Багровая нить

***

      «Задумывались ли мы когда-нибудь, протягивая руку помощи без спроса, не превращается ли наше милосердие в ещё один удар? Можно ли считать спасением то, о чём нас не просили, или это лишь иная форма разрушения — вред, облачённый в белые одежды?       Мы идём по миру с завязанными глазами, самонадеянно полагая, что ведаем чужую боль. Но правда в том, что мы не видим, не знаем и — что страшнее всего — не чувствуем того, что по-настоящему терзает душу сидящего напротив. Мы судим по себе, по своим старым шрамам, забывая, что чужое сердце — это иная вселенная со своими законами и устоями.       То, что для одного — спасительный берег, для другого может оказаться краем бездны. То, что мы искренне считаем высшим благом, другой человек воспримет как величайшее зло, как вторжение в тот хрупкий покой, который он так долго выстраивал на руинах своей жизни.       «Успокойся, не переживай…» — шепчем мы, пытаясь унять не столько чужую бурю, сколько собственный дискомфорт от её вида. Возможно, он просто не понимает своего счастья? Возможно… А возможно, это мы, в своём ослепляющем желании быть «добрыми», потеряли способность просто быть рядом, не пытаясь ничего исправить. Мы так боимся тишины и чужого страдания, что готовы задушить человека своей заботой, лишь бы не признавать: порой самая благородная помощь — это вовремя отнятая рука.»              

***

      Лязг стали за спиной отрезал всё, что существовало прежде. Коридоры с их дребезжащими лампами, голос наставницы, ещё секунду назад звучавший у самого уха, запах хлорки и остывшего чая на дежурном посту, фарфоровые маски стражей — весь привычный подземный мир с его жёсткими правилами и понятными маршрутами канул в глухую черноту по ту сторону запертого замка. Тишина, пришедшая ему на смену, оказалась настолько полной и абсолютной, что в первое мгновение показалось, будто заложило уши.       Тамбур не пропускал ни единого лучика света. Крохотный бетонный карман, не шире разведённых в стороны локтей, сдавливал со всех сторон. Холод, сочившийся из этих стен, немедленно нашёл дорогу к голым щиколоткам под подолом мшистого платья, пополз выше, обвил икры и забрался под ткань, оставляя на коже мелкую колючую россыпь мурашек. Воздух в промежутке между двумя дверьми стоял неподвижно, спёртый и тяжёлый, до отказа пропитанный подземной сыростью и тем неуловимым горьковатым привкусом, который всегда сопровождает глубоко закупоренные помещения, давно забывшие, что такое сквозняк. Лёгкие работали мелко и часто, хватая этот неподатливый воздух короткими неглубокими порциями и тут же выталкивая его обратно.       Единственным, что не давало страху окончательно завладеть рассудком в этой кромешной бетонной норе, было тепло керамики под пальцами. Тарелка, прижатая к груди обеими руками, грела ладони ровным, мягким жаром. Это маленькое согревающее пятнышко посреди мёртвого подземного холода не позволяло панике сомкнуться над головой, удерживало сознание на той стороне, где ещё сохранялась способность думать и действовать.       — Давай, трусиха. Иди, — совсем тихо произнесла девушка, убеждая собственные ноги сдвинуться хотя бы на полшага.       Носок матерчатого тапочка коснулся невысокого металлического порога и замер на нём, будто примеряясь к нему, словно к краю обрыва, за которым начинается неизведанное. Секунда невесомого колебания, перенос тяжести на переднюю ступню, и подошва беззвучно опустилась на пол палаты.       Другой мир. Разница ударила по всем чувствам одновременно, с первого же вдоха, с первого прикосновения тёплого воздуха к лицу. Под ногами вместо ледяного бетона обнаружилось нечто мягкое, чуть пружинящее, заглушившее и без того невесомый шаг. Запах изменился: исчезла химическая резкость хлора и медикаментов, уступив место чему-то совсем иному, тихому, домашнему, отдалённо напоминавшему нагретое дерево и чистый хлопок, как если бы бельё долго сушилось на солнце, которого эти стены никогда не видели.       Свет в этой палате был совсем не похож на то, к чему привыкли измученные глаза. Одинокий ночник, укрытый в дальнем углу прямо на полу, источал тёплое медовое сияние, до того слабое и трепетное, что казалось живым. Мягкие золотистые отсветы ложились на стены неровными бликами, перетекали друг в друга. В этой ленивой игре тени и света рождалась иллюзия крохотного пламени, укрытого заботливыми ладонями от малейшего дуновения. Глаза, привыкшие к безжалостному казённому свету, болезненно расширялись, медленно, с огромным трудом приспосабливаясь к этому тёплому полумраку. Палата проступала из темноты, нехотя отдавая свои очертания.       