Сорока и Сахар

***

«Сорока» Три дня. Семьдесят два часа. Четыре тысячи триста двадцать минут. Каждая минута этого тотального радиомолчания Юнги после нашего последнего взаимодействия на пустыре отзывалась в моём сознании навязчивым, монотонным тиканьем, словно в комнате висел огромный невидимый метроном, отсчитывающий время моего поражения. Мой мир, некогда стерильный и предсказуемый, превратился в полигон для безумных экспериментов. Стены моей комнаты, завешанные схемами и графиками, напоминали штаб оперативного планирования параноика. «Тактика приближения к объекту «С» в условиях социальной изоляции», «Анализ реакции объекта «С» на пищевые стимулы разной степени сложности» — эти заголовки теперь казались мне не научными трудами, а памятниками моему идиотизму. Я дошёл до того, что составил график зависимости его настроения от фаз луны, но Тэхён, с присущим ему безразличием ко всему иррациональному, вежливо заметил, что для статистически значимых результатов потребуется как минимум шесть месяцев непрерывных наблюдений. — Его поведение, — констатировал Тэхён, разглядывая мои каракули с видом патологоанатома, вскрывающего труп неудавшегося миссии, — с клинической точностью соответствует классической модели «избегания-приближения». Ты стал для его психики слишком сильным, слишком навязчивым раздражителем. Его когнитивные функции требуют полной перезагрузки. Процессор, образно говоря, перегрелся и ушёл в безопасный режим. — Он меня ненавидит, — я уткнулся лбом в холодную столешницу, чувствуя, как бархатная обивка кресла впитывает не только пот, но и всё моё отчаяние. — Я всё испортил. Своими вычурными словами. Своим проклятым… синдромом. Назвал его «артефактом». Боже, я полнейший, беспросветный идиот. Я обращался с ним как с вещью, с экспонатом, а не с живым человеком. — Маловероятно, — Тэхён отложил планшет и сложил руки на коленях, принимая свою лучшую лекторскую позу. — Ненависть — это активная, направленная эмоция, требующая значительных ментальных ресурсов. Судя по твоему описанию его реакций, он испытывает острый когнитивный диссонанс. Ты, со своим академическим лексиконом, гипертрофированным эстетизмом и полным отсутствием понимания уличных кодов, не вписываешься в его бинарную, как удар ножом, картину мира «свой-чужой». Твоё присутствие в его жизни — это системная ошибка, вирус, от которого его психика пытается избавиться, активируя карантинный режим. В этот момент мой телефон, лежавший на столе, издал не просто вибрацию, а настоящий судорожный вопль, от которого я подпрыгнул, как ошпаренный. Неизвестный номер. Сообщение. Я уставился на экран, не веря глазам. «Привет. Гараж. Намджуна. Сегодня. 18:00. Только ты. И тот твой долбоёб в халате тоже может приходить. Без него Кроль нас тут заебёт своими вопросами про чёрные дыры». Сердце не просто ёкнуло — оно совершило сальто-мортале с тройным винтом где-то на уровне диафрагмы и упало в желудок. Стиль, уникальная орфография, фирменная пунктуация в виде её полного отсутствия — всё сходилось, как отпечатки пальцев. Это был он. Моя идеальная драгоценность. Моя сорочья навязчивость. Моя идеальная сбалансированность. — Тэхён! — выдохнул я, сжимая телефон так, что защитное стекло издало угрожающий хруст. — Системная ошибка… исправляется! Карантинный режим отключён! Готовься к полевым исследованиям в эпицентре враждебной социальной среды! Мой друг тяжело вздохнул, как человек, которого заставляют добровольно отправиться в логово саблезубых тигров с ложкой в качестве оружия, и достал свой верный планшет. — Потребуется разработать расширенный протокол безопасности. И удвоить запас антисептика. По моим предварительным расчётам, уровень бактериологического и грибкового загрязнения в подобных локациях превышает санитарно-допустимые нормы в триста сорок семь раз. И это не считая психологического засора мозговой активности. *** «Сахар» Я три дня, как пришибленный, тупил в замасленный, испещренный трещинами потолок гаража Намджуна, пытаясь привести свои мысли в хоть какой-то, хоть немного вменяемый порядок. Получалось, само собой, хуёво. В голове полная каша из противоречий. С