Багровая нить

***

      «Знаешь, порой я смотрю на случайного прохожего или ловлю чей-то взгляд в толпе... и замираю. Никого не напоминает? Может быть, наставника из того далёкого прошлого? Случайную знакомую? Мать? Или отца, чей образ уже почти стёрся, но всё ещё отзывается эхом где-то внутри?       Мы ведь все — неутомимые искатели. В каждом встречном мы подсознательно ищем знакомый наклон головы, искру в глазах или ту самую полуулыбку, по которой так отчаянно скучаем. Мы пытаемся собрать по крупицам то, что время безжалостно рассыпало в прах. Цепляемся за малейшее сходство, просто чтобы вновь почувствовать тот свет, ту надежду... ту любовь, что когда-то согревала нас до глубины души.       И когда нам везёт — когда мы находим эту крошечную искру былого тепла в другом человеке — мы боимся разжать пальцы. Боимся отпустить, потому что кажется, будто вместе с этим человеком оборвётся и последняя нить, что связывает нас с домом, которого больше нет.»

***

      Спёртый, тяжёлый дух тесного складского чулана, до отказа набитого забытым барахлом и серой пылью, едва позволял сделать полноценный вдох. Тусклый, умирающий свет единственной лампочки, подвешенной на оголённом проводе к низкому потолку, едва пробивался сквозь мохнатую бахрому паутины. Он ложился на окружающие предметы болезненными жёлтыми пятнами, отчего каждая тень казалась глубже и гуще, чем была на самом деле. В этом узком пространстве, заставленном рядами щербатых вёдер, прислонёнными к стенам шероховатыми досками и старым инвентарём, совершенно не оставалось места для свободного движения. Казалось, любое неосторожное движение способно обрушить эти неустойчивые пирамиды хозяйственной утвари на головы незваных посетителей, превратив и без того вязкую атмосферу в настоящий хаос грохота и обломков.       Юная помощница в платье глубокого мшистого оттенка, чья мягкая ткань ниспадала до самых щиколоток, оставалась неподвижной среди этого нагромождения вещей. Она опасалась нарушить хрупкое равновесие окружающих предметов и оказаться под завалом из старой ветоши и инвентаря. Тонкие, словно птичьи косточки, кисти рук послушно сцепились в замок на животе, подчёркивая её невероятную хрупкость и изящество. Волосы были собраны в небрежный узел, из которого по бокам выбивались непослушные пряди, придавая её облику трогательную неприкаянность.       — Это... непривычно, — Лора окинула себя беглым, полным сомнения взглядом, осторожно поправляя длинные рукава, которые казались ей чем-то инородным. — Я не уверена, бабушка... оно на мне сидит? Мне точно идёт этот наряд?       Девушка ощущала острый дискомфорт в непривычном платье и заметно нервничала, не зная, куда деть руки и как правильно стоять без привычной защиты белого халата. Она постоянно поправляла воротник, словно тот сдавливал шею, и её плечи непроизвольно вздрагивали при каждом шорохе в этой тёмной каморке. Платье, лишённое привычной строгости и медицинской стерильности, заставляло её чувствовать себя незащищённой и странно уязвимой перед лицом того, что ждало их впереди.       — Я совсем не помню, когда мне... Когда я носила нечто подобное... Это платье... Оно чудесное, и оно пахнет... — Лора поднесла рукав к самому лицу, втягивая носом тонкий, едва уловимый аромат. — Это ведь сирень…       Голос дрогнул, а зелёный взгляд внезапно застыл, устремившись в одну невидимую точку среди пыльных ящиков. Казалось, этот хрупкий цветочный запах всколыхнул на дне её истерзанного разума призрачные обрывки давно стёртого прошлого. Лора замерла, пытаясь поймать ускользающее воспоминание.       — Да... сирень, — тихо отозвалась наставница.       