Ненавижу

Сознание возвращалось к Оскару Пиастри нехотя, с отвратительной, унизительной ясностью. Оно не плыло туманом, а вставало залпами отвратительных воспоминаний, каждое из которых било точно в болевую точку. Он лежал с закрытыми глазами, вдавливаясь в матрас, но не мог убежать от реальности. Комната пропахла грехом. Не просто пьяным вечером, а именно грехом — тяжелой, сладковато-прелой смесью перегара, его собственного дорогого одеколона «Ormonde Jayne», который теперь вызывал у него тошноту, и чем-то чужим, солоноватым, телесным. Сексом. Грязным, яростным, животным и абсолютно неконтролируемым. Он слышал каждое движение по ту сторону комнаты. Слышал, как Ландо застонал — не от боли, а от того самого похмельного отчаяния, которое Пиастри чувствовал сам. Слышал, как с Норриса сползло одеяло, как он, шатаясь, поднялся, как его босые ноги шлепнули по линолеуму. Австралиец вжимался в подушку, притворяясь спящим, выстраивая вокруг себя невидимую крепость из байкового одеяла и ледяного безразличия. Он слышал сдавленный звук тошноты, и его собственное горло сжалось в ответ. И только когда дверь с оглушительным, финальным грохотом захлопнулась, Оскар позволил себе сделать первый глубокий, прерывистый вдох. Он лежал еще несколько минут, просто глядя в потолок, прежде чем сеть. Комната была опустошена, и это опустошение било по нему сильнее любого крика. Простыня на соседней кровати была скомкана в один большой узел позора, и на ней, будто обвинительный акт, темнели засохшие пятна. На полу, рядом с его кроватью, валялась его же собственная, дорогая, льяная рубашка — оторваны две пуговицы, а на манжете зиял длинный разрыв. Он провел рукой по лицу и почувствовал на скуле тонкую, затянувшуюся царапину. Память, отказываясь выстраивать логичную хронологию, била его обрывками физических ощущений, каждое — ярче и постыднее предыдущего: Горячее, влажное дыхание британца в его лицо, густое, пропахшее дешевым пивом и чем-то еще, что было сугубо его, Норриса. Спина Ландо, которую он сам с силой вжимал в дверь их комнаты, и отчаянный хруст отскакивающей пуговицы, отзвук которого казался громче любого крика. Немыслимое, запретное, обжигающее тепло, в которое он погрузился с низким, похожим на предсмертный, рыком, и тихий, сдавленный, почти панический всхлип, который он в ответ вырвал у британца, прижав его к кровати. Оскар резко встал, и мир на мгновение поплыл. Он собрал с пола свои вещи — телефон, ключи, — движения его были резкими, отрывистыми, лишенными привычной грации. Ему нужно было бежать. Отсюда. От этого запаха. От этого молчаливого свидетельства их общего падения.