одной стороны — его губы, наглые, мягкие, врезавшиеся в мои с той самой дикой животной силой, от которой до сих пор сводит живот. С другой — его слова, вычурные, режущие слух, будто стеклом по металлу. «Визуально сбалансирован». «Дикий, прекрасный зверь». «Артефакт». Каждое слово словно отрезвляющая пощёчина моей реальности. — Блядь, — проворчал я, с силой швыряя гаечный ключ так, что он, звеня, угодил в ржавую бочку с отработанным маслом, расплескав вонючую жижу. — Он как будто меня в стеклянную рамку хочет поставить, подписать золотыми буквами: «Экспонат №1: Гопник Районный» и поставить на полку к другим своим блестяшкам. Рядом с этим сраным нефритовым пузачом. — А тебе это не нравится? — Намджун, не отрываясь от разборки заевшего карбюратора, задал свой чёртов провокационный, всегда попадающий в самую точку вопрос с невозмутимостью буддийского монаха, медитирующего на горе из дерьма и железа. — Мне нравится, когда меня как человека воспринимают, а не как хуёвую Венеру Милосскую в музее, на которую можно только смотреть и нельзя трогать! — взорвался я, чувствуя, как горячая волна злости и чего-то ещё более сложного поднимается к горлу. — Я не вещь! Я не его долбаная коллекция! — А он по-другому, похоже, не умеет, — хрипло рассмеялся Гора, и его мощные плечи вздрогнули. — Он же сорока, Юнги. Птица такая. Всё, что блестит, в гнездо тащит. Ты, выходит, блестишь. И не просто блестишь, а светишься, как новогодняя ёлка. Смирись с участью быть сокровищем. В этот момент в гараж, словно ураган, вломились Святой и Кроль. Хосок был злой как чёрт, его лицо перекашивала гримаса чистого, нефильтрованного отвращения, будто он наступил в самое поганое, что можно найти на районе. — Сахар, твой новоявленный кореш, тот очкастый уёбок, он Кролю мозги промыл, я не шучу! Тот теперь не о тачках, бабах и налётах мечтает, а о том, чтобы в космос, блять, полететь и там чёрные дыры изучать! Блядь, Юнги! Ты хоть понимаешь? Он вместо того, чтобы со мной на стрелу ехать долги выбивать, учебник по физике за седьмой класс читает! Спрашивает меня, знаю ли я, что такое «кварки»! Я ему говорю — это, нахуй, предки твои, что ли? Чонгук сиял как тысяча лампочек, и его кроличья, на первый взгляд безобидная, улыбка была во весь его добродушный рот. — Сахар, а ты знал, что если сложить все числа от одного до ста, получится пять тысяч пятьдесят? — выпалил он, захлёбываясь от восторга. — Тэ мне показал формулу! Просто берёшь первое и последнее число, складываешь, умножаешь на количество пар… Он гений, блять! Настоящий! Я раньше думал, гении — это только в кино! Я молча посмотрел на сияющее, одухотворённое лицо Кроля, потом на багровеющее от злости лицо Хосока, и что-то во мне с громким, отчётливым щелчком встало на место. Эти долбоёбы-очкарики, эти инопланетяне из другого измерения, они уже здесь. Они не просто пришли в наш гараж — они вплелись в саму ткань нашей жизни, как упрямые сорняки, проросшие сквозь асфальт. Отступать было некуда. Либо ты принимаешь правила их игры, либо они сами, даже не заметив этого, превращают твою жизнь в грандиозный, сюрреалистичный цирк. — Ладно, — просипел я, чувствуя, как сминается, тает последняя стена сопротивления где-то глубоко внутри. — Хватит ныть, как баба без бабла у витрины с кружевными трусами. Святой, если ты такой крутой хакер, что можешь любую сигналку за пять минут обойти, найди, блять, где они живут. — А зачем? — насупился Хосок, явно ожидавший приказа в стиле «пойти и наказать», подкрепив его парой увесистых ударов. — Приглашу их. — Я с наслаждением наблюдал, как его челюсть отвисает. — На официальные, блять, переговоры. — Я достал новый, блестящий телефон, купленный на очередной «общак». — Пока эти долбоёбы не разобрали нас на запчасти и не собрали обратно в виде роботов-ботаников, которые будут цитировать стихи и решать уравнения. *** «Сорока» Гараж Намджуна был всё тем же, как при нашем прошлом посещении: абсолютное царство функционального, первозданного хаоса. Воздух был густым, почти осязаемым коктейлем из запахов бензина, машинного масла, мужского пота, металлической пыли и чего-то