Часть 6.6. Без исключений.
26 июня 2026 г., 19:18
***
«Знаешь о чём я часто задумываюсь? Как же всё-таки тяжело быть «большим» человеком. Настоящей глыбой, на которой держится мир. Со стороны это кажется триумфом, но давайте посмотрим правде в глаза… Люди смотрят на тебя снизу вверх, и в их глазах плещется надежда. Они жаждут решений, требуют великих свершений. А если честно? Они просто хотят переложить на твои плечи ответственность за собственные жизни. Они просят чудес, порой даже сами не понимая, чего именно хотят от тебя. И вот в чём главная трагедия: на этом пьедестале невозможно остаться просто человеком. Нельзя сохранить ту хрупкую, уязвимую часть себя, что делает нас живыми. Сострадание? Оно делает тебя слабым. Любовь? Она становится рычагом давления. Тепло медленно уходит, вымывается из души необходимостью принимать правильные, но жестокие решения. Что остаётся в сухом остатке? Холодный расчёт. Железная логика. И сомнения... Тягучие, липкие сомнения, которые становятся твоими единственными верными спутниками в темноте. Сложное бремя, не правда ли? Далеко не каждый способен вынести эту тяжесть, не сломавшись. Далеко не каждый примет такую судьбу. И уж точно... не каждый поймёт, какую цену за это пришлось заплатить».***
Белый пар поднимался из кружки неторопливо, закручиваясь в воздухе тонкими прозрачными нитями, и таял прежде, чем успевал сложиться во что-то определённое. Пойманный лучом настольной лампы, каждый изгиб на краткий миг обретал иллюзию плотности и тут же исчезал. Чай настаивался медленно, с достоинством, присущим вещам, не терпящим суеты. Травы отдавали воде свой золотистый настой постепенно, по капле. Жидкость в кружке темнела неравномерно, расцветая у самого дна густыми янтарными разводами и истончаясь к поверхности до едва заметной желтизны. Запах поднимался вместе с паром — чуть медовый, несущий в себе призрак высушенного луга. Горьковатая нотка придавала этому аромату ту сложность, без которой простое кажется бедным. Сухие, покрытые сетью вен пальцы плавно подхватили белую нить, наматывая её на фалангу и увлекая за собой отяжелевший от влаги пакетик. Он поднимался из глубины кружки с неохотой, а с потемневшей бумаги обратно в настой непрерывно срывались густые янтарные капли. — Это что? — произнес мужчина, растягивая слоги с лёгкой подозрительностью, продолжая изучать золотистый настой. Прикасаться к предложенному напитку он совершенно не спешил. — Ромашка, — проронила женщина, не отрывая взгляда от собственной кружки. Она держала её обеими руками, грея ладони о тёплые керамические бока. — Решила пожалеть для меня щепотку приличного чёрного листа, Нанаки? — мужчина наконец перевёл взгляд на собеседницу и легко усмехнулся. — Я всего лишь забочусь о вашем здоровье, Третий-сама, выполняя свой врачебный долг, — ответила она с невозмутимым спокойствием и плавно поднесла край кружки к губам. — Ферментированный отвар чёрного чая повышает тревожность, провоцирует учащённое сердцебиение, вызывает бессонницу и... подпитывает навязчивые мысли. Ромашка же, напротив, успокаивает, снижает сахар в крови, укрепляет иммунитет… — Приятно, что ты так обо мне печёшься, — протянул он, вальяжно откинувшись на высокую спинку кресла. Хокаге переплёл узловатые пальцы на животе и усмехнулся.