Пожилая женщина остановилась в дверном проёме, тяжело опираясь плечом о грубый деревянный косяк, и молчала, не в силах оторвать пристального, изучающего взгляда от фигуры в полумраке маленького помещения. Её взор медленно и трепетно скользил по тонкой талии девушки, отмечая плавные, лебединые линии шеи и всё ещё болезненную, но уже отступающую худобу. Это тело, некогда измождённое до предела и стоящее на краю гибели, теперь наполнялось робкими признаками жизни.       На бледном лице проступал здоровый, тёплый румянец. Некогда впалые щёки теперь приятно округлились. Глубокий, насыщенный оттенок лесного мха неожиданно подчеркивал её кожу и зелень её глаз, делая лицо теплее и живее.       — Бабушка? С вами всё хорошо? — Лора слегка подалась вперёд, с детской непосредственностью заглядывая в лицо наставницы и пытаясь уловить причину её странного оцепенения.       — Тебе... очень идёт, — Нанаки резко одёрнула себя, отгоняя лишние эмоции и возвращая своим чертам привычную профессиональную строгость. — Так, хватит прихорашиваться. Ты не на свидание собираешься. Впереди нас ждёт серьёзная работа.       — Я всё ещё ничего не понимаю, бабушка, — девушка вопросительно склонила голову набок, и несколько непослушных золотистых прядей скользнули по её лицу, щекоча щеку.       — Иди за мной, милая, — женщина мягко, но уверенно обхватила её тонкую ладонь, увлекая подопечную прочь из пыльной каморки.       Холодные коридоры приняли их обратно с тем же каменным равнодушием, с каким принимали всё, что в них происходило, — крики и шёпот, слёзы и тишину, живых и тех, кого выносили отсюда под простынёй. Здесь ничего не менялось. Те же потолочные лампы, затянутые мутными плафонами, источали свой безжалостный, дребезжащий свет, от которого ныли виски и болезненно сужались зрачки. Одна из них — третья от поворота, Лора давно запомнила — мерцала с монотонным, сводящим с ума упорством: то угасала до тлеющего оранжевого волоска, то вспыхивала с тихим электрическим треском. Неровное, припадочное мерцание заставляло тени на стенах дёргаться и корчиться, словно живые. Другая, чуть дальше по галерее, издавала тонкий, зудящий гул — ровный и непрекращающийся, на самой границе слышимости, из тех звуков, которые не замечаешь первые пять минут, а на шестой готов лезть на стену.       Те же мухи — вялые, откормленные, непостижимым образом проникшие в эти герметичные глубины, — чертили свои бессмысленные круги вокруг плафонов, то и дело ударяясь о горячее стекло с мягким, отвратительным стуком. Одна из них, крупная, с жирным синеватым брюшком, проплыла перед лицом Лоры так близко, что девушка различила дрожание прозрачных крыльев и ощутила на щеке слабое дуновение потревоженного воздуха. Она немного отпрянула, брезгливо поведя плечом.       — Тут развелось столько мух... Я помню... Кажется, их было меньше, — неуверенно прошептала золотоволосая ученица, стараясь держаться поближе к наставнице.       — Не обращай на них внимания, — Нанаки с поразительной для её преклонных лет резкостью вскинула свободную руку и сомкнула пальцы, ловя на лету ту самую синеватую тварь.       Старшая медсестра проделала это мимоходом, не сбавляя уверенного темпа и ни на секунду не оборачиваясь к своей спутнице. Хруст крошечного тельца потонул в мерном гудении ламп.       — В последнее время здесь завелось слишком много мелких вредителей. С этой заразой определённо нужно что-то делать, пока она не разнесла гниль по всему отделению.       — Бабушка... — девушка сглотнула, уловив в её тоне плохо скрываемую злобу.       — Всё хорошо, всё просто замечательно, — ровным, непроницаемым голосом отозвалась пожилая женщина, разжимая сухие пальцы и сбрасывая смятый тёмный комочек на серый кафель. — Идём дальше.       