Ненавижу

Субботняя вечеринка в кампусе была тем самым хаосом, который Ландо обожал и который Оскар терпеть не мог. Грохот басов, от которого дрожали стены, липкий от пролитых напитков пол, толпа тел, движущихся в ритме, больше похожем на коллективный экстаз. Идеальное место, чтобы забыться. Или, наоборот, чтобы окончательно сойти с ума. Макс, выполняя роль кривозеркального ангела-хранителя, уже с третьего шота покручивал пальцем у виска, глядя на своего друга: — Если ты сейчас пойдешь его искать, я лично вылью тебе на голову ведро ледяной воды. Как твой любимый австралиец. — Я его не ищу, — буркнул Ландо, даже не задумываясь о реплике «любимый австралиец». Глаза его бегали по залу, выискивая в толпе знакомую стрижку и прямые плечи, которые он ненавидел. — Я просто... осматриваю территорию. — Территорию своего нового будущего позора, — вздохнул Ферстаппен. — Ладно. Я ухожу танцевать с той рыжей с биофака. Ты входишь в зону моральной ответственности самого себя. Постарайся не умереть. Пока дружище. Британец остался один у стола с напитками, чувствуя, как алкогольный туман застилает сознание приятной, густой пеленой. Он был пьян — достаточно, чтобы быть дерзким, и недостаточно, чтобы отключиться. Идеальное состояние для саморазрушения. И тогда он увидел его. Оскар. Он стоял у стены, зажатый между танцполом и группой смеющихся студентов. Пиастри держал в руке полный стакан, словно щит, а его взгляд был остекленевшим от скуки и, возможно, от пары коктейлей. Он был здесь явно против своей воли — может, его кто-то притащил, а может, и его самого тоже сюда привело необъяснимое магнетическое безумие, что и Ландо. Норрис подошел, походка его была немного неуверенной, но намерение — кристально ясным. — Что, Пиастри? Архитекторы тут не водятся, скучаешь? — прокричал он ему прямо в ухо, перекрывая музыку. Австралиец вздрогнул, будто его ударили током. Его глаза, обычно такие холодные, снова вспыхнули знакомым огнем. — Норрис. Я как раз думал, что не хватает только вони твоего дешевого древесного одеколона, чтобы вечер стал идеально отвратительным. — Рад, что смог скрасить твой вечер, — Ландо осклабился, наливая себе из какой-то ближайшей бутылки. Он даже не знал, что собирался пить. — Боишься, что я опять испорчу тебе свидание? Хотя, кажется, после прошлого раза желающих выйти с тобой в свет поубавилось. Оскар шагнул вперед, сократив и без того крошечное расстояние между ними. От него пахло виски и мятой. — Ты — ходячая катастрофа. Ты врываешься в мою жизнь, как ураган, ломаешь всё на своем пути и почему-то до сих пор уверен, что это круто. — А ты — ходячий учебник по этикету для андроидов! — парировал Норрис, тыча пальцем ему в грудь. — Ты не живешь, ты функционируешь! И единственное, что выводит тебя из спящего режима — это я! Ты рад должен быть¡ Студенты вокруг начали коситься на них, но им было плевать. Весь мир сузился до пространства между ними — липкого, наэлектризованного, пахнущего алкоглем и агрессией. — Может, ты просто зациклен на мне, Норрис? — Пиастри ядовито улыбнулся. — Мечтаешь, чтобы я был единственным, на кого ты можешь обратить свое извращенное внимание? — Мечтаю о том дне, когда ты перестанешь быть таким занудным засранцем! — выдохнул Ландо, его лицо было в сантиметрах от лица Оскара. Они оба тяжело дышали, груди вздымались в унисон. Глаза выдали их раньше, чем тела. Ненависть в них была густой, почти осязаемой, но под ней клокотало нечто иное — темное, запретное, желанное. Все их споры, все взгляды исподлобья, все пьяные ночи, проведенные в молчаливом противостоянии в одной комнате — всё это вело к одному моменту. Кто-то из толпы крикнул: «Да разберитесь уже наконец в четвертьфинале! Заебали», но голос