— Но я ещё не настолько стар, как… — Как кто? Как я? — перехватила инициативу Нанаки. Тонкая, лукавая улыбка тронула морщинки у её рта. Женщину ничуть не смутила повисшая пауза. — Именно так, — согласился правитель, почтительно склонив голову. — Учитывая, что я предпочитаю целебные травы крепким напиткам, моё самочувствие многократно превосходит твоё, — тихо рассмеялась она. Нанаки вновь прикоснулась губами к горячему краю кружки, осторожно, глоток за глотком, пила золотистый настой. — Вы все недооцениваете истинную пользу правильных соцветий, предпочитая губить себя алкоголем... Или чем похуже. — Всё же простой чёрный чай мне ближе, — произнёс он с протяжным вздохом и отодвинул кружу по полированной поверхности стола, освобождая место для своих извечных спутников. Его рука медленно скользнула в глубокий карман белоснежной мантии, выводя на свет старую, отполированную пальцами деревянную трубку. — Твоей натуре гораздо ближе крепкий табак, а вовсе не чай... И уж точно не ромашка, — парировала Нанаки, с лёгким осуждением наблюдая за привычными манипуляциями загрубевших рук. — Это точно, — отозвался Третий. Он извлёк небольшой кожаный мешочек, развязал тугие шнурки и принялся неторопливо укладывать щепотки ароматного, терпко пахнущего табака в узкое отверстие, аккуратно уплотняя смесь большим пальцем. — Позволишь ещё сильнее усугубить своё положение? — поинтересовался мужчина. Удерживая потемневший мундштук крепко сжатыми губами, он продолжал вдавливать табак в деревянную чашу. — Не советую этого делать, мы всё ещё в больн… — Я верю, что ты сумеешь простить мне эту вольность, — бесцеремонно оборвал её правитель, не позволив закончить начатую фразу, и потряс спичечным коробком у самого уха. Чиркнув серной головкой о шершавый бок коробка, он высек трепещущее оранжевое пламя и раскурил приготовленную смесь. Первый горький дым ушёл глубоко в лёгкие, а следом в сторону затенённого угла кабинета поплыл ровный сизый поток. — Вот теперь действительно хорошо, — произнёс гость. С видимым удовлетворением он глубже устроился в кресле, поудобнее перехватив зубами трубку и позволяя напряжённым плечам наконец-то расслабиться под защитой окутывающего его плотного дыма. — Я рада, что теперь вас все устраивает, — ответила женщина, продолжая медленно прокручивать теплую кружку в сухих ладонях. Она не поднимала глаз на собеседника, сосредоточено глядя на отблеск янтарного чая. Тяжёлая, застывшая улыбка тронула её лицо, стягивая глубокие морщинки вокруг губ в привычную гримасу безупречной вежливости. — Вы зачастили к нам в последнее время... — добавила она, переходя на обволакивающий, доверительный полушёпот. Кружка в её руках непрерывно двигалась по полированной столешнице, вычерчивая дном неровные влажные окружности. — Да... действительно, — мужчина выставил трубку в сторону собеседницы и игриво качнул ею в воздухе, — но не безосновательно, прошу заметить. Он сделал неторопливую затяжку и, даже не подумав отвернуться, выпустил густое облако прямо перед собой. Горький дым беспрепятственно окутал Нанаки, наполняя воздух удушливым запахом тлеющих листьев. — Лора... мне нужна Лора. Пригласи её. — Лора... — ирьёнин коротко усмехнулась, задумчиво разглядывая янтарное дно кружки. — Боюсь, Лора сейчас несколько занята. — Занята? — Да, — она наконец оторвала пальцы от кружки, совместив донышко с едва заметным влажным кольцом, оставшимся от предыдущего прикосновения. — Служебная необходимость. Ничего необычного. — Её единственная реальная обязанность, Нанаки, — это быть моим информатором. И всё. — Да... Я помню. Я всё прекрасно помню, господин Третий, — отозвалась Нанаки, переводя взгляд на затенённую стену кабинета, где внутри резного деревянного футляра мерно отсчитывали секунды старинные часы. — Однако вы обычно приходите ближе к вечеру. А сейчас… — она выдержала паузу, присматриваясь. — Боги! Только шесть утра. В чём причина столь раннего визита? — Вопросы, совершенно не терпящие отлагательств, — отозвался мужчина, вынимая мундштук изо рта. В такт его словам к потолку кабинета медленно поднялось очередное облако густого дыма. — Дела