ещё, неуловимого духа свободы. Каждая разбросанная деталь, каждое масляное пятно на бетонном полу, каждая царапина на стенах складывались в совершенную, живую, дышащую картину — инсталляцию под названием «Суровые будни гопников», перед которой меркли все шедевры Лувра. И он был здесь. Моя бесценная драгоценность. Солнце этой примитивной, но такой притягательной вселенной. Юнги сидел на перевёрнутом ведре, спиной к входу, демонстративно, с преувеличенным усердием ковыряясь во внутренностях какого-то допотопного генератора. Его напряжённая спина излучала такое концентрированное, почти осязаемое и колкое раздражение, что его можно было потрогать руками, как стену из колючей проволоки. — Пришли, значит, — бросил он через плечо, не оборачиваясь. Его голос прозвучал нарочито хрипло и невыразительно, будто он долго и упорно репетировал эту небрежную реплику перед зеркалом. — Протокол вежливости, — немедленно вступил в диалог Тэхён, поправляя очки с видом антрополога, впервые вступающего в контакт с племенем дикарей, — предполагает установление визуального контакта при начале вербальной коммуникации. Это базовый элемент построения социального взаимодействия. — А протокол безопасности, — огрызнулся Юнги, но всё-таки медленно, с театральной, показной неохотой обернулся, словно делая нам великое одолжение, — предполагает, что я тебе сейчас эти очки в глотку запихну, и твоё социальное взаимодействие на этом благополучно закончится. И вот тогда наши взгляды встретились. В его карих, лисьих, невероятно выразительных глазах не было ни злости, ни ненависти, которых я так иррационально боялся увидеть. Там была усталость. Глубокая, вселенская, копившаяся годами усталость. И немой, невысказанный вопрос, витавший в воздухе: «Я заебался, пай-мальчик. Давай попиздим?». В этот момент Чонгук-Кроль, словно заведённая игрушка на пружинках, ринулся к Тэхёну, и его лицо светилось неподдельным интересом. — Тэ! А правда, что если в чёрную дыру упасть, тебя спагеттифицирует? То есть, вытянет в длинную-предлинную тонкую лапшу, как макаронину? — Гипотетически — да, — кивнул Тэхён с видом профессора, снисходительно принимающего вопрос на первой лекции для первокурсников. — Однако давай сначала разберёмся с более фундаментальными, прикладными вещами. Твоя текущая техника удара, если можно так выразиться, неэффективна и энергозатратна. Ты слишком зажимаешь локоть, что снижает мощность и скорость удара примерно на двадцать три процента. Давай отработаем базовую стойку. Хосок, наблюдая эту сцену, провёл рукой по лицу с таким выражением, будто видел воскрешение мёртвых, причём мёртвые принялись тут же танцевать канкан. — Ёб твою мать… — прошептал он, и в его голосе звучала неподдельная скорбь. — Мы тут, блять, серьёзная, уважаемая на районе банда, а не научный хуев кружок «Юный физик»! Что дальше? Опыты с мензурками будем ставить? Юнги фыркнул. Его плечи дёрнулись. Чёрт возьми, он смеялся. Тихим, беззвучным, сдержанным смехом, от которого его щёки покрылись предательским румянцем, и в уголках его глаз собрались лучики мелких морщинок, которые я тут же внёс в свой ментальный каталог как «признак искренней, неподдельной эмоции №1». — Видишь? — он наконец посмотрел на меня прямо, и его взгляд уже не был таким уставшим. — Вы тут всех, блять, заразили своим ебланизмом. Наш гараж превращается в филиал университета благородных девиц. — Это не я, — честно сказал я, поднимая большой, увесистый пакет, который держал в руках. — Это Тэхён. А я… я просто принёс пиццу. — Я сделал паузу, чтобы перевести дух и собраться с мыслями. — Четыре разных. Чтобы эмпирическим, опытным путём определить, какая из них визуально… кхм… наиболее сбалансирована, обладает идеальной композицией начинки и, что важнее, соответствует вашим вкусовым предпочтениям и устоявшимся гастрономическим привычкам. Он снова фыркнул, но на этот раз в его взгляде, в самой глубине, промелькнуло что-то знакомое. То самое, что было до моего идиотского, непростительного провала со словом «артефакт». — Ладно, сорока, — он сдался, разводя руками в театральном жесте капитуляции. — Давай сюда свою пиццу. А