шарманку про «тактильные и вкусовые воспоминания»! У меня в глазах потемнело. Я готов был уже реально засадить ему по печени, просто чтобы остановить этот поток дичи. Но самое пиздатое было впереди. Я ему говорю: — Закрой свой ротик, пай-мальчик, пока я его не закрыл своим кулаком. Нормальная угроза! А он… он смотрел на меня своими огромными глазами и такой спокойно: — Предлагаю альтернативу. Закрой его своим ртом. Снова. Я, блядь, онемел. Сердце в груди застучало так, что в ушах зазвенело. Руки задрожали. Не от злости. От чего-то другого. От того, что я снова, сука, захотел это сделать. Прямо здесь, посреди бела дня. Схватить его и прижать к этому дереву, чтобы он заткнулся, и это молчание длилось вечно. И я… я сбежал. Как последняя трусливая гнида. Просто развернулся и пошёл, оставив его стоять там с его идиотской улыбкой и этими ёбаными сэндвичами. Я шёл по улицам, и во рту был вкус его вчерашнего поцелуя, смешанный с сегодняшним унижением. Я не мог так больше. Этот уёбок меня сломал. Он вломился в мою башку, поселился там и теперь хозяйничал, как у себя дома. Я не помню, как добрался до гаража Намджуна. Вошёл внутрь. Гора был один, ковырялся в моторе своего мотоцикла. Он посмотрел на меня, на моё, наверное, потерянное лицо и ничего не сказал. Просто отложил ключ. Я плюхнулся на старый диван, уставившись в замасленный бетонный пол. — Всё, — выдохнул я, и голос сломался. — Я сдаюсь. Гора молчал, вытирая руки тряпкой. — Рассказывай, — сказал наконец он хрипло. — Очкарик. Этот… Чимин. — Я схватил волосы в пучок и сжал их, пытаясь причинить себе боль, чтобы заглушить другую. — Он… он сегодня такое понёс… Такие слова говорил… А я стоял, как долбоёб, и краснел, блять! Краснел! Он надо мной издевался, а я… я не могу его ударить. Не могу даже нормально пригрозить. Я просто хочу… Я не договорил. Не сказал, что хочу снова его поцеловать. Заткнуть ему рот по-своему. Затащить в свою только что убранную комнату и посмотреть, как он будет выглядеть на моих чистых простынях. Намджун тяжело вздохнул. Такой глубокий, усталый вздох, будто это он бился с этим чёртовым очкариком, а не я. — Я же говорил, — произнёс он без упрёка. Констатация факта. — Говорил, что вы из разных миров. — Да похуй на миры! — взорвался я. — Он ко мне в голову влез, Горыч! Я думаю о нём, когда ем, когда сплю, блять, когда дрочу! Я больше не могу! Он меня насквозь видит, как рентгеном светит, и мне… мне не спрятаться. Я закрыл лицо руками. Воцарилась тишина, нарушаемая лишь гулом допотопного холодильника в углу. — И что теперь? — спросил Намджун. — Хуй его знает, — прошептал я в ладони. — Хуй его знает. Кажется… кажется, я в него влюбился, как последний лох. Гора ничего не ответил. Он просто подошёл, положил свою тяжёлую, знакомую руку мне на затылок и потрепал меня, прямо как батя, который, когда я был совсем пиздюком, свалил за хлебом и не вернулся. И в этом молчаливом жесте было всё понимание и вся боль мира. Он не говорил «я же предупреждал». Он просто был рядом, пока я разваливался на куски из-за какого-то пай-мальчика, который украл у учителя статуэтку, а у меня — всё, что оставалось от моего ёбаного спокойствия. *** «Сорока» Идея родилась спонтанно, как и всё самое гениальное в моей жизни. Вернее, как и всё самое безрассудное. — Он не появлялся в парке три дня, — констатировал я, бесцельно чертя узоры на пыльном столе Тэхёна. — Вероятность того, что он решил прервать эксперимент, стремится к ста процентам. — Логично, — ответил Тэхён, не отрываясь от микроскопа. — Ты являешься для его психики неконтролируемым и разрушительным стимулом. Бегство — единственная адаптивная стратегия. — Нет! — закричал я, вскакивая. — Это неприемлемо! Мы должны найти его. Поговорить. Собрать данные на его территории! Тэхён медленно поднял на меня взгляд. — Ты предлагаешь совершить вылазку в эпицентр враждебной социальной среды, не имея ни карты, ни тактики, ни навыков выживания? — У нас есть твой интеллект и моё… обаяние, — заявил я с большей уверенностью, чем чувствовал. Короче, так мы и оказались в его районе. Мир серых панелек, разбитых фонарей и пронзительного чувства, что мы сюда не вписываемся. Я нервно поправлял очки, а Тэхён в своём лабораторном халате, надетом поверх куртки, выглядел как учёный-исследователь, забрёдший на постапокалиптическую пустошь. И тут из-за угла вышли Они. Двое. Один — тощий, с хищным