Стены были гладкими, выкрашенными в тёплый песочный тон — мягкий и приглушённый, как старый лён, выгоревший на августовском солнце. Ни единого кафельного шва, ни одной стальной направляющей, ни зеркального блеска хирургического металла, без которого невозможно было представить себе ни одного помещения в недрах корпуса АНБУ. Эта комната словно принадлежала совсем другому зданию, другому времени, другому замыслу. Весь холодный медицинский арсенал, из которого складывался привычный облик подземных палат, всё, к чему глаз притерпелся за два месяца настолько, что перестал замечать заложенную в каждой детали жестокость, здесь отсутствовал напрочь. Если бы где-нибудь в стене обнаружилось окно с видом на тихий деревенский двор, залитый лунным светом, это выглядело бы совершенно естественно, настолько далеко эта палата ушла от привычного образа подземного изолятора.       Невысокая кровать с простым кремовым бельём стояла у дальней стены. Круглый деревянный столик у изголовья, совсем маленький, потёртый, давно потерявший лак. Вот и всё. Кровать и столик. Два предмета на целую комнату. И эта скупость убранства не казалась больничной: в ней чувствовался осознанный замысел, чья-то заботливая воля, намеренно очистившая это пространство от всего, что способно потревожить, напугать или напомнить о том, о чём вспоминать нельзя.       — Я войду? М-Можно? — едва слышно спросила Лора и шагнула внутрь, сама не понимая, зачем.       Осознание пришло слишком поздно: никто не ответил, никто не пригласил, но ноги уже несли её через комнату, и развернуться сейчас означало бы признать собственную трусость.       Тело остановилось само, замерев ровно посреди комнаты на равном расстоянии от всех четырёх стен. Тёплый свет одинокого ночника тянулся к золотистым волосам девушки длинными ленивыми пальцами и окрашивал выбившиеся из небрежного узла непослушные пряди в цвет янтаря. Лучи скользили по вискам, касались щёк, едва-едва добирались до кончика носа и губ, но лицо оставалось в полутени. Только глаза, широко распахнутые от напряжения и страха, ловили отблески света.       Внимание плыло по комнате, цепляясь за каждую деталь, за каждый угол, отчаянно пытаясь найти то, ради чего сюда пришлось войти. Пустая кровать у стены, с её простым, но чистым бельём, аккуратно расправленным и разглаженным до последней морщинки. Простыня натянута туго, без единого заломанного края. Одеяло сложено ровным прямоугольником и лежит в изножье так безупречно, словно его укладывали по линейке. Подушка взбита и пристроена к спинке. На этой кровати совершенно точно никто не лежал. Никто не спал. Никто не ворочался в беспокойном забытьи, сминая ткань и сбивая одеяло на пол.       Столик у изголовья хранил на своей круглой, потёртой поверхности только тишину. Ни стакана, ни ложки, ни оставленной кем-то вещи. Голое дерево, потемневшее от времени, с выцветшими разводами там, где когда-то, много лет назад, проливалась вода или стоял горячий чай. Девушка медленно присела на корточки, стараясь не расплескать кашу, и заглянула под кровать. Там тоже было пусто. Ни скомканного белья, ни брошенной одежды, ни тени человека, свернувшегося в углу, чтобы спрятаться от света и чужих рук. Только ровный прямоугольник полумрака, в котором ночник дотягивался до дальних ножек бледным золотистым пятном, да тонкая полоска пыли у самой стены, там, куда, видно, не доставала тряпка.       Где же он?       Резкий хрип разорвал тишину где-то совсем рядом, за левым плечом, там, где ещё секунду назад не было ничего, кроме пустой стены и мрака. Звук вырвался из чужого горла с таким мучительным усилием, будто каждый глоток воздуха продирался сквозь узкую щель, перекрытую густой мокротой, которая не давала лёгким наполниться до конца. Влажный, хлюпающий, болезненный скрежет выдавал отчаянную попытку подавить кашель, зажать его между сомкнутых зубов и не выпустить наружу. Но тело предало своего хозяина, и то, что должно было остаться внутри, вырвалось рваным, протяжным звуком. Лёгкие, казалось, давились собственной слизью и не могли протолкнуть воздух дальше гортани, а когда хрип оборвался так же внезапно, как начался, за ним последовал короткий прерывистый вдох — судорожный, похожий на всхлипывание утопающего, которому наконец-то дали глотнуть воздуха перед тем, как снова окунуть голову под воду.       Тело девушки дёрнулось раньше, чем разум успел осознать происходящее, и инстинкт сработал мгновенно, отбрасывая её от источника звука без единой мысли, без малейшего контроля над собственными конечностями. Ноги, только что послушно державшие её посреди комнаты в относительно спокойной позе, рванули назад с такой силой, что левая пятка зацепилась за край правой ступни. Длинный подол платья обмотался вокруг икр и лишил последней возможности устоять на месте.       