Привычный маршрут, изученный за два месяца наизусть — поворот направо у стойки дежурного, где вечно мерцал допотопный монитор и пахло остывшим чаем, мимо процедурной с её неизменно приоткрытой дверью, сквозь которую всегда сочился резкий запах йода и доносилось бормотание старого радиоприёмника, прямо к кладовой с бельём, от которой тянуло сыростью и крахмалом, — внезапно оборвался. Нанаки свернула туда, где Лора прежде никогда не бывала. Ноги ученицы на мгновение запнулись. Тело, привыкшее доверять заученной траектории, воспротивилось этому внезапному отклонению раньше, чем разум успел осознать перемену. Она бросила растерянный взгляд через плечо — знакомый коридор с его шеренгой пронумерованных дверей всё ещё виднелся позади, освещённый и понятный, — а впереди лежало нечто совсем иное.       Галерея стала заметно уже — стены придвинулись друг к другу, и теперь двум людям едва хватало места, чтобы идти бок о бок. Потолок тоже словно просел, навалился сверху давящей массой бетона, и Лора непроизвольно втянула голову в плечи, хотя до перекрытий оставалось ещё достаточно пространства. Привычные ряды одинаковых дверей с их латунными номерками исчезли, и по обе стороны остались лишь голые стены, от пола до потолка затянутые серой кафельной плиткой. Ни окон, ни указателей, ни единого ориентира — только монотонная, бесконечная серость, в которой глаз тщетно искал хоть какую-нибудь зацепку. Лампы здесь горели реже, тусклее, и между островками мутного жёлтого света пролегали длинные полосы густого, липнущего к коже полумрака.       В самом конце — там, где перспектива сужалась до тёмной точки, — из полумрака проступили очертания массивной металлической двери. Ни ручки, ни замочной скважины, ни таблички с номером. Лишь узкий, едва различимый в скудном свете зазор, прорезавший толщу стали на уровне груди — тонкая, как сжатые губы, щель, сквозь которую не проникало ни света, ни звука, ни малейшего намёка на то, что скрывалось по ту сторону.       — Изолятор С-6, — прочитала Лора, задрав подбородок к низкому потолку, где тусклый свет едва позволял различить вдавленные в металлическую пластину символы.       — Да, — Нанаки коротко кивнула и, уловив, как дрогнули пальцы ученицы в её ладони, чуть крепче сжала их. — Не переживай. Всё хорошо. Я всё тебе объясню.       Наставница отпустила ладонь Лоры и шагнула к двери. Она подняла свободную руку и без всякой церемонности коротко стукнула по металлу. Сталь отозвалась низким, утробным гудением, которое поползло вдоль стен и нехотя угасло где-то в глубине коридора. Не дожидаясь ответа, женщина извлекла из кармана потёртую пластмассовую карточку с обтрёпанными до белёсых заусенцев краями и одним привычным движением направила её в узкий зазор.       Секунда тишины. Две. Лора успела услышать, как за толщей металла раздались торопливые, приглушённые шаги. Кто-то по ту сторону поспешно приблизился к двери, и карточка исчезла из прорези, втянутая внутрь чужими пальцами с такой быстротой, словно хищная рыба схватила наживку. Ещё мгновение — и тонкий прямоугольник вынырнул обратно. Нанаки молча забрала его и спрятала в карман.       Что-то лязгнуло в глубине стены. Тяжело, натужно, с металлическим хрустом, похожим на скрежет зубов. Массивная створка дрогнула и поползла в сторону, исторгая из давно не смазанных петель протяжный, жалобный визг, от которого у девушки свело скулы.       В расширяющемся проёме возникла фигура. Человек стоял неподвижно, заложив руки за спину, и первым, что бросилось Лоре в глаза, была маска — гладкая, белая, фарфоровая, отлитая в форме птичьей головы с узким, хищно вытянутым клювом и пустыми прорезями для глаз, за которыми угадывалась лишь непроглядная чернота.       — Госпожа Накамура, — мужчина окинул Лору коротким, оценивающим взглядом, задержавшись на долю секунды на зелёном платье и отсутствии медицинской формы, после чего качнулся в сторону, освобождая проход. — Я про…       — Не стоит, — Нанаки срезала фразу на полувздохе, даже не удостоив его прямым взглядом. — Я знаю, куда идти.       