взглядом и в спортивном костюме. Второй — мускулистый, с безумной кроличьей улыбкой. — О, — произнёс тощий, окидывая нас оценивающим взглядом. — Кого это ветром в наш райончик занесло? Два пидальных лоха. Заблудились, малыши? Тот, что качок, похожий на кролика, лишь ухмыльнулся и похрустел костяшками пальцев. Моё сердце ушло в пятки. План «Обаяние» трещал по швам. И тут в дело вступил Тэхён. Он сделал шаг вперёд, и его лицо выражало лишь научный интерес. — Ваши агрессивные позы и вербальные угрозы, — начал он ровным лекторским тоном, — являются классическим примером демонстративного поведения, направленного на установление доминирования в стае. Однако с точки зрения биомеханики, стойка вашего товарища, — он указал на качка, — чрезвычайно нерациональна. Смещённый центр тяжести и перенапряжение в плечевом поясе приведут к потере скорости и мощности при ударе. Вероятность эффективной атаки снижается на тридцать семь процентов. Гопники застыли с открытыми ртами. Их мозги явно перегревались, пытаясь переварить эту информацию. — А ещё, — продолжил Тэхён, обращаясь к «кролику», — ваша форма черепа и развитая жевательная мускулатура указывают на невыявленный бруксизм. Вам стоит обратиться к стоматологу, иначе к тридцати годам вы останетесь без эмали. Качок перестал хрустеть пальцами. Он смотрел на Тэхёна с благоговейным ужасом, как дикарь на ядерный реактор. — Ахуеть, — прошептал он наконец, глядя на второго. — Он… он как будто рентгеном меня просветил. Я… я, кажется, в него влюбился. Тощий выругался и провёл рукой по лицу. — Блядь, Кроль, не сейчас! Прессовать давай. — Он знает про мой бруксизм! — с восторгом прошептал качок-кроль. — Никто не знал! — Нам нужен Сахар. Мы… мы друзья, — быстро вставил я, пока нас и правда не избили и не ограбили. Парни переглянулись, но в итоге, несколько ошарашенные, они повели нас в гараж некого Намджуна по прозвищу Гора. Когда дверь открылась, первого кого я увидел, был Юнги. Он сидел на ящике с инструментами, сгорбившись, и что-то сосредоточенно чинил. Увидев меня, он выронил гаечный ключ. Звяканье оглушительно прозвучало в наступившей тишине. — Ты… — он встал, и по нему было видно, что он сейчас взорвётся. — Ты что здесь делаешь, очкарик?! — Я пришёл выяснить, почему ты прервал наше взаимодействие, — заявил я, стараясь сохранить достоинство. — Я тебе щас такое взаимодействие устрою! — зарычал он и рванул ко мне. Намджун, молча наблюдавший до этого, попытался встать между нами, но Юнги был быстрее. Он схватил меня за рукав и потащил из гаража за собой. — Разберёмся на улице, — бросил он через плечо своим корешам, кивнув на Тэхёна. — А этого… не трогайте пока. За гаражом был пустырь. Он швырнул меня к стене какого-то развалившегося сарая и грозно зашипел. — Ты совсем ёбнулся? Зачем припёрся? Жить надоело? — Ты избегал меня! — крикнул я, окончательно теряя самообладание. — Это некорректно! После того как мы обменялись… — ЗАТКНИСЬ! — он снова схватил меня за куртку, но не для удара, а чтобы встряхнуть. Его лицо было искажено такой болью и злостью, что у меня перехватило дыхание. — Ты не понимаешь, где ты? Ты не понимаешь, кто я? Ты живёшь в своём розовом мире с пирожками и дурацкими словами, а я здесь! Я — это грязь, пиздец и дерьмо! И ты… ты со своим «визуально сбалансирован»… ты как инопланетянин, блядь! — А ты — как дикий, прекрасный зверь, который кусается, когда ему страшно! — выпалил я, тоже хватая его за куртку. — И мне начхать, откуда ты! Я тебя хочу. Понимаешь? Хочу. И ты меня хочешь. Перестань убегать! Он издал какой-то сдавленный звук, и в его глазах что-то надломилось. Вся ярость куда-то ушла, осталась одна усталость и та самая незащищённость, которую я видел в день дождя. — Чёрт тебя дери, Чимин, — прошептал он. — Чёрт тебя дери… И он поцеловал меня. Не как тогда, в грозу, с яростью и отчаянием. А с какой-то обречённой, горькой нежностью. Как будто сдавался. Капитулировал. Его руки обвили мою шею, мои — его талию. Мы стояли за гаражами, в самом сердце его мира, и целовались так, словно от этого зависела наша жизнь. Когда мы наконец разлепились, чтобы перевести дух, он упёрся лбом в моё плечо. — Ты — мой личный ад, — пробормотал он в ткань моего пальто. — А ты — моя самая желанная коллекционная драгоценность, — ответил я, запустив пальцы в его волосы. Из открытой двери гаража донёсся голос Тэхёна, комментирующего