то Кроль сейчас действительно начнёт выпрашивать у твоего дружка лекцию про чёрные дыры и теорию струн, а Святой сдохнет тут же от ностальгии по старым добрым временам, когда мы просто, без заумных слов, били морды и не парились о квантовой механике и прочей хуйне. И в тот самый момент, когда он взял у меня из рук кусок пиццы «Пепперони», его пальцы — шершавые, в царапинах, пятнах машинного масла и вечных ссадинах — буквально на одну секунду, на одно короткое, мимолётное мгновение коснулись моих. И это маленькое, ничего не значащее для постороннего глаза прикосновение — этот тактильный контакт — было желаннее всех нефритовых пузочёсов, всех серебряных запонок и всех украденных когда-либо блестящих безделушек в мире, вместе взятых. *** «Сахар» Он принёс пиццу. Четыре больших, пахнущих сыром и колбасой пиццы, блять. И стоял, наблюдал за нами, как какой-нибудь этнограф на папуасов, пока мы её уничтожали, внимательно отмечая про себя, кто какую берёт, кто сколько съедает, кто как жуёт. А тот, другой, Тэхён, этот ходячий университет, в это время проводил для Кроля полноценный, с практическими занятиями, мастер-класс по биомеханике удара, используя для наглядности подвешенную старую, убитую покрышку. И знаете, что? Самое пиздатое, что это было… нормально. Как-то так и должно было быть. Будто этот цирк с конями, этот сюрреалистичный театр абсурда уже давно и прочно стал частью нашего быта, нашей новой, странной реальности. После того, как пицца была безжалостно уничтожена, а Кроль успел трижды испортить удар и получить от Тэхёна сухое, но меткое замечание, Хосок, громко отрыгнув, мрачно уставился на Чимина, словно тот был виновником всех бед вселенной: — Ну, и чё теперь? Вы тут с нами бухтеть будете каждый день? Чай с печеньками обсуждать, кроссворды разгадывать? Или, может, стихи начнёте читать? — Нет, — сказал Чимин, и его глаза, эти огромные, наивные и такие умные глаза, заблестели тем самым опасным, хищным блеском, который я уже научился безошибочно узнавать — блеском сороки, учуявшей невероятно блестящую, сложную и желанную безделушку. — Мы будем работать. И они, этот дуэт сумасшедших, изложили свой план. Чимин — эмоционально, с размахиванием руками, с горящим взглядом, Тэхён — сухо, отстранённо, подкрепляя каждое слово цифрами, графиками и процентами. Про «оптимизацию общака». Про то, что грабить студентов — это для лохов и дилетантов, непрофессионально и крайне рискованно, а по-взрослому, по-умному — это стать их «менеджерами по безопасности», их «крышей», но с юридически, блядь, чистой репутацией и стабильным, прогнозируемым ежемесячным доходом. Хосок слушал, и его челюсть постепенно отвисала всё ниже и ниже, пока почти не коснулась замасленной футболки. — Вы предлагаете нам… — он сглотнул, смотря на них, как на инопланетян, только что вылезших из летающей тарелки, — стать какими-то хуевыми секьюрити? Офисным планктоном, что ли? В костюмах и с галстуками? — Мы предлагаем вам, — поправил его Тэхён, доставая свой верный планшет, на экране которого уже мигали какие-то сложные диаграммы, — легализовать ваш доход и минимизировать риски, сведя вероятность конфронтации с правоохранительными органами до статистического минимума. Я уже составил детализированный список потенциальных клиентов, проанализировал их платёжеспособность на основе открытых данных и рассчитал экономически приемлемые тарифы. Предварительные расчёты показывают, что общая эффективность вашей… гм… деятельности возрастёт на сорок процентов, а чистая прибыль — на двадцать пять. Я смотрел на Чимина. Он горел. Эта безумная, фантастическая идея, этот план будоражил его, зажигал изнутри не меньше, чем когда-то, в тот самый первый день, моё лицо. И в этом был какой-то дикий, ёбаный, но неоспоримый смысл. Может, это и есть его способ быть со мной — не просто целоваться в тёмных углах, как воры, а вплестись в саму ткань моей жизни, в её основу, в её быт, как он уже вплелся в мои мысли, став назойливой, но такой желанной мелодией в голове. — А почему нет? — неожиданно для себя, для Хосока, для всех присутствующих, сказал я. Все взгляды, как один, уставились