Маска покорно качнулась и фигура отступила в темноту, пропуская их внутрь. Женщина перехватила руку ученицы и повела её мимо опустевшего проёма. Лора ощутила на затылке чужой взгляд из фарфоровых прорезей и поспешно отвернулась, стараясь не оглядываться.       — Бабуля, — выдохнула она, когда дверь за спиной с тяжёлым лязгом встала на место, отрезая их от всего, что оставалось позади. — Что это за место?       — Ты знаешь, что такое обычный лечебный блок, — начала Нанаки ровным, деловитым тоном, каким она обычно объясняла свойства препаратов или порядок перевязки. — Переломы, ожоги, кровопотеря, отравления. Тело повреждено, и мы его чиним. Дзюцу, медикаменты, покой, питание — всё это ты видела, ко всему этому привыкла за свои два месяца. С телом работать трудно, но понятно. Ты видишь рану, оцениваешь её глубину, останавливаешь кровь, сшиваешь края, ждёшь заживления. Есть чёткий порядок действий, есть начало и конец.       Она свернула за угол, и Лора послушно двинулась следом, стараясь не отставать.       — Изолятор С-6 — это другое. Сюда попадают те, с кем всё перечисленное тоже случилось, только хуже…       Голос наставницы не дрогнул и не смягчился. Она говорила размеренно, давая ученице время уложить в голове каждую фразу, прежде чем двигаться дальше.       — Шиноби попадают сюда разными путями, но все эти пути ведут из одного и того же места — из ада. Кто-то вернулся из вражеского плена, где его месяцами подвергали допросам и пыткам. Иногда не месяцами — годами. Год в плену. Триста шестьдесят пять дней, каждый из которых начинается с боли и заканчивается ею. У таких людей тело изуродовано настолько, что мы неделями работаем только над тем, чтобы они могли дышать без крови в лёгких и глотать пищу без посторонней помощи. Переломы, сросшиеся неправильно — их приходится ломать заново. Ожоги, затянувшиеся грубыми рубцами, под которыми ткань продолжает гнить. Суставы, вывернутые из суставных сумок столько раз, что хрящ истёрся до кости.       Лора почувствовала, как пальцы наставницы на мгновение сжались крепче вокруг её ладони.       — Есть те, над кем ставили опыты. Подопытные. Материал для чужих экспериментов. Им вводили неизвестные составы, чтобы посмотреть, что будет. Вскрывали и зашивали обратно, чтобы изучить, как срастётся. Запечатывали в их тела то, чему в человеческом теле не место, и наблюдали, как организм борется с этим и проигрывает.       Они миновали участок коридора, погружённый в густую темноту, и вынырнули в жёлтый круг следующего плафона. Нанаки замедлила шаг.       — А есть те, кого не калечили и не резали. Те, кому ломали только разум. Гендзюцу... Техники, проникающие в сознание и перекраивающие его изнутри. Жертва может прожить в иллюзии целую жизнь — годы, десятилетия — пока в реальности минуют считанные секунды. А когда иллюзия рушится, человек не понимает, какой из двух миров настоящий. Просыпается и не узнаёт собственное тело. Не помнит имени. Или, что гораздо страшнее, помнит два имени и две жизни и не способен выбрать между ними.       Она остановилась и повернулась к Лоре. Впереди, в дальнем конце коридора, виднелась новая дверь, и возле неё на жёстком табурете сидел ещё один безликий силуэт в фарфоре.       — Наша задача…       — Для чего такая жизнь? — прошептала девушка, отводя взгляд в сторону, к голой стене, к безупречным рядам серой плитки, лишь бы не встречаться с глазами наставницы. — Если они... если всё настолько... Разве не милосерднее просто... прервать их мучения? Позволить им уйти? Отпустить?       Нанаки не ответила сразу. Она стояла неподвижно, и в первое мгновение Лоре показалось, что наставница просто не расслышала.       — Милосерднее, — повторила женщина. — Хорошо. Тогда ответь мне вот на что.       