Ненавижу

Сознание возвращалось к Ландо медленно и неохотно, как отлив, обнажающий дно, усыпанное острыми осколками памяти. Первым делом он почувствовал — еще до того, как смог открыть глаза — всепроникающую, тупую боль. Она пульсировала в висках, сковывала челюсть, ныла в мышцах, словно после марафона. Но хуже всего была странная, смущающая ломота в самых интимных местах, намекающая на происшествие куда более личное и разрушительное, чем простая драка. Он застонал, пытаясь повернуться на бок, и одеяло, пропахшее потом, алкоглем и чужим, терпким одеколоном, сползло с него. Холодный утренний воздух обжег кожу. Норрис зажмурился, пытаясь отогнать обрывки воспоминаний, которые врезались в мозг с четкостью кинокадров. Вспышка: Оскар, прижавший его к липкой стене, его губы, жесткие и требовательные, не поцелуй, а настоящее нападение. Вспышка: грохот захлопнувшейся двери их комнаты, его собственная спина, вжатая в дерево, треск рвущейся ткани. Вспышка: Пиастри над ним, его глаза, черные от непрожитой ярости и чего-то еще, темного и животного, его голос, хриплый: «Смотри, кто тебя трахает». Британец резко сел на кровати, и мир поплыл. Он сглотнул ком тошноты, подкативший к горлу. Только сейчас он осознал, что лежал полностью раздетый, закутанный лишь в скомканное одеяло. На простыне рядом темнело несколько засохших, липких пятен. Стыд, острый и обжигающий, ударил в лицо жаром. Он потянулся к тумбочке за водой и заметил на своем запястье четкий, синеватый отпечаток пальцев. Медленно, как старик, он повернул голову. На соседней кровати, спиной к нему, лежал Оскар. Он был абсолютно неподвижен, но Ландо, знавший каждую его фальшивую ноту, сразу понял — он не спит. Его поза была неестественно прямой, плечи застыли в слишком напряженной линии. Он не просто лежал — он изображал небытие. Одеяло было натянуто до самых мочек ушей, словно он пытался построить крепость из байки и пуха, чтобы отгородиться от произошедшего вчера ночью как от страшного сна. Воздух в комнате был густым и тяжелым. Он больше не был наполнен их привычными, почти ритуальными токсичными флюидами — раздражением, презрением, холодной войной. Нет. Теперь он был пропитан молчанием. Громким, унизительным, звенящим. В нем витал терпкий запах секса, смешанный с алкогольным перегаром и сладковатым душком пролитых вчера коктейлей. Это был запах взаимного уничтожения. Норрис не мог вынести этого ни секунды дольше. Он сполз с кровати, его ноги подкосились, и он едва удержался на ногах, ухватившись за спинку стула. Пол был усеян последствиями вчерашнего шторма: его же собственная рубашка с оторванными пуговицами, пустой стакан, чья-то куртка. Он нашел свои джинсы, вонючие от пролитого на них пива, и натянул их прямо на голое тело. В этом и весь Ландо. Футболка пахла чужим потом — Оскара. Он чуть не задохнулся от этого осознания. Не глядя в сторону соседней кровати, он, шатаясь, выбрался в коридор. Дверь захлопнулась с оглушительным грохотом, но он уже не беспокоился. Дорога до комнаты Макса превратилась в унизительный квест. Каждый скрип половицы, каждый луч света из окна комнаты отдыха казались ему обвинением. Он чувствовал на себе взгляды, даже если коридоры были пусты. Его собственное отражение в окне было пугающим: растрепанные волосы, синяк под глазом, и главное — огромный, яростно-фиолетовый засос на шее, печать позора, которую невозможно было скрыть. В ушах стоял тот самый крик с вечеринки: «Да разберитесь уже наконец в четвертьфинале! Заебали» Они и правда «разобрались». До самого конца. Только всем это знать не обязательно. Он постучал в дверь Макса с такой отчаянной силой, что та немедленно распахнулась. Ферстаппен, уже бодрый, побритый и пахнущий гелем для душа, стоял на пороге. Его глаза, скользнули по другу с головы до ног, мгновенно сузились, а в уголках губ заплясали знакомые чертенята. — Ну-ну, — протянул он, пропуская Ландо внутрь. — Похоже, ведерко ледяной воды тебе бы не помогло. Похоже, тут потребовались бы огнетушители. И, возможно, священник. Норрис, не отвечая, прошел внутрь и рухнул на кровать Макса, снова уткнувшись лицом в подушку. Он сжался в комок, пытаясь стать меньше, незаметнее, стереться. Вдруг поможет. — Заткнись, Макс, — его голос прозвучал приглушенно. — Убей, но заткнись. Я тут переночую. На пару дней. Не могу я туда... Не могу. Нидерландец свистнул, присев на корточки напротив. — Вижу, что не можешь. Значит, так все и было? Весь кампус только и трещит, как вы с Пиастри наконец-то «выяснили отношения» у всех на глазах. Так что там было, а? Дошло до мордобоя? Или... — он многозначительно посмотрел на засос на шее Ландо, — до чего-то более интимного? Но британец уже не слышал. Он лежал, зарывшись в чужую подушку, и его трясло. Он чувствовал на коже призрачное прикосновение чужих рук, запах чужого дыхания, и слышал в памяти тот самый хриплый, полный ненависти и торжества шепот. Ему было стыдно. Смертельно стыдно. И, к его вечному ужасу, где-то глубоко внутри, под всеми этими слоями стыда и похмелья, тлел крошечный, тлеющий уголек чего-то похожего на удовлетворение.