не выбирают времени. — Разумеется, ваши дела всегда занимают первостепенное положение, — продолжила ирьёнин, заметно сильнее сжимая подушечками пальцев тёплую керамику кружки. — Однако... — Как её состояние? В полумраке кабинета отчётливо и тяжело стукнул маятник старых часов. — Приемлемое, но… — С завтрашнего дня я перевожу её под свой контроль, — произнёс мужчина, вновь перехватывая трубку губами. — О конфиденциальности можешь не беспокоиться. Всё решено. Цунаде прибудет в деревню в ближайшее время и возьмёт девчонку под своё крыло. Оставленный без внимания янтарный настой в нетронутой кружке окончательно растерял накопленное тепло. Полупрозрачные нити пара больше не поднимались к лампе, оставив после себя лишь ровную, тёмную гладь. Тонкое зудящее жужжание постепенно заполнило комнату, становясь всё более навязчивым. Крупная муха с переливающимся синеватым брюшком выписывала неровные траектории вокруг настольной лампы, пока наконец не снизила высоту. Сделав несколько плавных виражей над столешницей, она опустилась на гладкий край посуды, цепляясь тонкими ворсистыми лапками за блестящий фаянс. Устроившись на ободке, насекомое принялось суетливо потирать передние конечности и тянуться к остывшему отвару, смачивая хоботок в золотистой жидкости, собирая сладковатые капли ромашки с потемневших стенок. — В чём причина? — Нанаки оторвала взгляд от копошащегося на ободке насекомого и подняла глаза на сидящего напротив мужчину. — Нет никакой причины... — ответил Хокаге, направляя густое облако горькой табачной гари прямо в лицо собеседницы. Сизый, едкий туман мгновенно поплыл через стол, окутывая её черты удушливой пеленой. — Исключительно служебная необходимость... Ничего более. — Всё ясно, — тихо произнесла ирьёнин, обхватив пальцами пузатый бок заварника и неспешно приподняв его над своей кружкой. Фарфоровый носик накренился, выпуская тонкую дымящуюся струю. Первые секунды она ложилась точно в центр кружки, закручиваясь янтарными завитками в остатках прежнего чая и поднимая со дна лёгкое рыжеватое облачко заварки. — Я всё понимаю... Хирузен... Всё… Пальцы на ручке чайника дрогнули — совсем незначительно, на ничтожную долю секунды утратив привычную твёрдость, — и этого оказалось достаточно. Горячая струя сорвалась вбок, обрушиваясь на полированное дерево и разлетаясь крупными обжигающими каплями по стопке документов. Влага мгновенно добралась до нижних листов; тёмные неровные языки расползлись по бумаге, покоробили края и превратили чернила в бледные рыжеватые разводы. — Вот же ж... — сорвалось с её губ. Свободная рука уже тянулась к карману халата. Пальцы нашли тканевую салфетку, выхватили её и бросили на мокрую поверхность. Женщина принялась растирать влагу по столешнице широкими торопливыми движениями, отгоняя жидкость от бумаг к краю стола, но ткань быстро набухла, отяжелела и перестала справляться, оставляя на дереве лишь неровные блестящие разводы, в которых дробился жёлтый свет настольной лампы. — Точно не желаете чая, Третий-сама? — Точно, — подтвердил гость, продолжая окутывать себя серым туманом и безразлично наблюдая за происходящим. Ирьёнин сжала испорченную салфетку. Тяжёлый влажный комок отправился в корзину под столом, и женщина принялась оценивать масштаб нанесённого ущерба. — Совсем руки перестают слушаться... пора отправляться на покой, — обхватив полную кружку обеими ладонями, она задержала её на уровне груди. — Кстати, Хатаке я выведу, как ты и просил. Приказ готов. С завтрашнего дня он в вашем распоряжении. — Вот значит как. — Хирузен удовлетворённо качнул трубкой в воздухе. — Отличные новости. А что насчёт проблемы с каналами чакры? — Хатаке не является носителем крови Учиха, — отрезала