Она сделала шаг к ученице. Один-единственный шаг, но Лоре показалось, что расстояние между ними исчезло целиком.       — По твоей логике — разве не милосерднее отпустить тяжело больного ребёнка, чем бороться за его жизнь? Он ведь мучается. Ему больно. Каждый вдох даётся с трудом, каждая процедура — пытка. Он плачет по ночам и зовёт маму, а мама стоит за стеклом и ничем не может помочь. Так, может, милосерднее — погладить его по голове, сказать, что всё закончилось, и позволить ему уснуть? Так ведь проще. Так ведь легче. Не ему — нам. Нам легче, потому что не нужно больше смотреть на его страдания и чувствовать собственное бессилие.       Лора вздрогнула. Слова наставницы падали на неё одно за другим, не давая прийти в себя.       — А старик, которому отказали почки? Тоже — отпустить? Он пожил своё, повидал достаточно, а впереди только боль и зависимость от чужих рук. Милосерднее ведь, правда? А куноичи, потерявшая обе ноги — ей-то зачем теперь жить, если она больше не сможет бегать, да что там бегать... Даже ходить? Где ты проведёшь эту черту? Кто дал тебе, мне или кому-либо ещё право решать, чьи мучения достаточно велики для того, чтобы сдаться?       Она замолчала. Лора слышала, как наставница с усилием втянула воздух сквозь стиснутые зубы, будто осаживая саму себя.       — Никогда, — голос Нанаки упал до шёпота.— Никогда больше не говори так. И если действительно хочешь стать ирьёнином, — она выдержала паузу, — даже не смей думать об этом. Ни днём, ни ночью, ни в минуту слабости, ни в час отчаяния.       Лора стояла не шевелясь, вжав подбородок в грудь.       — Пока есть хоть что-то, хоть тень надежды, хоть проблеск, хоть один удар сердца, ты сражаешься. Ты сражаешься за этого человека так, будто он — твоя любовь, твоя душа, твоя жизнь. Ты не решаешь за него, жить ему или умереть. Вот что значит быть ирьёнином.       Она помедлила. Голос стал тише, но не мягче.       — А если ты не готова к этому, если в твоём сердце есть место для мысли о том, что кого-то можно отпустить, потому что так удобнее, — тогда тебе нечего здесь делать. Ни в этом коридоре, ни в госпитале, ни в профессии. И я говорю тебе это не со зла, Лора. Я говорю тебе это, потому что за этой дверью, — она кивнула в сторону дальнего конца коридора, — лежит человек, который заслуживает врача, готового за него бороться. Не жалеть, не оплакивать, не отпускать — бороться.       Девушка стояла неподвижно, вжавшись в собственное тело. Она не смела поднять головы, не смела встретить взгляд наставницы. Её глаза — опущенные, влажно поблёскивающие в тусклом свете — были прикованы к собственным ногам, которые нервно, мелко переступали на месте, чуть шаркая подошвами по бетону.       Тонкие пальцы теребили подол мшистого платья, сминая ткань, скручивая её, разглаживая и тут же скручивая снова — бессознательный, лихорадочный жест ребёнка, который знает, что провинился, но ещё не понимает всей глубины своей провинности. Щёки, минуту назад тронутые здоровым румянцем, теперь пылали совсем иным огнём — стыд окрасил их в густой, неровный багрянец, расползшийся до самых ушей и ниже, по шее. Губы были стиснуты в тонкую линию, и мелкая дрожь, пробегавшая по подбородку, выдавала отчаянную борьбу с подступающими слезами, которые она ни за что на свете не хотела показать.       — Простите... Я не... Я поняла, — голос сорвался на хриплый, едва различимый выдох, и девушка наконец подняла лицо, по которому две тяжёлые, непрошеные слёзы уже прокладывали горячие дорожки. — Но чем я могу вам помочь здесь? Я толком ничего не умею. Только самую малость... совсем малость.       