Спина врезалась в стену с глухим коротким ударом. Боль отозвалась в затылке острой режущей вспышкой, прокатилась волной по черепу и отдалась противным звоном в ушах, заставив Лору на секунду зажмуриться. Ноги подкосились, будто все кости в них разом превратились в тёплый студень, и девушка поползла вниз, беспомощно скользя спиной по шершавой поверхности стены. Густая масса каши всплеснулась к самому краю округлого бортика, перехлестнула через него волной и хлюпнула на подол платья, оставив на зелёном хлопке широкое влажное пятно, которое тут же начало расползаться по ткани неровными краями.       Взгляд метался по кругу в отчаянной попытке найти источник звука: от аккуратной кровати с нетронутым бельём к потёртому столику у изголовья, от столика к противоположной стене с её ровной песочной поверхностью, от стены к полу, к углам, к каждой складке полумрака. И вдруг замер, прилип к одной точке и больше не мог оторваться.       Угол. Самый дальний. Там, где тусклый свет едва добирался и тьма скапливалась густой непроницаемой массой. Чем дольше Лора смотрела в этот угол, не моргая, боясь упустить хоть на мгновение то, что там пряталось, тем яснее становилось: там кто-то есть. Не просто отсутствие света, не просто пустота, а нечто плотное, материальное, обладающее формой и объёмом. Силуэт существовал только потому, что эта чернота была чуть плотнее остальной, чуть реальнее, чем окружающий полумрак.       Ученица застыла, прижавшись спиной к противоположной стене, и не смела пошевелиться. Тарелка с кашей тряслась в её руках мелкой непрекращающейся дрожью. Горячее пятно на платье медленно остывало, превращаясь в липкое неприятное прикосновение к коже. Дыхание всё ещё было рваным, но страх постепенно начал отступать, освобождая место чему-то другому — может быть, осознанию того, кто перед ней, а может быть, стыду за собственную трусость перед человеком, который сам боялся намного сильнее.       — Л-лора… — девушка сглотнула вставший поперёк горла ком, отчаянно вспоминая наставления бабушки Нанаки, которые ещё минуту назад казались такими чёткими и понятными: говорить тихо, не давить, быть незаметной, держать руки на виду. — Меня зовут… Ло…       Рывок.       Пространство внутри четырёх стен пришло в движение в тот самый миг, когда последний звук её имени угас. Густая тень в углу мгновенно потеряла неподвижность. Плотная чернота, ещё секунду назад казавшаяся частью стены, сбросила оцепенение и рванулась к ней, преодолевая разделявшее их расстояние с пугающей легкостью.       Тяжёлые ладони с глухим стуком врезались в поверхность стены по обе стороны от её головы, отрезая всякую возможность к бегству. Рваные вздохи, вырвавшиеся из груди парня, коснулись кожи Лоры, принося с собой горьковатый запах лекарственных трав и долгого одиночества.       Страх — плохой учитель. Он забирает то, что было выучено с таким трудом, именно в тот момент, когда это нужнее всего. Выметает накопленное одним безжалостным движением, не оставляя после себя ровным счётом ничего. Лора зажмурилась, и всё, что она так старательно держала в голове всю дорогу по холодному коридору, всё, что шептала себе под нос в темноте тамбура, цепляясь за каждое слово, начало стремительно таять. Так тает в ладони снег, который так хочется удержать и который утекает сквозь пальцы именно потому, что слишком крепко сжимаешь кулак.       Горячее дыхание обдало кожу у виска — сладкое и одновременно кислое, с резкой ацетоновой ноткой, от которой у девушки на секунду защипало в носу. Она уже встречала этот запах раньше, в других палатах, над другими людьми, и каждый раз он означал одно и то же: тело, которому нечем больше питаться, начинает тихо есть себя, добираясь до последних резервов. До тех запасов, о существовании которых человек никогда не подозревал, пока не оказывался в той точке, откуда уже не так далеко до конца.       — Ты… ты боишься… — Слова выходили по одному, с долгими промежутками, в которые грудь ходила ходуном от коротких, тяжёлых вдохов. Он не торопился и не заполнял паузу ничем лишним, просто ждал, пока лёгкие наберут достаточно воздуха, чтобы закончить начатое. — Меня…?       Простой вопрос, на который должен был последовать простой ответ. Успокаивающее, твёрдое «нет», произнесённое ровным голосом, способным унять бурю. Ложь во спасение, профессиональный долг, первый шаг протокола, который она так старательно заучивала.       — Не… — начала было девушка, но замолчала. Веки, казавшиеся свинцовыми, дрогнули и медленно, совсем неохотно поползли вверх, приоткрывая зелёные глаза, ещё влажные от пережитого ужаса.       