женщина, возвращая кружку обратно на столешницу. — Глаз потребляет чакру без остановки. Он активен, даже когда мальчик спит. Вся сеть каналов чакры с левой стороны у него сейчас находится в состоянии перманентного термического шока и хронической перегрузки. Мне пришлось полностью переделывать работу Рин Нохары. Девчонка сделала всё, что могла — грубо говоря, просто срастила орган с нервными окончаниями и пустила чакру. Для проведения полноценной адаптации чуждого органа ей банально не хватило опыта и времени. Взгляд женщины скользнул по загромождённой столешнице. Стол буквально утопал под завалами историй болезней, амбулаторных карт и исписанных отчётов. — Где же это... — проворчала она, запуская пальцы в глубь бумажного хаоса, перебирая плотные листы и вытягивая наружу толстую, изрядно потрёпанную картонную папку, отмеченную выцветшим штампом регистрационного номера «009720». — Вот здесь зафиксирована полная клиническая картина. Папка легла перед Хокаге с глухим тяжёлым стуком. Нанаки откинула обложку и развернула карту — детальную анатомическую схему каналов чакры человеческой головы, прорисованную тонкими линиями чёрной туши. Правая сторона оставалась нетронутой. Левая была изрезана красным — густые пометки теснились вдоль каналов, отмечая повреждённые участки жирными штрихами, цифрами в кружках, стрелками, фиксирующими направление распространения перегрузки, и короткими пояснениями, вписанными убористым почерком там, где ещё оставалось место. — Красным отмечены зоны активного поражения, — Нанаки провела пальцем вдоль густо исчерченного участка. — Здесь канал работает на разрыв уже сейчас. Здесь — компенсаторное перераспределение нагрузки на соседние пути, что даёт нам вторичное поражение. А вот это, — палец остановился у самого края схемы, — необратимо. Ирьёнин тяжело откинулась на высокую спинку кресла. Тяжесть уставшего тела перешла на мягкую обивку, но внимание по-прежнему удерживалось на раскрытой медицинской карте. — Мне пришлось провести разовую агрессивную настройку его каналов, — она ткнула пальцем в сплетение линий у левой глазницы, не касаясь бумаги. — С помощью акупунктурных игл я принудительно сузила пропускную способность путей с левой стороны. Это работает как аварийный предохранитель. Когда шаринган начнёт потреблять критический объём энергии, в каналах произойдёт резкий спазм. Система заблокирует саму себя. Правитель замер. Плотная сизая струя медленно покинула губы, и горький табачный туман на короткое мгновение полностью скрыл выражение лица. — Подожди. Он будет отключаться прямо посреди боя? — Если наступит критический пик и он перейдёт черту — да, — подтвердила Нанаки. — Однако вероятность потери сознания непосредственно в разгар сражения невысока. Шаринган питается эмоциональным состоянием носителя. Пока адреналин в крови зашкаливает, каналы будут насильно удерживаться в расширенном состоянии — организм сам не даст им сомкнуться. Скорее всего, обморок настигнет его сразу после боя. Когда напряжение спадёт, искусственно суженные каналы резко сожмутся и отсекут приток энергии к мозгу. Он будет падать пластом от перегрузки. — Она прервалась. — Но по крайней мере он не умрёт от тотального истощения чакры. — Уже что-то, — в голосе Третьего не было радости. — Да. Но это не всё. Нанаки перевернула страницу, открывая следующий разворот — плотную сетку графиков проводимости импульсов, испещрённую цифрами и кривыми с резкими провалами в нижней части шкалы. — В момент активации предохранителя, когда чакра на исходе и система начинает сжиматься, его реакция будет падать. — Палец лёг на один из провалов кривой. — Приблизительно на ноль целых и четыре десятых секунды. Сигнал от глаза