Нанаки медленно развернулась, коротким и властным жестом приглашая подопечную следовать за собой к двери в самом конце галереи. Она шагала неспешно, погружённая в глубокое раздумье, и чем ближе они подходили к цели, тем отчётливее на стальной поверхности проступала одинокая латинская буква «S», выгравированная на тусклой табличке. Никаких имён, должностей или пояснений. При их приближении мужчина в фарфоровой маске бесшумно поднялся со своего табурета и застыл в глубоком поклоне. Он отступил в густую тень, безмолвно освобождая проход.       — Иногда лечение начинается не с протокола, — произнесла она негромко, и в её голосе впервые за эту ночь зазвучала странная, нежная хрипотца. — Не с диагноза. Не с назначений. А с мелочи. Незаметной. Крохотной. С простой человеческой заботы.       Женщина отвернулась от двери и шагнула к стене, где в неглубокой нише, отделённой от коридора выступом бетонной перегородки, стоял невысокий металлический столик на колёсиках. Лора не заметила его раньше — он сливался с серостью стен, а белоснежная ткань, укрывавшая его целиком, от столешницы до самого пола, казалась в полумраке ещё одним безликим пятном среди множества теней. Накрахмаленные складки ниспадали ровно, без единой морщинки, полностью скрывая содержимое.       Нанаки приподняла край ткани и запустила под неё руку. Лора невольно подалась вперёд, вытягивая шею, ожидая увидеть шприцы, капельницы, ампулы с мутной жидкостью — весь тот арсенал, который она привыкла ассоциировать с этим местом. Пальцы наставницы вынырнули обратно, бережно удерживая глубокую керамическую тарелку с толстыми стенками. От содержимого поднимался тонкий, невесомый пар, который тут же растворялся в стылом воздухе коридора.       — Это тарелка с... кашей? — Лора распахнула глаза от искреннего, непритворного изумления.       Густая, кремовая масса золотистого оттенка заполняла тарелку почти до краёв. Мелкие крупинки поблёскивали в тусклом свете, и от них исходил мягкий, обволакивающий аромат топлёного масла и зерна, который мгновенно заполнил узкое пространство галереи, вытеснив запахи хлора и железа. Рядом с тарелкой, под тем же покровом, виднелись стакан воды и пластмассовая ложка на льняной салфетке.       — Именно, — уголки сухих губ Нанаки дрогнули, обозначив тень улыбки. — Обыкновенная каша. Ничего более.       — Что... Я не понимаю, для чего…       — Тебе нужно уговорить одного пациента поесть, — наставница бережно поставила тарелку обратно на столик и расправила край ткани. — При необходимости покормить самой. С ложки. По глотку. Терпеливо.       — Он не может есть сам? Что с ним случилось?       Нанаки опёрлась ладонью о край столика, и металлическая рама отозвалась тихим, жалобным скрипом. Она долго молчала, глядя на дверь, и её челюсть несколько раз сжалась и разжалась, прежде чем слова нашли выход.       — Может. Руки целы, челюсть не повреждена, глотательный рефлекс в норме. Физически ему ничто не мешает. Но он не хочет. Точнее... — она помедлила, подбирая формулировку, — боится.       — Боится... еды?       — Боится всего. Еды. Воды. Рук, которые к нему тянутся. Голосов. Света. Его доставили в этот изолятор двое суток назад, и за всё время он не проглотил ни крошки, ни капли. Каждую тарелку, каждый стакан, поставленный перед ним, он отталкивает или просто не замечает.       Нанаки выпрямилась и повернулась к ученице всем корпусом.       — Персонал он к себе не подпускает. Любая попытка приблизиться вызывает одну из двух реакций: он уходит в себя настолько глубоко, что перестаёт реагировать на внешний мир, или... — она провела пальцем по свежей, едва затянувшейся ссадине на тыльной стороне собственной ладони, которую Лора раньше не замечала, — ...или набрасывается.       — Вы хотите, чтобы я вошла туда? — голос девушки упал до шёпота, с едва различимыми нотками страха. — Одна? К человеку, который нападает на всех, кто к нему подходит?       — Не одна. Я буду рядом, за дверью, — Нанаки положила сухую ладонь на плечо ученицы и крепко сжала его. — Но войти должна ты. Без халата. Без формы. Без всего, что напоминает ему о тех, кто причинял боль.       