Взгляд плыл по фигуре перед ней, старательно обходя глаза. Скользил по тёмным волосам, слипшимся в тяжёлые пряди и намертво приклеившимся к коже висков и лба, по бескровным щекам, которые в скудном свете ночника отливали восковой, нездоровой желтизной, по потрескавшимся губам, израненным до того, что в глубоких трещинах запеклись тёмные корочки засохшей крови. Из самого уголка рта медленно тянулась вниз тонкая нить слюны. Она ползла медленно, собираясь на краю подбородка в тяжёлую мутную каплю, которая набухала, наливалась весом, пока не сорвалась вниз, разбиваясь о зелёный подол платья тёмным кружком.       — Простите… Боюсь… Да, — одинокая слеза прочертила по щеке тёплую дорожку и сорвалась вниз, не дождавшись, пока её вытрут. — Я боюсь…       Взгляд, подёрнутый тусклой пеленой лихорадки, замер на крохотном влажном пятне, которое, расплывалось на мшистой ткани платья. Тяжёлые ладони с трудом оторвались от поверхности стены, оставив по обе стороны от головы Лоры ощущение липкого холода. Его тело, утратившее опору, начало медленно и неуклюже пятиться назад. Он волочил колени по мягкому покрытию пола, опускаясь на четвереньки и едва удерживая равновесие, в то время как тонкие предплечья вибрировали под непосильной тяжестью собственного ослабленного тела.       — Б… боишься, — выдохнул парень, с трудом проталкивая воздух сквозь сомкнутые зубы и продолжая пятиться назад. — Б… боишься меня? Ты… боишься… меня…       Достигнув своего тёмного угла, он замер, прижимаясь хребтом к стыку стен и медленно, в тягучем ритме, начал раскачиваться из стороны в сторону, пытаясь убаюкать боль, поселившуюся внутри. Длинные, исхудалые пальцы поднялись к голове, впились в спутанные пряди и с тихим упорством потянули их вниз, заставляя шею беззащитно припасть к груди. Ослабевшие руки не отпускали волосы, продолжая тянуть их вниз, пока между пальцами не остался клок спутанных прядей, вырванных с корнем.       — Не… не нужно… Я… не, — он медленно отвёл руку в сторону, разжимая пальцы и позволяя чёрному пучку бесшумно кануть в густую тень, где тот мгновенно растворился. — У… ухо… Уходи… Уходите… Не место… Тут.       Глаза девушки расширились, и вторая тяжёлая слеза, сорвавшись с ресниц, прочертила горячую борозду по щеке, разбилась о ткань и затерялась среди прочих отметин этого вечера. Слёзы текли одна за другой, падали на воротник и подол, смешивались с вязкой кашей и мутным пятном, оставшимся от чужой слюны. Но даже сквозь запах запустения и болезни пробивалась едва уловимая сирень. Лора невольно склонила голову к плечу и сделала глубокий, надрывный вдох, цепляясь за этот призрачный след тепла.       — Я не хочу расстраивать бабулю, — её губы шевельнулись, с трудом формируя слова, пока она ловила каждое движение его измождённого лица. — Нужно поесть… Немного… Самую малость.       Перехватывая края обожжённой глины, она медленно осела на пол. Не стала подниматься. Не стала нависать. Просто опустилась ниже, принимая ту же унизительную позу, в которой был он сам. Отяжелевший подол потянулся за ней по мягкому настилу. Лора продвигалась медленно, едва касаясь ладонями покрытия, не переставая ронять в тишину одно-единственное слово:       — Малость… Совсем малость…       — Не… Не хочу… — его кисть, вцепившаяся в поредевшие пряди, вновь дёрнулась, вырывая очередной тёмный клок волос. Алая капля, проступила на истерзанной коже головы, поползла по лбу, огибая изломанную линию брови, и затекла под веко, заставив его щуриться от солоноватой влаги, окрасившей белок в багровый цвет.       — Нет…       — Я знаю… Знаю… — она замерла посреди палаты, медленно опустилась на пятки и бережно устроила керамическую тарелку на своих бёдрах, придерживая ее обеими руками. Густая масса, окончательно утратила живое тепло и золотистое сияние пара. Теперь она покоилась в глубине обожжённой глины, тусклая, неподвижная, с тонкой остывшей плёнкой на поверхности.       — Уходи… — вытолкнул он из себя, захлебываясь неглубоким вдохом. — Уходите… П… пожалуйста.       Очередная солёная капля побежала вниз, блеснула в медовом свете ночника и бесшумно упала в самую середину застывшей каши. Поверхность густой массы едва заметно дрогнула. Слеза растворилась в холодной крупе, оставив после себя лишь крохотную воронку.       — Я уйду… обещаю… — интонация девушки дрожала, едва повинуясь её воле. — Я не хочу, чтобы тебе было плохо… Не хочу…       — Не… не хочешь… — что-то похожее на улыбку на мгновение тронуло его лицо. Израненные губы, покрытые бурыми разломами запёкшейся крови, попытались растянуться и тут же дрогнули от боли. Тонкая плоть, измученная долгой жаждой и доведённая до состояния ветхого пергамента, лопнула под этим ничтожным усилием. На трещинах выступила мутная липкая сукровица, и он машинально собрал её кончиком языка, морщась от тяжёлого металлического привкуса.       — А… А… Чего ты хочешь?       Подушечки пальцев медленно скользнули по щербатому краю керамики, задевая каждую едва заметную трещинку на глазури. Золотистая прядь, высвободившись из небрежного узла, скользнула по её виску и замерла у самого уголка губ, но девушка не сделала ни единого движения, чтобы убрать ее.       — Не знаю… Честно… Я совсем не знаю, — пальцы с новой силой впились в шершавый край тарелки, — наверное, просто боюсь увидеть разочарование на лице той, кто вытянула меня из мрака. Бабушка… она подарила мне возможность приносить пользу… Дала мне смысл… Но она слишком в меня верит, слишком мне верит.       Она вытянула напряжённые руки и низко склонилась, опуская тарелку почти к самому полу. Получилось не предложение еды, а тихая, неловкая мольба. Тяжесть тарелки тянула кисти вниз, мышцы начинали ныть, но девушка не двигалась. Лицо почти скрылось за упавшими вперёд волосами. Она ждала хоть какого-нибудь ответа.       — Если я вернусь к ней с этой нетронутой кашей, если не сумею… это будет означать, что я не заслужила её милосердия. Пока она ещё верит… я обязана пытаться.       Её влажные глаза остановились на его лице. Слёзы дрожали на ресницах, готовые сорваться вниз.       — Я… Я хочу накормить тебя… Если позволишь… Пожалуйста.       — И всё? — разбитые губы искривились в надломленную, горькую усмешку, тогда как из исхудавшей груди вырвался тяжёлый, прерывистый выдох. — Просто… покормить…       Откинув голову назад и опираясь затылком о холодную поверхность стены, он пытался удерживать прямое положение, пока всё его тело сотрясала мелкая, неутихающая дрожь. Рот, покрытый грубой сеткой тёмных трещин, начал медленно расходиться в стороны. Запекшиеся корочки на кровоточащей плоти мучительно натянулись, грозя снов лопнуть, и в крошечной щели блеснули тусклая эмаль зубов и слюна.       Застигнутая врасплох этой нежданной уступкой, девушка окончательно растерялась, неосознанно подаваясь вперёд. Колени заскользили по мягкому покрытию, тело дёрнулось вверх: она едва не поднялась из глубокого поклона, бросаясь навстречу этому крошечному просвету доверия. Тело отказывалось подчиняться, превращая попытку подняться из столь неудобной позы в неуклюжее движение, и лишь в последний миг, вспоминая суровые указания наставницы, она замедлила свой порыв. С трудом сдерживая рвущееся наружу волнение, девушка вернулась в прежнее положение, стараясь сохранять плавность в каждом жесте и не разрушить хрупкое согласие, внезапно возникшее между ними.       — Спасибо… Спасибо… — бессвязно бормотала она, ковыляя на коленях по полу и медленно сокращая последние сантиметры разделявшего их пространства. Она остановилась на осторожном расстоянии — ровно настолько близко, чтобы дотянуться рукой, и достаточно далеко, чтобы он мог отстраниться, если захочет.       — Сейчас… — воздух вышел из лёгких и отказался возвращаться обратно, когда осознание собственной непростительной забывчивости ледяной иглой прошило её сознание. Уронив взгляд в глубину тарелки, девушка замерла. Веки растерянно дрогнули: в этой бесконечной череде страхов и сомнений она упустила простейшую деталь, без которой вся миссия грозила обернуться новым крушением.       — Забыла… Я забыла ложку… — едва слышно произнесла она, принимаясь лихорадочно осматривать скудное убранство палаты.        Нет… Только не это… — её пальцы, мелко дрожа, потянулись к боковому шву платья, до этого момента скрывавшему в своих складках глубокий карман, которого она не приметила прежде. Нащупав внутри холодную гладкость пластмассы, с облегчением выдохнула, чувствуя, как тяжёлый ком в груди начал медленно таять. Она извлекла белую пластмассовую ложку, бережно погрузила её в густую массу и зачерпнула небольшую порцию окончательно застывшей крупы. Только тогда Лора облегчённо вздохнула.       — Вот… каша… Это просто каша… — произнесла она, осторожно направляя ложку к его приоткрытым губам.       Он резко сомкнул челюсти и медленно отвёл голову в сторону, почти прячясь в складках собственного плеча.       — Т… Ты… Сначала, — парень едва заметно сместил взгляд, и она впервые различила в глубокой полутени цвет его глаз — пронзительный, ледяной, как застывшая вода.       — Я? Да… Да… Хорошо, нужно было поступить так изначально, — прошептала она, стараясь скрыть за робкой улыбкой вновь подступающее волнение.       