***

Следующие дни Пиастри провел в своей комнате в полном одиночестве. Тишина, которую он обычно ценил выше всего, теперь давила на барабанные перепонки, становясь гнетущей и зловещей. Он ловил себя на том, что замирает, услышав шаги в коридоре, прислушивается к скрипу дверей. Но его дверь оставалась закрытой. Ландо исчез, оставив после себя лишь призрачное присутствие: пару забытых носков, торчащих из-под кровати, пустую банку из-под энергетика на столе и этот несмываемый, въевшийся в воздух запах их конфронтации. На второй день его терпение лопнуло. Ему нужно было выговориться, сбросить этот груз, и единственным, хоть и сомнительным, вариантом был Артур Леклер. Он застал монегаска за вскрытием какого-то сложного электронного прибора, разложенного на столе вперемешку с картами памяти, проводами и паяльником. Леклер учился на крайне интересной специальности. — Ну, bien sûr, — протянул Артур, не отрывая взгляда от платы, но его губы уже растянулись в знакомой насмешливой ухмылке. — А я смотрю, от нашего австралийского айсберга откололся приличный кусок. И кусок этот, если мои сенсоры не врут, имеет форму и, прости господи, запах того самого бристольского тролля. Похоже, столкновение было лобовым. И очень, очень мокрым. Австралиец, не отвечая, прошел к мини-бару, налил себе виски, не разбавляя, и выпил залпом. Алкоголь обжег горло, но не смог сжечь въевшийся стыд. — Заткнись, Артур, — буркнул он, поставив стакан со стуком. — А что я такого сказал? — Монегаск наконец оторвал взгляд от микросхем и уставился на Оскара с преувеличенным любопытством. — Просто констатирую факт. По тебе сразу видно — человек прошел расширенный курс «Как выебать своего заклятого врага и при этом потерять собственное достоинство в процессе». Ну, что, докладывай по форме. Распаковал его, как рождественского гуся? Или, — он многозначительно приподнял бровь, — он все-таки сумел распаковать и поиграть с содержимым, о мой драгоценный целомудренный друг? — Ничего. Не. Было, — прорычал Пиастри, сжимая край стола так, что костяшки пальцев побелели. — Ага, конечно, — фыркнул Артур, возвращаясь к пайке. — Поэтому ты у меня тут стоишь с видом человека, которого только что хорошенько прошпандорили, да еще и заставили за это сказать «спасибо». Либо ты кого-то хорошенько прошпандорил. Тебя хер поймешь с твоим фирменным каменным лицом. Оно, кстати, у тебя помятое, как простыня после оргии. Правда, оргии одноместной. С грустным финалом. Австралиец чувствовал, как по его шее и щекам разливается предательский жар. Он понимал, что молчание только подливает масла в огонь, но и признаться было невыносимо. Однако груз был слишком тяжел. — Он кричал, — вдруг выдохнул он, глядя в стену позади Леклера. — Что? — монегаск снова замер. — Я сказал, он кричал, — повторил Оскар, его голос прозвучал громче и резче. — Громко. Так, что уши закладывало. Мне пришлось ладонью ему рот зажимать, чтобы этот вопль не услышали на всем этаже. Так тебе понятно? В комнате повисла густая, звенящая тишина, а потом ее разорвал оглушительный, неподдельно восторженный хохот Артура. Он откинулся на спинку стула, держась за живот. — ЗАТЫКАЛ?! — взвыл он сквозь смех. — Ты значит, заткнул глотку самому Ландо Норрису, пока вгонял в него свой стратегический австралийский бумеранг?! О, mon ami! Это не секс, это акт терроризма какой-то! Боевая операция «Тихий оргазм»! Жаль, я это порно не снимал, мы бы с Ферстаппеном миллионы с вас срубили! С этого момента Леклер не отставал от него ни на шаг. Его шутки, и без того похабные, достигли нового уровня изощренности. — Так он хоть раз назвал твое имя? Или обходился более красноречивыми но менее нечленораздельными звуками? — Интересный вопрос на засыпку: а он сейчас у Ферстаппена тоже ходит, широко расставив ноги, как ковбой после недели в седле? Или это эксклюзивный побочный эффект именно твоего члена? — Вот интересно, он теперь на свою кровать смотрит как на место преступления или на волшебный алтарь, где произошло соединение огня и льда? Пиастри огрызался, хмурился, посылал его к черту, но по капле, по крупице выплескивал правду. Признаться в этом хоть кому-то было мучительно, как вскрывать рану тупым ножом, но в этом была и странная необходимость — разделить этот стыд, сделать его чуть менее тяжелым.