на меня, как на прожужжавшую муху. — Бабки — они и в Африке бабки. А нехуй, в самом деле, по подворотням бегать, как последние гопники, рискуя получить по башке или сесть. Будем… бизнесменами, блять. Предпринимателями. — Это слово прозвучало так же странно, как если бы я объявил о своём решении стать балериной. Хосок посмотрел на меня как на предателя, как на Иуду, продавшего банду за тридцать серебрянников и пару пицц, но в его глазах, помимо укора, читалось жадное любопытство и алчный, знакомый огонёк. Деньги пахли всегда хорошо, даже если пахли они через эти заумные, непонятные слова вроде «оптимизация» и «KPI». Позже, когда они, закончив свои презентации, собрались уходить, Чимин задержался у выхода, пока Тэхён на пальцах объяснял восхищённому Кролю, решившему их проводить, сходу вникнуть, так сказать, в бизнес-идею с секьюрити, основы макроэкономики и рыночных отношений. — Спасибо, — сказал он тихо, глядя куда-то мне в грудь, словно стесняясь поднять глаза. — За что? — я нахмурился, скрестив руки на груди, пытаясь вернуть себе привычную маску безразличия. — За то, что не послал меня к чёрту в тот первый день. За то, что не сломал мне нос. За то, что дал шанс… всему этому, — он неопределённо махнул рукой в сторону гаража. Что-то во мне дрогнуло, какая-то последняя льдинка растаяла, оставив после себя только тепло и странное, щемящее чувство в груди. Я шагнул к нему, встал так близко, что снова, как в тот первый раз, почувствовал его дурацкий, чужой, но уже такой родной запах — дорогого мыла, стирального порошка с отдушкой и чего-то неуловимо сладкого, вероятно, от тех самых, испечённых его мамой оладушков. — Слушай, Чимин, — просипел я, глядя прямо в его огромные, ничего не понимающие, но такие доверчивые глаза. — Я тебе не артефакт. Я не трофей. Я не коллекционная хуйня, которую можно положить в бархатную коробочку и иногда доставать, чтобы полюбоваться, а потом снова убрать на полку, пока не надоест. Понял? Я живой. Из плоти и крови. И в основном — из дерьма и злости. Понял? Он не отстранился. Не испугался. Не попятился. Наоборот, его взгляд стал серьёзным, взрослым, в нём появилась та самая глубина, которую я раньше замечал лишь мельком. — Понял, — сказал он чётко, и его голос прозвучал твердо. — Ты — Мин Юнги. Прозвище — Сахар. И ты… — он сделал паузу, подбирая слова, — мой личный, персональный, самый лучший и самый сложный хаос, который я когда-либо встречал. И я не хочу тебя коллекционировать. Я хочу в нём жить. Каждый день. Со всеми его грозами, драками и матом. От этих слов, от этой искренности, прозвучавшей так не по-детски, у меня перехватило дыхание, будто мне в солнечное сплетение всадили кулаком. Это было… да. То самое, единственно правильное слово. Не порядок, не красота, не симметрия. Хаос. Да. Так и есть. Он был моим хаосом, а я — его. Два разных хаоса, нашедших друг друга. — Ладно, — выдохнул я, чувствуя, как с губ слетает непрошенная, дурацкая улыбка, которую я уже не в силах был сдержать. — Тоже мне, поэт хуев нашёлся. Стихоплёт хренов. И я, чтобы скрыть охватившее меня смятение, чтобы вернуть себе хоть каплю контроля, схватил его за воротник этого дурацкого, дорогого пальто и поцеловал. Коротко, по-свойски, чуть грубовато, с характерным для меня напором. Чтобы поставить жирную точку. Чтобы он наконец понял всё без лишних, ненужных слов. Кажется, он понял. Потому что когда я его отпустил, он стоял с таким ошеломлённым, счастливым и немного глупым, потерянным выражением лица, что мне захотелось целовать его снова и снова, до бесконечности. — Завтра, сорока, — сказал я, разворачиваясь и идя обратно в гараж, к братве, к своей старой, привычной жизни, в которую теперь, как ураган, ворвалось это странное, новое, пугающее и такое желанное чувство. — Начинаем нашу хуёвую оптимизацию. Не опаздывай. А то заставлю все листочки в парке по цветам разложить. И пока я шёл, до меня сквозь гул крови в ушах донёсся его счастливый, немного дрожащий, но такой твёрдый голосок: — Не опоздаю! Чёрт! А ведь это начинало мне нравиться, и даже это ебучее «визуально сбалансирован» не звучало так по-уёбски.