устройство карбюратора, и восхищённый возглас Чонгука: — Вау! Он и в мотоциклах шарит! Чувак, я тебе обожаю. Пососёмся? Юнги фыркнул, и его плечи задрожали. Сначала я подумал, что он плачет, но нет — он смеялся. Тихо, с надрывом, но смеялся. — Пошли отсюда, сорока, — выдохнул он, поднимая на меня взгляд. — пока эти долбоёбы не разобрали твоего учёного на запчасти. И, взяв меня за руку, он повёл обратно в гараж. В свой мир. Который, как я теперь понимал, становился и моим. *** «Сахар» Три дня. Три долбаных дня я не ходил на эти ебучие работы. Сидел в гараже у Намджуна, тупил в стену и пытался вытравить из башки наглую рожу этого Чимина. Не помогало. Даже когда я врезал какому-то залётному гопнику за косой взгляд, в голове тут же всплывали его глаза — не испуганные, а любопытные, будто я был для него каким-то ебучим ценным артефактом. Гора молчал. Он видел, что я на грани, и просто был рядом. Иногда мы молча пили пиво. Иногда он тоже тупил со мной в одну точку. И тут дверь гаража распахнулась. Вошли Святой и Кроль. И за ними… блядь. Сердце упало куда-то на пол. Это был сон. Кошмарный, идиотский сон. Чимин, сука, в своём дурацком пальто, с рюкзаком и озабоченным взглядом. А рядом, какой-то второй очкарик, тощий, в халате, с безумным взглядом, будто недавно сбежал из психушки. — Ёб твою мать, — выдохнул я, и гаечный ключ выскользнул у меня из пальцев с оглушительным лязгом. — Ты… Ты что здесь делаешь, очкарик?! Этот уёбок, не моргнув глазом, завёл свою шарманку: — Я пришёл выяснить, почему ты прервал наше взаимодействие! Взаимодействие, блядь? Мы сосались, сука. Как ёбаные черти сосались. Я рванул к нему. Единственная мысль сейчас была — вышвырнуть его отсюда, пока его не прибили местные, пока он не увидел, в каком дерьме я живу на самом деле. — Разберёмся на улице, — бросил я корешам, указывая на второго очкарика. — А этого… Пока не трогать. Вытащил этого дятла за рукав на пустырь. Ветер гонял по земле пакеты и окурки. Идеальный фон для моего пиздеца. Швырнул к стене старого сарая. — Ты совсем ёбнулся? Зачем припёрся? Жить надоело? — орал я, тряся его за куртку. А он, сволочь, весь такой лёгкий и хрупкий. — Ты избегал меня! Это некорректно! После того как мы обменялись… — ЗАТКНИСЬ! — я вцепился в него так, что костяшки побелели. В горле встал ком. — Ты не понимаешь, где ты? Ты не понимаешь, кто я? Ты живёшь в своём розовом мире с пирожками и дурацкими словами, а я здесь! Я — это грязь, пиздец и дерьмо! И ты… ты со своим «визуально сбалансирован»… ты как инопланетянин, блядь! Я выложил всё. Всю свою грязь, всю злость. Ждал, что он побледнеет, испугается, сбежит. А он посмотрел на меня своими огромными глазами и сказал тихо, но чётко: — А ты — как дикий, прекрасный зверь, который кусается, когда ему страшно! И мне начхать, откуда ты! Я тебя хочу. Понимаешь? Хочу. И ты меня хочешь. Перестань убегать! И всё. Всё внутри рухнуло. Стена, которую я так долго строил. Вся моя злость, всё нытьё. Он пробил её одним ёбаным предложением. Просто потому, что это была правда. — Чёрт тебя дери, Чимин, — прошептал я, и голос сломался. — Чёрт тебя дери… И я поцеловал его. Уже не с яростью, не от злости. А потому что иначе просто сдохну. Потому что он был прав — я хотел его до тошноты, до потери пульса. Его губы были мягкими, и он ответил мне без агрессии, а с какой-то облегчённой нежностью, будто ждал этого. Когда мы отлипли, я упёрся лбом в его плечо, стараясь отдышаться. От него пахло дорогим мылом и чем-то нездешним. Чем-то из другой вселенной. — Ты — мой личный ад, — пробормотал я в его пальто. — А ты — моя самая желанная коллекционная драгоценность, — ответил он, и его пальцы запутались в моих волосах. Из гаража донёсся голос того, второго очкарика, который что-то умное вещал про карбюратор, и восторженный визг Чонгука: — Вау! Он и в мотоциклах шарит! Чувак, я тебя обожаю! Пососёмся? И я… я рассмеялся. Горько, с надрывом, но рассмеялся. Потому что это был пиздец. Абсолютный, окончательный. Но почему-то… не безнадёжный. — Пошли отсюда, сорока, — выдохнул я, поднимая на него взгляд. — Пока эти долбоёбы не разобрали твоего учёного на запчасти. И, взяв его за руку, — свою, чёрт возьми, руку! — я повёл его обратно в гараж. В свой мир. Который, похоже, теперь придётся делить с этим сумасшедшим коллекционером. С этой настырной сорокой. И, странное дело, мне эта мысль начинала нравиться.