Кивнув, она решительно отправила содержимое ложки в собственный рот. Остывшая масса обволокла язык — холодная, вязкая, текучая, почти не требующая никаких усилий для жевания. Чрезмерно разваренное зерно, превратившееся в однородную, скользкую основу, оставляло на губах едва уловимый сахарный след, перемешанный с тяжёлым привкусом застывшего топлёного жира, и легко проскальзывало в горло.       — Вот… — она открыла рот, показывая, что проглотила. — Уже совсем остыла, но, кажется…— Лора причмокнула, ощущая, как на нёбе оседает тяжёлая масляная пленка, — редкостная гадость, однако, вроде съедобно.       — Г… Гадость, значит? — лицо парня на мгновение изменилось. В уголке разбитых губ дрогнула тень искреннего расположения.       — Ага, правда. Слишком жирная… — она ответила ему робкой улыбкой, ощущая, как в груди начало медленно разливаться тепло. — Я бы приготовила иначе. Меньше масла, больше воды или молока… Да, скорее всего, молока. И, если честно, я не слишком люблю пшено, — она слегка покачала керамическую ёмкость, заставляя густую массу неохотно шевельнуться, — больше люблю рис. Простой рис. Хорошо разваренный, зёрнышко к зёрнышку.       — Я тоже… — донёсся до неё едва различимый шёпот.       — Вот, значит, как. Я думаю… Если мне позволят, в следующий раз я попробую приготовить что-нибудь сама. Не уверена, что получится, но принесу то, что выйдет. — Девушка поправила выбившуюся золотистую прядь, стараясь унять трепет в пальцах. — Надеюсь, в следующий раз каша не успеет превратиться в гадкий студень.       Зачерпнув очередную порцию и бережно направив ложку к его лицу, она замерла, погружённая в ожидание ответного движения.       — Но пока есть только это… Будешь?       Медленно разомкнув растрескавшиеся губы, парень едва заметно подался навстречу ложке и принял предложенное, позволяя холодной кашице оказаться на языке и растечься по нёбу тяжёлой, безвкусной волной. Простые действия, совершаемые многими без лишних раздумий, для него превращались в непосильное испытание, требующее неимоверной сосредоточенности и остатков угасающих сил, которые тело отмеряло ему с удивительной скупостью. Уставшая плоть, успевшая за долгое время привыкнуть лишь к изнурительному голоду и боли, неохотно принимала пищу, точно разучилась понимать, что с ней делать, и теперь заново, по слогам, перечитывала давно забытый текст. Между губами, не способными сомкнуться достаточно плотно, начала медленно просачиваться каша вперемешку со слюной, стекая по подбородку тонкой мутноватой лентой.       — Всё хорошо… ничего страшного, — ласково шептала девушка, наблюдая за этим мучительным процессом, не делая никаких попыток приблизиться и уж тем более притронуться. — Не торопись… всё в порядке.       Острый кадык, до этого почти неподвижный, вдруг дрогнул и пополз вверх — он впервые попытался проглотить хотя бы часть того, что скопилось во рту — а затем так же медленно опустился вниз. За первой попыткой последовала вторая, такая же тяжёлая и неуверенная. Потом третья. Каждая давалась чуть легче предыдущей, как будто что-то в нём нехотя, но всё же вспоминало, как это делается.       — Всё… всё хорошо, — девушка чуть подалась вперёд, но тут же одёрнула себя и вернулась на прежнее место, — мы можем остановиться… если нужно. Потом. Всё остальное потом. Совсем не обязательно сейчас.       — Г… Гад… Гадкая, — прохрипел парень, роняя из уголков рта остатки того, что не не сумел проглотить.       Ладонь, охваченная внезапным волнением, рванулась к лицу, пытаясь прикрыть или стереть следы собственной немощи, пока пальцы беспорядочно размазывали влагу по коже, делая только хуже.       — Испач… Испачкался… Испач… Испачкал…       — Ничего страшного… я… я вытру… — торопливо выдохнула Лора, уже обводя комнату быстрым, цепким вниманием в поисках хоть чего-нибудь пригодного: лоскута ткани, края простыни, любой мелочи, способной стать салфеткой. Но повсюду натыкалась лишь на безупречную, намеренно скудную обстановку, не предлагавшую ровным счётом ничего лишнего.       Не раздумывая больше ни секунды, она перехватила край своего тяжёлого платья. Пальцы зарылись в мягкие складки хлопка, приподнимая подол и превращая дорогую ткань в обыкновенную ветошь. Сиреневый аромат, впитавшийся в нити, стал сильнее, когда она начала медленно приближаться.       — Можно?       Тяжело выдохнув, он уступил, склоняя голову навстречу её руке. Лора начала бережно промакивать его губы, действуя тихо и осторожно. Мягкая фактура ткани впитывала влагу, собирая остатки остывшего зерна и тёмные следы сукровицы, проступившей из трещин. Девушка не тёрла, а лишь легко прижимала материю к тонкой коже.       — Здорово, что наши вкусы сошлись, — она отстранилась, разглаживая испачканный край платья на своих коленях. — Готово. Теперь ты совсем чистый. Попробуем еще одну.       Вторая ложка скользнула в рот с куда меньшим сопротивлением, чем первая. Его тело на мгновение замерло, привыкая к непривычной тяжести, медленно разливающейся где-то в глубине живота. Выждав краткое мгновение и позволяя ему перевести дыхание, Лора вновь поднесла ложку к его лицу, наблюдая, как третья и четвёртая порции исчезают в его рту. Глотки становились увереннее, теряя былую робость, а паузы между ними сокращались, будто сама жизнь начинала требовать своё, впитывая каждую крупицу предложенного тепла.       — Шестая… — выдохнула она, наблюдая за тем, как дно тарелки начинает проступать сквозь остатки клейкого зерна.       — Послед… Последняя…       — Хорошо, — кивнула девушка и набрала в ложку чуть больше обычного, слишком торопясь закрепить успех. Он принял пищу, откидываясь затылком на холодную кладку стены и закрывая глаза, пока кадык совершал своё финальное усилие — медленное, тяжёлое, с долгой паузой посередине, после которой грудная клетка опустилась в глубоком, протяжном выдохе.       — Спасибо… Огромное спасибо тебе за это, — заговорила девушка, торопливо, захлёбываясь словами, которые сами рвались наружу, спотыкаясь друг о друга и путаясь на губах. — Я… я очень тебе благодарна за то, что ты позволил… что помог мне. Моей заслуги здесь нет, правда нет. Это всё ты. Только твоя выдержка… твоя воля… Я очень…       — Ты! — яростный выкрик разорвал пространство, предвещая стремительное движение.       Удар пришелся ей в грудь — внезапный, резкий, не оставивший ни мгновения на защиту. Тело девушки отбросило назад. Лопатки с глухим звуком врезались в твёрдую поверхность, выбивая из груди остатки воздуха. Керамическая тарелка выскользнула из онемевших пальцев, с резким, пронзительным звоном, ударилась о пол и разлетелась на десятки острых фрагментов. Один из них, наиболее крупный, сохранивший на своей искривлённой грани бледный мазок остывшего зерна, заскользил по мягкому покрытию, замирая у его ног.       — Ты… Ты… Ты… — он рухнул ничком, едва успевая выбросить вперед ослабевшие кисти, чтобы избежать сокрушительного удара лицом о пол. Локти мгновенно подкосились, вынуждая его уткнуться лбом в холодное покрытие, пока всё его тело содрогалось в ритме рваного, прерывистого дыхания.       — Что… что в каше? — дрожащая рука поползла вверх, впиваясь в собственное лицо и находя рот, чтобы погрузить два пальца глубоко в глотку, прямо к самому корню языка. Тело, охваченное мгновенным и непроизвольным спазмом, ответило резким толчком, не исторгнувшим ничего, кроме горькой и тягучей слюны. Обильная влага заполнила рот, стекая по фалангам и подбородку, свисая вниз длинными вязкими нитями, которые раскачивались в такт его непрекращающимся содроганиям.       — Нет… — гортань сузилась и вновь разжалась в новом приступе, пока он заставлял себя давиться, проталкивая пальцы ещё дальше вглубь. Из груди вырвался низкий и утробный хрип, переходящий во влажное, булькающее клокотание, когда желудок наконец отозвался на мучение резким спазмом. Густая кашица выплеснулась из его рта мутным комом, разбиваясь о пол мягким хлюпающим шлепком. Брызги разлетелись по его рукам и покрытию, наполняя пространство тяжёлым запахом жира кислоты и болезни. Он продолжал трястись, избавляясь от того немногого, что Лора с таким трудом уговорила его принять.       Он пытался вырвать ещё, продвигая фаланги дальше, туда, где начиналось мягкое горло, снова и снова вызывая рвотный рефлекс. Но желудок уже опорожнился до самого дна, извергнув всё, что мог, и теперь в ответ на отчаянные попытки выдавить из себя хоть что-то приходили лишь сухие, болезненные позывы.       — Ты… ты…       — Каша… Каша пустая… Там ничего… Я пробовала, — шептала девушка, вжимаясь спиной в самый дальний угол, куда только могли унести её ослабевшие, непослушные ноги, наблюдая за происходящим с ужасом. Платье, смятое и перепачканное, облепило колени, пока она вдавливалась лопатками в стык двух стен, не в силах отвести широко распахнутых глаз от зловонной лужи на полу и от его пальцев, тянущихся к глиняному лезвию. — Прости… Прости… Я не знала… Прости… Я просто… Я хотела… Чтобы лучше…       — Опять… — прохрипел он, сжимая осколок всё крепче. Острый край вдавился в ладонь, и горячая алая кровь начала сочиться между пальцев, стекать по запястью и капать на пол, смешиваясь с остатками рвоты.       — Не хочу… Не хочу больше… Хватит…       Изломанное тело пришло в движение, тяжело подаваясь вперёд и увлекая за собой непослушные, лишённые силы ноги. Окровавленная кисть, служащая опорой при каждом неверном рывке, чертила на полу длинную влажную полосу, отмечая каждый дюйм его мучительного пути.       — Пожалуйста… Рен. Пожалуйста, — срывающимся шёпотом проронила Лора, наблюдая за надвигающейся угрозой и стараясь вдавиться глубже в стык стен.       — Бабушка… Бабушка… Помоги.       Тяжёлый металлический лязг внешнего засова, скрежещущего в недрах замочной скважины, внезапно разорвал застоявшуюся тишину палаты. Парень дёрнулся и в несколько раз ускорил свой путаный темп. Преодолев оставшееся расстояние одним неуклюжим, но стремительным броском, он навис над Лорой, занося руку с осколком высоко над её головой. Густые тяжёлые капли, срывавшиеся с рассечённой ладони одна за другой, падали вниз, разбиваясь о её бледную кожу тёмными горячими отметинами.       — Пожалуйста… Рен. Пожалуйста, — её губы едва шевелились, пропуская слова сквозь пелену абсолютного ужаса. — Дай мне уйти.       — Рен! Мой мальчик. Перестань. Тихо. Тихо. Никто тебя не тронет, — мягкая, лишённая малейшего признака гнева речь пожилой женщины наполнила комнату, пока она, замирая в самом проёме двери, преграждала путь остальным фигурам в масках.       Нанаки медленно, стараясь не совершать ни единого лишнего движения, опустилась на пол прямо у порога, подбирая под себя полы халата.       — Нет… Нет… — оборачиваясь к ней и не выпуская из пальцев острую грань, проронил парень, пока его глаза, полные ледяного отчаяния, лихорадочно метались по лицу пожилой женщины. — Нет… Пожалуйста… Нет…       — Лора — всего лишь ребенок, Рен. Она не желала тебе зла, она действительно не знала что в каше, — Нанаки подалась чуть вперед, не сокращая опасной дистанции, но предлагая себя в качестве мишени для его боли. — Это было моё решение. Я приказала ей войти. Я заставила её принести эту еду. Если ты злишься, то злись на меня. Вся тяжесть этой вины лежит только на моих плечах. Только на моих.       Его рука, сжимавшая холодный обломок, дёрнулась, вонзая край керамики еще глубже в плоть. Кровь, сочившаяся из его кулака, продолжала пачкать бледные плечи девушки, оставляя горячие отметины на измятом хлопке и медленно стекала по её шее.       — Рен, посмотри на неё. Лоре страшно. Она не сделала тебе ничего дурного, — Нанаки протянула вперёд сухую ладонь, удерживая её открытой и неподвижной. — Оставь её, подойди ко мне. Я даю тебе слово, что муки прекратятся. Я здесь, чтобы помочь. Больше не будет больно. Больше не будет страшно. Просто доверься мне ещё один раз, Рен. Самый последний.       — Пугаю… — парень перенёс внимание на девушку под собой, чьи глаза, полные застывшего ужаса, не отрывались от его лица ни на мгновение. — Я не хотел… Я…       Челюсти свело резким, коротким спазмом. Рот широко распахнулся, язык непроизвольно вывалился наружу — нелепо, беспомощно. Он пытался заговорить, собрать хоть какой-то членораздельный звук, но язык, охваченный тягучим, липким оцепенением, не повиновался. Выгибался дугой, дёргался мелкими судорогами. Горло перехватило удушьем, стянуло изнутри невидимой петлёй. Он давился воздухом, хрипел, хватал ртом пустоту и не находил в ней ничего, кроме жгучей, режущей боли, пока всё тело содрогалось от бесплодных попыток вдохнуть глубже и выдавить из себя хоть слово.       — Я… Я… Сказать… Хочу… Должен… Сказать… Не… Могу… Не могу… Устал… — выдохнул он наконец, роняя последнее слово, как каплю из опустевшего сосуда. Медленно, с огромным усилием втянул язык обратно, закрыл рот и сглотнул горькую, металлическую слюну, скопившуюся под языком. — И ты тоже… устала… Ло… Лора… Больше… Больше не будет больно… Правда… Не будет…       Призрачная, едва уловимая улыбка тронула разбитые губы и на болезненном лице появилось странное, почти безмятежное спокойствие — впервые за всё время их короткого, мучительного знакомства.       Окровавленная рука резко двинулась к горлу. Керамический осколок полоснул кожу и кровь хлынула наружу.       Пронзительный крик разорвал тишину палаты, выплескиваясь наружу и разносясь по коридору, отражаясь от стен и потолка, умножаясь в замкнутом пространстве до невыносимого, оглушающего воя. Тонкие руки Лоры в отчаянном порыве потянулись к шее, пытаясь зажать, остановить, удержать то, что упрямо вытекало сквозь пальцы, не желая подчиняться и останавливаться. Зелёная ткань подола мгновенно намокла, потяжелела, стала липкой.       — Стой!       Мягкое медовое сияние ночника в углу продолжало гореть невозмутимо и тихо, золотя светлые волосы, белые фарфоровые маски и кровь, медленно растекающуюся по полу широкой тёмной лужей, в которой отражался весь этот тёплый, ласковый свет…