застрянет в суженных каналах. Информация есть, но до мозга она не доходит. В настоящее время с задержкой ничего нельзя сделать — это не вопрос тренировки или воли. Это физиология системы чакры. Хирузен нахмурился, убирая трубку от губ, и вгляделся в сухие строчки медицинского заключения. — Ноль-четыре секунды для бойца его уровня — это слишком много на передовой… Эта задержка распространяется на все тело или только на левую часть? — Не знаю. — Нанаки устало сцепила пальцы в замок и положила сжатые кисти на стол перед собой. — Я проводила тесты в условиях госпиталя, но они далеки от того, что происходит в реальном бою. Могу только предположить, что на всё тело. Энергетический спазм в голове неизбежно ударит по общей моторике. Сотые доли секунды уйдут просто на то, чтобы мозг пробил эту чакровую пробку. — Понятно… — Плюс ко всему, — тихо продолжила ирьёнин, — шаринган со временем начнёт деформировать кости глазницы. Хирузен поднял голову. — Почему начнётся деформация? Как это повлияет на его состояние? — Додзюцу Учих обладает колоссальной для организма Хатаке плотностью энергии, — голос женщины упал до холодной аналитики. — Левая глазница парня постоянно находится под воздействием микровоспаления и повышенной температуры — следствие непрерывной циркуляции энергии. Костная ткань под хроническим тепловым и чакровым давлением начнёт истончаться в одних местах и патологически разрастаться в других, перестраиваясь под форму чужого органа. На общем состоянии это скажется тупой болью в левой половине лица и постепенным ухудшением зрения на правом, здоровом глазу — из-за общей перегрузки зрительной коры. Она замолчала, давая ему время усвоить сказанное. — И когда начнётся эта деформация? — спросил Сарутоби, не отводя взгляд от исписанных бумаг. — Не знаю. — Нанаки медленно откинулась на спинку кресла, чувствуя, как от долгого сидения в напряжённой позе ноет спина. — Может, через год. Может, через десять. Всё зависит от индивидуального ресурса его организма и от того, как часто он будет доводить себя до истощения. — Она перевела взгляд в сторону часов. — Но на вид он крепкий, упрямый мальчишка. Будем надеяться, кости выдержат достаточно долго. Хокаге сделал глубокую затяжку, задержав дым внутри на долгую секунду. Тяжёлый табачный туман медленно поплыл через стол прямо в сторону собеседницы, оседая на исписанных листах, на краях папки и её лице. — Это плохие результаты, Нанаки. Очень плохие. — Произнёс он, сохраняя ровный, бесцветный тон. — Как я могу положиться на шиноби, который в любой момент может поймать задержку в реакции или лишиться чувств прямо посреди боевой операции? Он командир. За ним идут люди. Его секундная слабость — это смерть всей группы. Ирьёнин выпрямилась в кресле, отодвигаясь от едкого сизого облака. — Это пока максимум того, что я могу вам предложить, господин Третий. — Она накрыла папку ладонью. — Я уже внесла в его карту официальные рекомендации. На данном этапе Хатаке Какаши абсолютно непригоден для дальнейшей службы. Ему необходим минимум год реабилитации и полного покоя под наблюдением ирьёнинов. — Её пальцы чуть сжались на обложке папки. — Ему тринадцать лет, Сарутоби. Дайте ему шанс дожить хотя бы до шестнадцати. Хирузен медленно покачал головой, не отводя от неё взгляда. — Мне нужны кадры. Война на стадии завершения, но именно сейчас — самый критический момент. Я не могу ослаблять фронт. Не могу полагаться на случай и давать лучшим бойцам отгулы. Мне нужны все ресурсы, которые способны держать в руках оружие. — Я очень на это надеюсь... Коноха понесла огромные потери в этом конфликте, хоть масштаб его и меньше, чем прошлый… — Достаточно. Тяжёлое деревянное кресло с протяжным