***

На парах в понедельник начался их новый, самый изощренный и мучительный ритуал. Они стали мастерами иллюзий, призраками, растворяющимися в поле зрения друг друга. Норрис заходил в аудиторию — Оскар, сидевший за своей партой, мгновенно превращался в статую, уткнувшуюся в конспект с таким видом, будто от этого зависели судьбы мира. Их взгляды, по воле несчастного случая, сталкивались на микроскопическую долю секунды — и тут же, с синхронной, почти комичной поспешностью, отскакивали в разные стороны, наполненные до краев искусственным, ледяным безразличием. Они делали вид, что ничего не было. Абсолютно. Ни громкого, страстного поцелуя на вечеринке, который видели десятки людей. Ни последовавшей за ним яростной схватки в их общей комнате. Они разговаривали исключительно через посредников, короткими, деловыми телеграммами. — Передай Норрису, что декан звонил. — Скажи Пиастри, его ищет староста его группы. Ирония ситуации была в том, что даже пьяный кампус, все равно прекрасно помнил их поцелуй. На лекциях кто-то обязательно оборачивался, провожая их хихикающим взглядом. В столовой за их столиками воцарялась неловкая, зная тишина. Они стали живой легендой кампуса, предметом шуток и сплетен. Но никто, никто не знал, что было дальше. Что после этого поцелуя их своеобразное «выяснение отношений» продолжилось с таким первобытным ожесточением, что наутро они проснулись с одним общим, грязным секретом, давящим на них тяжелее любого похмелья. Секретом, который пахнет чужим телом, болью и стыдом. И может удовольствием. Но они это признавать не хотели. И этот секрет знали только они двое. И, по несчастью для Ландо, еще и Макс, который теперь смотрел на него как на главное развлечение семестра. Догадался, мудак. Хотя как тут не догадаться когда ты к нему с засосом на шее пришел. Это сейчас ты святоша ходишь в водолазках с высоким горлом и дурацких шарфиках.