Она скользнула взглядом по зелёному платью девушки, и Лора наконец поняла, зачем ей пришлось переодеваться в пыльной каморке среди вёдер и досок.       — Просто девочка с тарелкой каши. Вот кем ты сейчас должна стать. Мы не можем вводить ему питательные растворы принудительно. Каждая попытка зафиксировать его для процедуры только усиливает панику и ухудшает общее состояние. Седация на данном этапе исключена. Его нервная система и без того работает на пределе, и дополнительная химическая нагрузка рискует обрушить то немногое, что ещё держится. Он угасает, а у меня заканчиваются инструменты.       Лора переступила с ноги на ногу, обхватив себя за локти. Её глаза забегали по коридору, по стенам, по двери, по фигуре в фарфоровой маске, отчаянно цепляясь за всё подряд в поисках хоть какой-нибудь опоры или подсказки.       — Но я... Я... Почему я? Может, стоит попробовать гендзюцу? Привлечь Яма... Яманака? Они ведь специализируются на…       — Тихо, — Нанаки шагнула вперёд и обхватила ладонями лицо ученицы, мягко, но твёрдо, останавливая нарастающую панику. Шершавые большие пальцы легли на скулы девушки, и мелкая дрожь, пробегавшая по её щекам, передалась старым рукам. — Лора, дорогая, тихо. Не бойся. Я всё контролирую. Санитары за дверью. АНБУ за дверью. Я за дверью. При малейшей опасности мы войдём, и тогда уже будем действовать иначе.       Она отпустила лицо ученицы и обернулась к столику, на котором на белоснежной ткани всё ещё стояла керамическая тарелка с кашей. Пар над ней заметно истончился за время их разговора, но сливочное масло, уложенное аккуратным золотистым кругляшом в самом центре, ещё не растаяло до конца, медленно оплывая по краям, впитываясь в мягкую массу и окрашивая её тёплым сиянием. Нанаки задержала взгляд на этой тарелке, на этом крохотном, тающем островке масла, и что-то в её лице дрогнуло и тут же выправилось.       — Но мне бы не хотелось до этого доводить, — пальцы наставницы легли на край столика. — Ни к чему хорошему это не приведёт. Фиксация, седация, принудительное кормление... После этого последняя ниточка доверия оборвётся, и тогда мы его потеряем окончательно.       — А... — Лора облизнула пересохшие губы. — А гендзюцу? Яманака, Учиха... могли бы…       — Гендзюцу, — Нанаки покачала головой, скрещивая руки на груди. — Гендзюцу не панацея, девочка. Его разум и без того на грани. Он провёл слишком много времени под чужими техниками, слишком долго кто-то хозяйничал в его сознании, ломал, перекраивал, выворачивал наизнанку. Каналы чакры воспалены и измотаны. Любая попытка ментального проникновения, пусть даже самая деликатная, самая осторожная, встретит бешеное сопротивление. Его тело навсегда запомнило, что означает чужая чакра в голове, и будет сражаться с ней до последнего. Каналы начнут выгорать один за другим, нервная система не выдержит перегрузки, и мы получим необратимые повреждения вместо исцеления.       Наставница развела руки в стороны, и в этом скупом жесте уместилась вся тяжесть положения.       — Вариантов нет. Только так. Тарелка, ложка и ты.       Лора повернулась к столику. Керамическая тарелка стояла на белоснежной ткани, небольшая, округлая, с неровными, чуть утолщёнными краями ручной работы и мелкой сеточкой трещин на глазури, выдававших её возраст и долгую, честную службу. Юная девушка протянула руку и кончиками пальцев дотронулась до её бока. Тепло, скопившееся в обожжённой глине, перетекло в подушечки, поднялось по фалангам, согрело ладонь, но Лора не отняла руку, а прижала всю пятерню к округлой стенке и замерла, вбирая это ощущение.       — Никто... — прошептала она. — Никто ему не поможет. Только я одна.       — Только ты, Лора. Больше некому.       