скрипом процарапало половицы, отодвигаясь назад. Мужчина поднялся. Белоснежная ткань мантии качнулась, сбрасывая строгие складки, а густой табачный дым нехотя потянулся вслед за сутулой спиной, цепляясь за ткань. Шаги правителя печатались глухо и размеренно. У самой двери он замер. Грубая ладонь потянулась к латунной ручке, застыв в миллиметре от холодного металла. — Конфликт закончится в ближайшие месяцы, — произнёс он, не оборачиваясь. — Ключевые фигуры расставлены на моей доске, Нанаки. Я никому не позволю смахнуть их на пол. — И правда, — ирьёнин едва заметно склонила голову к плечу и тяжело вздохнула. — Обладать правом последнего хода — большая удача. — Это не удача, госпожа Накамура. Всего лишь расчёт, опыт и своевременно принятые решения. Насекомое с синеватым отливом на хитине, всё это время сидевшее на краю нетронутой кружки гостя, внезапно забилось. Тонкие ворсистые лапки заскользили по гладкому фаянсу, стремительно теряя сцепление. Прозрачные крылья ударили по воздуху с надрывным, высоким гулом, силясь поднять обрюзгшее тельце вверх, но тщетно. — И не поспоришь... — произнесла женщина, опуская глаза на подвижную чёрную точку. Сорвавшись с керамического ободка, муха рухнула на полированное дерево. Лапки скрючились, неестественно плотно подгибаясь к брюшку. Насекомое бешено завертелось вокруг собственной оси. Крошечный хоботок хаотично раскрывался и смыкался. Мелкая, частая дрожь била по блестящему панцирю. Тельце выписывало неровные круги, оставляя за собой тонкие липкие следы. Левое крыло вывернулось под неестественным углом, намертво прижимаясь к столу, пока правое продолжало отбивать рваный, затухающий ритм. Мужчина неспешно обернулся, задерживая ладонь на дверной ручке. Улыбка пришла раньше, чем он успел заговорить — мягкая, тёплая, собравшая морщинки у глаз в привычные складки. — Нанаки. — Он чуть склонил голову. — У тебя для меня нет никаких новостей? Женщина не подняла взгляда от стола. Пальцы нашли друг друга и плотно сцепились в замок. — Нет. Абсолютно… — Девчонка... — Хокаге выдержал паузу. — Она не говорит тебе что-нибудь, когда меня нет? — Нет. — Крошечные лапки насекомого окончательно свернулись под брюшком, замирая навсегда. — Обсуждаем с ней исключительно рабочие моменты. — Хорошо. — Он помолчал ровно столько, сколько нужно, чтобы пауза стала заметной. — Спасибо за честность, Нанаки. Я ценю верность. Рука наконец надавила на ручку. Дверь открылась без скрипа и закрылась за ним так же — аккуратно, почти бесшумно, с тихим щелчком замка. Воздух вышел из лёгких разом — громко и бесконтрольно. Нанаки закрыла глаза. Подушечки двух пальцев легли на переносицу и надавили, смещаясь короткими кругами к внутренним уголкам глаз. Большой и указательный пальцы с нажимом растирали жесткие хрящи. Ногти царапнули бледное лицо, оставляя после себя красноватые полумесяцы. Глаза резко распахнулись. Стул отлетел назад, ударившись деревянной спинкой о книжный шкаф. Ладонь обхватила остывший фаянс нетронутой кружки. Керамика скользнула по столешнице в миллиметре от мёртвого насекомого. Тень метнулась по стенам, пока ирьёнин стремительным шагом пересекала кабинет, направляясь в неосвещённый угол к глубокой металлической раковине. Запястье вывернулось. Густой янтарный настой с плеском обрушился на тусклую сталь, утягивая за собой потемневший пакетик, и закрутился воронкой над тёмным стоком. Пальцы разжались. Кружка с глухим ударом полетела на дно мусорного ведра. Нога надавила на металлическую педаль, роняя тяжёлую крышку, наглухо запечатывая дорогой фарфор в темноте. — Своевременно принятые решения, говоришь… Вентиль крана провернулся со скрежетом. Ледяная струя ударила в центр раковины, разлетаясь