Ненавижу

Пространство между ними взорвалось от того одного-единственного слова — «докажи». Оно повисло в воздухе не вызовом, а разрешением, сорвавшим все предохранители. Ландо не заставил себя ждать. Его ухмылка сменилась выражением хищной, торжествующей решимости. Он не оттолкнул Оскара, а набросился на него, сцепив их в одном порыве, который был больше похож на драку, чем на ласку. Их рты встретились в жестоком, ненасытном поцелуе, больше похожем на попытку задушить друг друга чем быть нежными. Зубы стучали, губы распухали от давления. Пиастри отвечал с той же яростью, впиваясь пальцами в плечи Норриса, пытаясь перевернуть его, отвоевать контроль. Но британец был проворнее и, что важнее, абсолютно беспощаден в своем намерении. Они с грохотом рухнули на ближайшую кровать — кровать австралийца. Пружины жалобно заскрипели. Ландо коленом грубо раздвинул его бедра, пригвоздив бедра Оскара к матрасу, одной рукой заломив его запястье над головой. — Держишься? — прошипел Норрис, его дыхание было горячим и прерывистым в сантиметре от губ Пиастри. Капли пота с его лба упали на лицо Оскара. — Или тебе нужно, чтобы я попросил тебя об этом вежливо? — Чтоб ты сдох, — вырвалось у австралийца, но это был не отказ, а часть ритуала, последний бастион его гордости. Он выгнулся, пытаясь вырваться, мышцы на животе напряглись в тщетной борьбе. Но его тело предательски отвечало на каждое прикосновение, на каждый жесткий толчок бедер Ландо, на теплоту его кожи сквозь тонкую ткань футболки. Британец не стал церемониться. Он оторвался от него, и Пиастри на мгновение почувствовал ледяной прилив воздуха, сменивший жар его тела. Ландо рванул с себя футболку, отбросил ее, затем его руки нашли пояс на дорогих льняных брюках Оскара. Пряжка с грохотом отскочила, молния распахнулась. Австралиец зажмурился, слыша, как его собственное дыхание стало неровным, предательским. Норрис стащил с него брюки и боксеры одним грубым движением, обнажая его. Холодный воздух комнаты обжег кожу, но тут же его сменило жгучее тепло ладони Ландо, сжавшей его напряженный, готовый член. Пиастри ахнул, его бедра непроизвольно дернулись навстречу. британец усмехнулся — низко, почти беззвучно. — Ну вот, — прошептал он, наклоняясь так близко, что их губы снова почти соприкоснулись. — А говоришь, тошнит. Подготовки не было, только слюна, грубая и поспешная, на пальцах Ландо, которые скользнули между его ягодиц, готовя его быстрыми, нетерпеливыми движениями. Оскар вжался головой в подушку, стиснув зубы. Это было больно, унизительно и возбуждало до потери пульса. Затем Норрис пристроился у входа, его взгляд был прикован к лицу австралийца, выискивая каждую гримасу. — Готов, принцесса австралийская? — его голос дрогнул от напряжения. И он вошел. Медленно, неумолимо, разрывая. Оскар вскрикнул — резко, неожиданно для самого себя, — и его глаза расширились от шока и боли. Это было вторжение, наказание, утверждение власти. Он чувствовал каждый сантиметр, каждое жгучее движение. Ландо смотрел на него сверху вниз, его взгляд был темным, полным мстительного удовольствия. — Вот так, — хрипло прошептал он, замирая полностью внутри, давая Пиастри прочувствовать всю его длину. — Вот так тебе и надо. Смирись. Австралиец закусил губу до крови, пытаясь подавить стоны. Его ноги, обхватившие бедра британца, дрожали от напряжения. Норрис начал двигаться. Сначала с жестокой, размеренной ритмичностью, каждый толчок отзывался глухим ударом в самой сердцевине его существа. Он наклонился, его губы обожгли кожу на шее австралийца, не поцелуй, а укус, клеймо, которое завтра будет синеть на его идеально выбритой коже. — Скажи, — потребовал Ландо, его голос срывался на каждом движении. — Скажи, что ты этого хочешь. Оскар молчал, сжимая зубы, уставившись в потолок, в трещину, которую он теперь знал наизусть. Его мир сузился до этого болезненного трения, до веса Норриса на