прозвучал как будто из другого измерения. Австралиец двинулся первым. Ландо зажмурился, ожидая удара, инстинктивно втянув голову в плечи. Но вместо боли он почувствовал губы. Жесткие, почти жестокие. Полные той самой ярости, что копилась неделями. Месяцами. Это не был поцелуй. Это было нападение. Захват. Наказание. Зубы больно стукнулись, в губах тут же ощутился медный привкус крови. Британец на мгновение застыл в ступоре, а потом ответил с той же силой. Он вцепился руками в волосы Оскара, дергая их, пытаясь подчинить, контролировать, причинить боль. Пиастри рычал что-то ему в рот, его руки сдавили бедра Ландо так, что тому на секунду перехватило дыхание. Их больше никто не останавливал. Толпа, уставшая от их вечного противостояния, с облегчением отвернулась. Соседи по комнате, Пиастри и Норрис, наконец-то «разбирались». Никому не было дела до того, что их «разборка» приобрела столь интимный характер. Главное не видеть их драму снова. Их понесло, как щепку в потоке. Они сгребали с себя руки друг друга, спотыкаясь и ругаясь, пробираясь сквозь толпу к выходу. Двери их комнаты в общежитии захлопнулись с таким грохотом, что соседи сверху стукнули по батарее. Их отчаянная, яростная схватка продолжилась здесь, на обоим им знакомой территории, пахнущей их общим раздражением и тоской. Древесным одеколоном Норриса и мятным диффузором Пиастри. Который Ландо так ненавидел, но сейчас кажется ему даже нравилось. Оскар, сильнее и собраннее британца даже в состоянии опьянения, резко развернул Ландо и прижал его к двери, спиной к холодной деревянной поверхности. — Всё, Норрис, игра окончена, — его голос был низким, хриплым от выпитого и от желания, которое больше нельзя было отрицать. Его руки не просто залезли под рубашку — они сдирали ее, грубо задирая вверх. Тонкая ткань затрещала по швам, и несколько пуговиц, со звоном отскочив, покатились по полу. Пальцы австралийца впились в оголенные бока Норриса, не лаская, а захватывая, оставляя на коже красные, почти кровавые следы. Ландо выгнулся в ответ, стон застрял у него в горле, когда зубы Оскара впились в его шею, в то чувствительное место у ключицы — не любовный укус, а метка, заявка на владение, обещавшая синяк наутро. Пиастри отбросил его на кровать — ту самую, что была яблоком раздора, — и Ландо приземлился на смятые простыни, запыхавшийся, с разбитой губой и горящими глазами. Он смотрел на Оскара, который стоял над ним, снимая с себя последние вещи, и в его взгляде не было ни капли стыда — только вызов и жадное ожидание. Его уже напряженный член, твердый и откровенно выдающий желание, резко контрастировал с холодной маской на его лице. Норрис экстренно хотел снять эту маску с него. — Боишься? — выдохнул Ландо, его голос дрожал, но не от страха, а от предвкушения. — Только того, что ты заговоришь, — парировал Пиастри, нависая над ним, его колено грубо раздвинуло бедра Ландо. Дальше не было нежностей, только откровенная, грубая физиология. Оскар не стал тратить время на длительную подготовку. Его пальцы, смазанные тем, что оказалось под рукой — каплями остатков лубриканта с прикроватной тумбочки, — были быстрыми, почти небрежными, растягивая, готовя, причиняя короткие, резкие вспышки боли, от которых британец вздрагивал и глухо ругался. Но боль была лишь частью этого странного ритуала, она смешивалась с нарастающим давлением, с животным предвкушением. И затем Оскар вошел в него. Резко, без предупреждения, одним мощным, разрывающим толчком. Ландо вскрикнул — коротко, подавленно, его ногти впились в простыни. Боль была острой, огненной, но почти тут же ее начала вытеснять другая, более глубокая, почти невыносимая волна. Австралиец замер на мгновение, давая ему привыкнуть, его