Ученица обхватила тарелку обеими руками и сняла её со столика. Тяжесть керамики легла в ладони, и пальцы, ещё минуту назад трясущиеся и непослушные, вдруг обрели ту крепкую, спокойную хватку, которая появляется у человека, принявшего непоколебимое решение.       — Хорошо, — Лора выпрямила спину. Плечи, до этого поднятые к самым ушам, медленно опустились на положенное место. — Я всё сделаю, бабуля.       Тяжёлая ладонь легла подопечной на макушку и медленно, ласково прошлась по золотистым волосам, приглаживая выбившиеся пряди, задерживаясь на затылке, возвращаясь ко лбу. Лора крепче сжала тарелку, чтобы руки не задрожали снова, и прикрыла глаза, позволяя этому прикосновению длиться столько, сколько ему отпущено.       Пожилая женщина подала краткий знак застывшему у стены стражу. Человек в фарфоровой маске послушно шагнул к стальной преграде, и его пальцы принялись за кропотливую работу со скрытыми запорами. Он находил невидимые пазы и нажимал на потайные рычаги, заставляя внутренние механизмы проснуться. Глубоко в толще бетона раздался глухой, рокочущий звук пришедших в движение противовесов. Тяжёлый засов отозвался натужным металлическим стоном, и массивная створка начала своё медленное, неохотное движение, открывая путь в темную палату.       — Отлично. Спасибо тебе огромное, Лора. Я очень тебе признательна.       Нанаки встала за спиной ученицы и положила обе ладони ей на плечи, мягко, но настойчиво разворачивая девушку лицом к расширяющемуся проёму. Из-за двери потянуло спёртым, застоявшимся воздухом, густо настоянным на запахах медикаментов, несвежего белья и чего-то ещё, неуловимого, горьковатого, тяжёлого, от чего сжималось горло и хотелось отвернуться.       — Лора, запомни, — женщина наклонилась к самому уху девушки, и её шёпот лёг прямо на тонкую кожу за мочкой. — Он не должен тебя бояться. Не дави на него. Ни в чём. Ни жестом, ни взглядом, ни присутствием. Если он сидит, ты тоже сядь. Опустись на его уровень, стань маленькой, стань незаметной. Если он лежит, не нависай над ним. Отойди, присядь в стороне, дождись, пока он сам поднимется.       Пальцы на плечах Лоры чуть сжались, вминаясь в мягкий мшистый хлопок.       — Не подходи к нему первой. Не окликай, не повышай голос. Говори тихо, медленно, оставляй паузы между фразами, давай ему время услышать тебя и привыкнуть к твоему присутствию в комнате. Никаких резких движений, никаких внезапных жестов. Руки держи на виду, всегда на виду, чтобы он видел, что в них нет ничего опасного.       Шёпот наставницы обволакивал и впечатывался в память.       — И не смотри ему долго в глаза. Для него сейчас прямой, продолжительный взгляд означает угрозу. Опускай глаза. Отводи в сторону. Дай ему самому решить, когда он будет готов посмотреть на тебя.       Дверь распахнулась до конца и замерла, открывая чёрный, пропитанный тишиной прямоугольник проёма, за которым лежала палата.       — Госпожа Накамура, всё готово, — человек в маске отступил в сторону и освободил проход, вжавшись спиной в стену.       Нанаки убрала одну ладонь с плеча девушки и кончиками пальцев мягко надавила ей между лопаток, направляя вперёд. Лора послушно шагнула к проёму, прижимая тёплую керамическую тарелку к груди обеими руками, и ступни её в больничных матерчатых тапочках пересекли металлический порог без единого звука.       Ученица уже переступила порог, когда пальцы наставницы сомкнулись на её запястье и дёрнули назад. Девушка едва удержала тарелку, а губы Нанаки уже оказались у самого уха.       — Рен, — выдохнула женщина. — Его зовут Рен.       Пальцы разжались. Лора не успела даже обернуться — дверь уже ползла обратно, и полоска коридорного света на полу стремительно сужалась, съедая знакомый силуэт в белом халате сантиметр за сантиметром.       — Успокойся, глупая... Нужна твоя помощь... Ты справишься... Наверное…