себе, до его запаха — пота, дешевого дезодоранта и чего-то неуловимого, чистого, что было только его, Ландо. Британец не сдавался. Он менял угол, глубину, темп, выискивая то самое место, которое заставляло тело Пиастри предательски вздрагивать, а по спине бежать табуну мурашек. Он нашел его. Резкий, точный толчок, и из груди Оскара вырвался сдавленный, почти панический звук. Его пальцы впились в простыню. — Ага, вот же и оно, — с торжеством прошептал Ландо и начал методично, безжалостно атаковать эту точку снова и снова. Плечи австралийца дернулись, он застонал, уже не в силах сдерживаться. Волны нарастающего, невыносимого удовольствия начали перекрывать боль, растворяя ее в себе. Его собственный член, зажатый между их животами, был тверд как камень и влажен от предсемени. — Хочешь? — Норррис не унимался, его пальцы впились в бедра Оскара, оставляя синяки, его дыхание стало совсем хриплым. — Признайся. Скажи, что ты этого хочешь, Пиастри. Австралиец зажмурился. Его гордость трещала по швам. Он был близок, так близок, а эта сволочь намеренно тянула время, мучая его, не давая той последней капли, что переполнит чашу. Его бедра сами начали двигаться навстречу, требуя большего, требуя завершения. — Ладно... — наконец выдохнул он, его голос был хриплым, чужим, полным отчаяния. — Ладно, черт возьми... Кончай это уже... — «Ладно» меня не устраивает, Пиастри, — Ландо замедлил движения до почти невыносимой медлительности, едва шевелясь внутри него, и это было хуже любой боли. — Попроси. Как хороший мальчик. Скажи «пожалуйста». Ярость и стыд смешались с всепоглощающим физическим желанием. Оскар почувствовал, как его лицо пылает. Слезы унижения и наслаждения выступили на глазах. — Дай мне... — он сглотнул ком в горле. — Дай мне кончить. — Не слышу, — насмешливо, но с тем же диким напряжением прошептал Норрис ему в ухо, снова начиная двигаться, но все еще сдерживаясь. — Пожалуйста! — выкрикнул Пиастри, срываясь, теряя над собой всякий контроль. Он выгнулся дугой, его тело напряглось как струна. — Пожалуйста, дай мне кончить, я... я прошу! Дай! Это было все, что ждал Ландо. Оказывается все, что ему нужно было и это такой умоляющий его Оскар. Его сдержанность лопнула. Его ритм стал резким, яростным, точным, безжалостным. Несколько глубоких, разбивающих толчков — и австралиец взорвался с тихим, надорванным стоном, его тело затряслось в конвульсиях, заливая их животы горячей жидкостью. Сознание на секунду уплыло в белую пустоту, не оставив места ни для ненависти, ни для стыда. Британец, наблюдая за его лицом, искаженным экстазом, с низким, победным рыком последовал за ним, вжимая Оскара в матрас, заполняя его собой. Наступила тишина, нарушаемая только тяжелым, хриплым дыханием. Ландо рухнул на него, весь мокрый, потом так же резко откатился, выходя из него. Они лежали рядом, не глядя друг на друга, в запахе пота, секса и разбитой гордости. Простыня под Пиастри была липкой и холодной. Где-то за стеной у соседей играла музыка. «Это ничего не значит», — яростно, по привычке, подумал Оскар, глядя в потолок. «Просто выплеск адреналина. Физиология». Но его рука, лежащая на простыне ладонью вверх, была расслаблена, пальцы слегка подрагивали. «Однозначно, лучший способ его заткнуть», — промелькнуло в голове у Норриса, но почему-то без привычного торжества. Он украдкой посмотрел на профиль австралийца, на влажные темные ресницы, и почувствовал странное, непонятное сжатие в груди. Пиастри первым нарушил затянувшееся молчание. Он резко поднялся, и его тело пронзила короткая боль, заставившая его на мгновение замереть. Не говоря ни слова, не глядя на Ландо, он направился в душ, чтобы смыть с себя все следы этого унизительного, порочного и невероятно интенсивного перемирия, оставив за собой лишь хлопнувшую дверь ванной и гул водопровода. Британец опять остался лежать, глядя в потолок, и тихо, почти беззвучно выругался.