***

Вернувшись вечером в комнату к Максу после невыносимого дня, британец нашел его расставляющим по столу коробки с едой на вынос. — Ну что, бедный грешник, — начал Ферстаппен, не глядя на него. — Подкрепись. На восстановление после... битвы. — Он повернулся, и его лицо расплылось в ухмылке. — Кстати, у меня тут теория есть. Ты уверен, что вы дрались? Может, вы просто... интенсивно занимались борьбой? Лежа? Без одежды? — Макс откровенно издевается. Ждет прямого ответа от Норриса. Ландо простонал и потянулся за бутылкой воды. — Макс... — Ладно, ладно. — нидерландец пододвинул к нему коробку с пиццей. — Просто объясни мне одну вещь. Вот этот твой «ходячий учебник по этикету». Он там, в процессе, тоже тебе комментарии давал? Типа: «Извините, но вы неправильно принимаете мой член, позвольте продемонстрировать технику»? Ландо поперхнулся водой. — Боже, да заткнись ты! — Не заткнусь! Это золото! — Макс засмеялся. — Я просто представляю его сверху, с каменным лицом, читающего тебе лекцию о структурной целостности, пока ты под ним... кхм... принимаешь зачет. Норрис повалился на диван, закрывая лицо руками, но он не мог сдержать смеха — нервного, истеричного. Проклятый Ферстаппен всегда умел довести до точки кипения, а потом разрядить обстановку похабной шуткой. — Он не читал лекций, — буркнул Ландо в ладони. — Он... рычал. В основном. Макс замер с куском пиццы на полпути ко рту, его глаза расширились от восторга. — РЫЧАЛ? Оскар Пиастри? Мистер «Я-превосходство-и-холодная-рациональность»? О, Норрис, да ты вскрыл ему клыки! Прямо как в тех дурацких вампирских романах, которые обожает моя сестра! Только вместо вампира — австралийский робот-инженер! Он от души расхохотался, а британец, хоть и готов был провалиться сквозь землю, чувствовал, как камень на душе понемногу сдвигается. Говорить об этом, даже через вот такие унизительные шутки, было катарсисом. На следующее утро нидерландец разбудил его, тыча в плечо карандашом. — Эй, а проснись-ка. Вопрос на засыпку. А он хотя бы постель за собой заправил после того, как... ну, знаешь, использовал тебя вместо матраса? — Я убью тебя, — простонал Ландо, натягивая подушку на голову. — Не сможешь. Ты ходишь вразвалочку, уже какой день дружище — невозмутимо парировал Макс. — Серьезно, я заметил. Так что моя теория о «строительных работах» подтверждается. Он там у тебя, прости господи, фундамент заливал? Норрис не выдержал. Он сел на кровати и, красный как рак, выпалил: — Да, блять, был самый обычный секс! Ярый, ненавистный, ужасный секс! Мы чуть не порвали друг другу все, что можно, кровать мне чуть не разнесли, а он... он так меня трахнул, будто хотел стереть в порошок, и я, блять, чуть не взвыл, потому что это было черт знает как больно и черт знает как хорошо одновременно! И теперь я не знаю, что со всем этим делать! Он замолчал, тяжело дыша. В комнате повисла тишина, а затем ее разорвал оглушительный, истерический смех Макса. — НЕТ! НУ ТЫ ПРОСТО ПРЕЛЕСТЬ! —Ферстаппен буквально закатился, держась за живот. — ТАК ВЫ ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ПЕРЕШЛИ ОТ ТЕОРИИ К ПРАКТИКЕ! ОТ КОНСПЕКТОВ К КОНЧЕНЫМ ПРОСТЫНЯМ! Я был прав, наконец-то ты вслух это сказал, а не мямлил мне тут как первокурсница. Он хохотал так, что слезы текли по его щекам. Ландо сидел, покрасневший от стыда и ярости. — Макс, я тебя сейчас прибью, клянусь... — Постой... погоди... — нидерландец еле смог перевести дух, вытирая глаза. — Ты хочешь сказать, что все ваши ебучие глазки-стрелочки, все эти «Пиастри, ты засранец!» и «Норрис, ты катастрофа, блядь!» в итоге закончились тем, что вы устроили друг другу такую игру в «ненавижу», что у тебя до сих пор, я уверен, сидит заложником перед глазами австралийский член?! — Нахуй я тебе вообще это рассказал? — простонал британец, снова падая лицом в спинку дивана. — О, нет, дружок-пирожок, теперь это наше общее достояние! — Макс подмигнул, окончательно успокаиваясь. — Значит, так. Мой лучший друг переспал со своим соседом, которого он, по совместительству, вроде как ненавидит всей душой. И теперь он у меня на диване сидит с видом побитой дворняги, хотя по его же описанию, его только что хорошенько... «выгуляли». Это гениально! Это лучше, чем мыльные оперы, которые моя бабушка вечерами смотрит! Ландо лишь бессильно махнул рукой. — Ладно. Я тут переночую. На пару дней. — Конечно, оставайся! Ты и так тут уже ночуешь пару дней, — нидерландец хлопнул его по плечу. — Ты теперь мой личный источник развлечений. Будешь мне каждый вечер делать новые признания. И я буду говорить «ну что, «ходячая катастрофа», как там твой «учебник по этикету»? Не напомнил утром, как правильно пользоваться вилкой для десерта?» — Иди ты, — буркнул Норрис, но беззлобно. Было странно облегчительно вывалить все это, даже под оглушительный хохот. По крайней мере, здесь, у Макса, ему не приходилось делать вид, что ничего не было. Здесь можно было просто сидеть и чувствовать, как голова потихоньку раскалывается, а воспоминания о вчерашнем вечере жгут изнутри.