колючими брызгами. Руки нырнули под жёсткий напор. — Решения… Кусок хозяйственного мыла завертелся между ладонями, вспениваясь густыми белыми хлопьями. Ногти ожесточённо впивались в кожу, силясь содрать невидимую грязь. Фаланги с силой тёрлись друг о друга, оставляя на тыльной стороне кистей багровые, воспалённые пятна. Грудная клетка вздымалась короткими, рваными толчками, пока вода продолжала уносить пену в отверстие стока. — Решения… Склизкий кусок с силой вырвался из мокрых ладоней. Влажный шлепок ударил по стене. Брусок отскочил от кафеля, оставляя на тусклой плитке кривой мыльный подтёк, и с глухим стуком укатился в темноту под стеллажами. — Решения... Рука рванулась вверх, впиваясь в ворот халата. Пальцы сжались в плотный узел, сминая ткань и вдавливая пуговицы в кожу под горлом. Другая ладонь с силой впечаталась в стальной бортик раковины, удерживая остатки равновесия. — Чтоб тебя... Чтоб... — Губы утратили розовый оттенок, едва пропуская сквозь себя обрывки фраз, которые тут же тонули в сухом, надсадном хрипе. Ноги подкосились. Нанаки отшатнулась, пятясь назад, пока поверхность стены не ударила в лопатки. Холод плитки прошил спину через тонкую ткань, но сил оставаться в вертикальном положении уже не было. Колени подогнулись, и она начала медленно сползать вниз, пока не коснулась пола, завалившись на бок. Маятник отсчитывал секунды ровно и безучастно — удар, пауза, удар, — и в промежутках между ними что-то хрипело и срывалось, никак не находя нужного ритма. Вдох приходил коротким и надорванным. Грудная клетка поднималась рывком и тут же опадала, не успевая набрать достаточно кислорода. Выдох растягивался дольше, чем нужно, уходя в тишину неровной дрожащей струйкой. И снова пауза — слишком долгая. И снова вдох. Снова с усилием. Снова не до конца. Вода продолжала хлестать из открытого крана, но её ровный, чистый шум больше не тревожил слух, отдаляясь, превращаясь в мягкое, убаюкивающее шуршание далёкого летнего дождя. — Родная... Моя родная... Моя Юк… Дрожащие пальцы потянулись в пустоту. Рука медленно плыла сквозь холодный воздух кабинета, очерчивая над полом неровную дугу, стараясь нащупать, удержать что-то незримое, ускользающее от мутнеющего зрения. Ладонь приоткрылась, пальцы потянулись к тени, но поймали лишь влажную прохладу. — Я рядом... Моя. Мир вокруг начал плавно терять очертания. Жёлтый круг света от настольной лампы, ещё секунду назад казавшийся ярким, сжался, превращаясь в крошечную, пульсирующую точку. По краям зрения наползала плотная, бархатистая мгла. Она надвигалась медленно, неся в себе тугую, обволакивающую прохладу ранних зимних сумерек. Вертикальные ряды книжных шкафов, прямые линии полированного стола и глубокие тени на штукатурке сливались воедино, превращаясь в бесформенные серые пятна. Наступающая темнота поглощала предметы один за другим, стирала границы замкнутого пространства и погружала комнату во мрак. Ослабевшая рука женщины, всё ещё вытянутая над мокрым полом, бессильно дрогнула в воздухе и тяжело упала обратно на пол. — Бабуля… Неожиданное, живое тепло коснулось её заледеневших пальцев. Кто-то робко обхватил её мокрую руку тёплыми ладонями и осторожно погладил истончённую кожу, пытаясь поделиться собственным теплом. — Бабуля... — робкий шёпот казался бесконечно далёким, доносящимся откуда-то сквозь толщу воды. Резкий, бьющий в нос запах дешёвого туалетного мыла, смешанный со знакомой едкой химией хлора, ворвался в лёгкие женщины. Этот удушливый аромат мгновенно пробил пелену беспамятства, заставляя Нанаки сделать глубокий вдох. Веки дрогнули, силясь подняться, а помутневший взгляд лихорадочно начал искать источник этого запаха и этих тихих слов. Серая