дыхание было тяжелым и горячим у самого уха Ландо. — Вот и... всё, — прошептал Оскар, и в его голосе прорвалось нечто первобытное, триумфальное. И он начал двигаться. Не в ритме любви, а в такт их вечной борьбе. Каждый толчок был вызовом, каждое движение бедер — утверждением власти. Британец, сначала пытавшийся сопротивляться, вскоре отдался этому потоку. Он обхватил ногами спину Пиастри, притягивая его глубже, встречая его яростные толчки ответными движениями. Они не целовались; они кусали друг друга — губы, плечи, шеи. Их тела сталкивались с глухим стуком, кровать билась о стену, вториля их хаотичному, неистовому ритму. Ландо ругался сквозь стиснутые зубы, его слова тонули в хриплом дыхании Оскара: — Да... вот так... ненавижу тебя... ненавижу... Австралиец лишь хрипел в ответ, его руки держали Норриса за бедра так крепко, что обещали новые синяки, его пальцы впивались в кожу, не отпуская, не давая отступить ни на сантиметр. Запах их тел — пота, спиртного, секса — витал в комнате густым, опьяняющим облаком. Ландо чувствовал каждое движение внутри себя, каждый мускул Оскара, напрягавшийся в этом животном порыве. Его собственный член, зажатый между их животами, был тверд как камень, и с каждым толчком волны удовольствия накатывали все выше, грозя снести последние остатки контроля. Пиастри, видя это, ускорился. Его движения стали еще более резкими, почти отчаянными. Он одной рукой прижал запястья Норриса к кровати, полностью подчинив его, доминируя. — Смотри на меня, — рыкнул он, и Ландо, почти в беспамятстве, открыл глаза, встретившись с его горящим, почти черным от страсти взглядом. — Смотри, кто тебя трахает. Это стало последней каплей. С тихим, сдавленным стоном британец кончил, его тело выгнулось в судороге, горячая сперма выплеснулась на его собственный живот и на живот Оскара. Спазмы его внутренних мышц стали последним триггером для Оскара. Он с глухим, гортанным криком, больше похожим на рык, вонзился в Ландо в последний, самый глубокий раз, и Норрис почувствовал, как внутри него Пиастри пульсирует, наполняя его своим теплом. Оскар замер, его тело на мгновение обмякло, а затем тяжело рухнуло на Норриса, пригвоздив его к мокрой от пота простыне. Они лежали так несколько минут, в тишине, нарушаемой только их тяжелым, выравнивающимся дыханием. Воздух в комнате стал густым и тяжелым. Алкогольное опьянение начало отступать, обнажая голую, не слишком удобную реальность. Первым пошевелился Оскар. Он медленно, почти нехотя, отстранился. Его взгляд скользнул по Ландо — по растрепанным волосам, синяку под глазом, следам от укусов на шее, по липким, засохшим полосам спермы на его животе. Это все с ним сделал он. Ни слова не сказав, он поднялся и направился в душ. Британец остался лежать на спине, глядя в потолок. Он чувствовал, как по его внутренней стороне бедра медленно стекает теплая жидкость — смесь его и Оскара семени и лубриканта, физическое, неприглядное доказательство того, что только что произошло. Он потянулся к простыне, вытирая с живота липкие следы, и почувствовал, как по телу разливается странное, уставшее спокойствие, смешанное с глубокой, животной удовлетворенностью. Они не разговаривали, когда австралиец вернулся, пахнущий мылом и холодной водой. Они не разговаривали, Норрис пошел в душ. Они не разговаривали, когда легли на свои кровати, отвернувшись друг от друга. Но впервые за много недель в их комнате не висела тяжелая, гнетущая тишина вражды. Она сменилась на другую — густую, многозначительную, полную невысказанных вопросов и осознания того, что линия, которую они только что перешли, навсегда изменила правила их игры. И Ландо, засыпая, понимал, что ничего не закончилось. Все только началось.