***

На четвертый день, тщательно сверившись с расписанием и будучи абсолютно уверенным, что Ландо до вечера прикован к лекциям, Оскар решился зайти в их общую комнату за чистыми вещами. Он хотел пойти в зал. И вот тебе, австралиец крупно ошибся. Дверь в комнату была приоткрыта. Пиастри замер на пороге, наблюдая за картиной, от которой кровь бросилась в голову. Норрис стоял спиной к нему, прямо посреди комнаты. Он не крался, не суетился. Он просто перекладывал что-то в своем рюкзаке, расстегнутом на полу, и при этом насвистывал какую-то беспечную, раздражающую мелодию. Он вел себя так, будто был здесь полноправным хозяином. Будто бы Оскара никогда и не существовало. Будто того, что произошло, либо не было, либо это дало ему невидимые права. Ярость, горячая, слепая и мгновенная, затопила австралийца, смывая всю его выдержку. Он с силой толкнул дверь, и та с оглушительным грохотом ударилась о стену, отскочила и снова захлопнулась. Британец вздрогнул всем телом и резко обернулся. Испуг мелькнул в его широко раскрытых глазах лишь на долю секунды, но тут же его лицо исказила привычная, наглая, дерзкая ухмылка. Он выпрямился во весь рост, бросая вызов. — О! — воскликнул он с преувеличенной небрежностью. — А я уж думал, привидение завелось. Или ты уже настолько прозрачный от собственной важности, Пиастри? Оскар медленно, с убийственной холодностью вошел в комнату, намеренно громко захлопнув дверь за спиной. Он чувствовал, как дрожь ярости бежит по его рукам, но внешне он был ледяным айсбергом. — Я вижу, ты совсем распоясался, — его голос был тихим, но каждое слово било, как хлыст. — Заходишь и выходишь, когда вздумается. Словно ты живешь здесь один. — Ну, извини, что вообще смею дышать в нашей общей комнате, — Ландо язвительно подчеркнул слово «нашей», делая шаг навстречу. Его поза была открыто вызывающей, плечи расправлены, подбородок дерзко поднят. — Или ты уже успел купить ее на папочкины деньги и вывеску повесить «Частная собственность Оскара Пиастри. Посторонним, а в особенности бристольским троллям, вход воспрещен»? Может, сразу смирительную рубашку для меня приготовил? — Может, и стоит это сделать, — парировал Пиастри, его глаза сузились до щелочек. — Чтобы такие незваные гости, как ты, не рыскали здесь, пока меня нет, словно бродячие псы в поисках объедков. — Ой, да пошел ты к черту! — Норрис рассмеялся, но смех его был нервным, натянутым. — Я здесь живу, на случай, если твой зацикленный на себе мозг уже успел это стереть! И я буду заходить сюда, когда мне захочется! Или тебя до сих пор так трясет от того, что произошло в последний раз, когда мы здесь оказались вместе наедине, что ты решил объявить тут режим чрезвычайного положения? Оскар закрыл оставшееся между ними расстояние за два шага. Они стояли теперь так близко, что австралиец чувствовал исходящее от Ландо тепло, видел мельчайшие веснушки на его переносице, чувствовал тот самый, ненавистный дешевый дезодорант, смешанный с его собственным, ни с чем не сравнимым запахом — запахом пота, кожи и чего-то неуловимого, что сводило Пиастри с ума. — Трясет? — прошипел он, и его голос сорвался на низкую, гортанную ноту. — Меня от тебя просто тошнит, Норрис. От твоего вида. От твоего наглого голоса. От этого твоего убогого, вонючего дезодоранта, который ты, как щит, используешь против всего мира. — Врешь, — британец не отступил ни на миллиметр, его глаза сверкали лихорадочным блеском, а губы изогнулись в вызывающей усмешке. — Ты врешь сам себе. Тебя тошнит не от меня. Тебя тошнит от того, что тебе это чертовски понравилось. Ты снова этого хочешь. Прямо сейчас. Я это вижу. Его слова, острые, как отточенные кинжалы, повисли в густом, наэлектризованном воздухе. Оскар видел, как вздрагивают темные ресницы Ландо, видел, как быстро и неровно поднимается и опускается его грудь. Их собственные груди почти соприкасались. Весь мир сузился до границ этой вонючей комнаты в общежитии, до пространства между их двумя телами, объятыми старой, как мир, враждой и новым, диким, не признающим логики напряжением. Пиастри перестал думать. Его сознание отключилось, уступив место слепому, первобытному инстинкту. Его рука сама, помимо его воли, рванулась вперед. Но не для удара. Он с силой впился пальцами в мягкую ткань футболки Норриса на уровне груди, грубо притянув его еще ближе, почти сталкивая их тела. Их взгляды были прикованы друг к другу — в них бушевала буря из вызова, немой ненависти, непрошеного воспоминания и невысказанного, мучительного голода. — Тогда докажи, — выдохнул Оскар, и его голос был низким, хриплым от сдерживаемых эмоций, полным темного, опасного обещания. Его губы оказались в сантиметре от уха Ландо. — Докажи, что я этого хочу. Прямо сейчас.