дымка, застилавшая глаза, неохотно сползала в стороны, приоткрывая очертания тонкой фигуры, склонившейся прямо над ней. Длинные золотистые волосы девушки были мокрыми — они путались, слипались в тяжёлые пряди и ручьями стекали по плечам, оставляя тёмные влажные дорожки на белой, изрядно застиранной рубашке. Зелёные глаза смотрели прямо на неё — широко распахнутые, сосредоточенные и неподвижные. Они не отрывались ни на секунду, замечая малейшие изменения в состоянии наставницы. — Бабушка...? — Тёплые пальцы несмело коснулись холодной щеки пожилой женщины. Лора едва заметно провела подушечками пальцев по морщинистой коже, — осторожно, с мягкой, затаённой нежностью. — Что ты... — Нанаки вздрогнула. Она слабо попыталась отстраниться, качнув головой в сторону от этого слишком близкого, слишком личного прикосновения. Почувствовав это короткое, болезненное сопротивление, Лора сама отдёрнула руку. Она испуганно замерла, прижав ладонь к груди, словно обжёгшись о чужое отчаяние. Её глаза на мгновение подёрнулись тонкой плёнкой растерянности. В следующих движениях Лоры не было прежней лёгкости — только тягучая, лишённая всякой уверенности тяжесть. Переминаясь с ноги на ногу на мокром полу, она медленно опустилась на колени рядом с женщиной. Подогнув ноги, девушка аккуратно опустила голову на колени Нанаки, сворачиваясь в тугой, беззащитный клубок. — Я... Я хотела у вас спросить… Тонкие пальцы сомкнулись на запястье Нанаки с неожиданной силой — цепко, требовательно, не оставляя места для сопротивления. Рука пожилой женщины послушно поддалась этому усилию и легла на макушку девушки. Лора сама направляла чужую ладонь, медленно водя ею по своим волосам, добиваясь того движения, которое не умела или не решалась попросить словами. Тяжёлые веки пожилой женщины дрогнули. Взгляд неохотно пополз вниз, цепляясь за светлую голову, уткнувшуюся в её живот. Там, у самых корней волос, где мокрый хлопок застиранной рубашки прилипал к тонкой шее, в глубоких проборах въелись тёмные сгустки. Запекшаяся кровь намертво стянула тонкие волоски, образуя жёсткие бурые корочки. Эти острые края теперь с тихим скрежетом цеплялись за подушечки пальцев Нанаки при каждом навязанном движении, оставляя на коже грязные, ржавые следы. — Хотела спросить, бабуля... — губы Лоры разомкнулись, пропуская слова вместе с неровным, прерывистым выдохом. — Ошибаться... Ошибаться страшно? Воздух в кабинете застоялся, пропитанный остатками едкого табачного дыма. Грудная клетка женщины слабо приподнялась, силясь протолкнуть кислород сквозь стянутую спазмом гортань. — Д-да. — Тогда... Тогда я... не хочу ошибаться, бабуля... — Пальцы Лоры впились в одежду наставницы, сминая жёсткий материал в тугие складки. Она вдавилась лбом сильнее, пряча лицо, уходя глубже в этот отчаянный, тесный контакт. — Не хочу рушить то, что уже имею… Ладонь Нанаки, застывшая на мокрой макушке, дрогнула, распахнулась шире и медленно перешла на спину. Без рывков, широкими кругами — по тонким лопаткам, по позвоночнику, нащупывая сквозь ткань каждый выступающий позвонок и осторожно обходя его. — Ошибаются все... Все... Нет исключений. Складки халата в кулаке девушки не разжимались. — Если я расскажу вам кое-что... — Лора помолчала. Дыхание под ладонью Нанаки сбилось, стало неровным, коротким. — Я... Я ошибусь? Голова медленно приподнялась с колен. Влажные пряди упали на лицо, залепив висок и щёку, и сквозь эту золотистую завесу на женщину смотрели огромные, неподвижные глаза — ждущие и напряжённые. — Нет... — Дрожащие пальцы нашли выбившуюся прядь, убрали её с лица Лоры и аккуратно заправили за ухо. Ноготь едва задел кожу у виска, оставляя красный след. — Рассказывай, милая. Я вся во внимании...