***

За три месяца их странная война приобрела новый, предсказуемый и оттого еще более безумный ритм. Любой спор — о громкости музыки, разбросанных носках, последнем куске пиццы — теперь имел лишь два возможных исхода: либо они разбегались по углам, излучая ледяную ненависть, либо все заканчивалось точно так же, как в тот первый раз — грубо, яростно, на грани боли, на какой-нибудь горизонтальной поверхности. Их «отношения», если это можно было так назвать, стали открытым секретом для узкого круга. Состоящего из них двоих и их «лучших» друзей.

***

Оскар с невозмутимым видом наливал себе чай на общей кухне, когда туда ввалился Артур с паяльником в одной руке и пачкой чипсов в другой. — А, дружище! — глаза Леклера блеснули. — Как раз кстати. У меня тут небольшой социологический опрос. Ты же у нас знаток британской… скажем так, «натуры». Объясни мне, как научный факт: это у всех у них такой специфический акцент, когда они… ну, ты знаешь… теряют дар речи? Или это эксклюзивные вокальные данные именно бристольского диалекта? Я просто для диссертации по фонетике собираю материал. Пиастри медленно повернулся к нему, держа в руках фарфоровую кружку. — Артур, — его голос был тихим и опасным. — Если ты сейчас не отвалишь, этим паяльником придется припаивать твой язык к нёбу. — Легок на помине! — монегаск сделал вид, что испугался, но ухмылка не сходила с его лица. — Просто пытаюсь расширить свой кругозор. Ведь если ты проводишь столько времени в обществе Норриса, значит, в его… э-э-э… культуре есть что-то, что цепляет даже тебя. Может, он читает Шекспира вслух в особо страстные моменты? Или бормочет проклятия времен Короля Артура? Австралиец просто развернулся и вышел, хлопнув дверью. Но он покраснел, и Артур это видел.

***

Ландо, пытавшийся сделать вид, что он учится, воровато переписывал у одногруппницы конспект по макроэкономике. К нему подсел Макс, от которого пахло кофе и бессонными ночами. — Эй кудрявый, у меня вопрос, — Ферстаппен откинулся на спинку стула. — Ты все еще живешь в той же комнате, что и Пиастри, верно? — нидерландец откровенно издевался над ним. Норрис насторожился. Что этот блядь хотел. — К несчастью. — Так вот. Объясни мне, как с точки зрения логики, это работает. Вы можете час спорить о том, чья очередь выносить мусор, чуть не разнеся комнату в щепки… а потом внезапно помириться. Без слов. На несколько часов. И я не о взаимном игнорировании. В чем секрет? Вы находите общий язык на эзотерическом уровне? Или у вас есть некий… физический переключатель? Британец сглотнул, стараясь не смотреть Максу в глаза. — Мы не миримся. Мы просто… исчерпываем аргументы. — Ага, — Ферстаппен многозначительно кивнул. — «Исчерпываете». Понятно. То есть ваши «дебаты» заканчиваются тогда, когда кто-то из вас не может сидеть. Обычно это ты, кстати. Я видел, как ты вчера выбирал стул в столовой. Очень… осторожно. Ландо швырнул в него карандашом. — Ферстаппен, иди к черту. — Уже иду, — нидерландец поднялся, довольно ухмыляясь. — Мне за тобой не угнаться. Ты, я смотрю, в последнее время на спринтерские дистанции настроен.

***

Но что-то в их отношениях начало меняться. Почти незаметно. Неосознанно. Однажды Оскар, зайдя в комнату глубокой ночью после библиотеки, застал Ландо спящим за столом. Он всегда делал все в последний момент и вот последствия этого. Норрис уснул прямо над конспектами, с наушниками на полу и мерцающим экраном ноутбука. Рука свисала неестественно. Первым порывом Пиастри было дернуть его за волосы и рявкнуть, чтобы тот не сопел тут. Но он не сделал этого. Он постоял минуту, глядя на спящее, внезапно беззащитное лицо соседа, на разметанные родинки и темные ресницы. Потом, с раздраженным вздохом, он снял с кровати Норриса скомканное одеяло и накрыл его. Не поправляя, не укутывая, просто набросил. Потом сам удивился своему порыву и весь следующий день ходил хмурый, как туча, отчитывая себя за слабость. Британец, в свою очередь, начал замечать странную деталь. Оскар, всегда сидевший за ноутбуком с королевской осанкой, стал потихоньку съезжать в сутулость, а его левое запястье — то самое, которое Ландо прижимал к матрасу, — теперь постоянно терлось об острый алюминиевый край ноутбука. Иногда он видел, как Пиастри отвлекался от работы, чтобы растереть красное, воспалённое пятно на нежной коже. И вот, застав комнату пустой, Норрис швырнул на идеально заправленную кровать Оскара небольшой сверток. Внутри лежала силиконовая подушечка под запястье. Глупая, простая, но до чертиков практичная вещь. Особенно для тех кто всегда работает за ноутбуком. Когда Пиастри вернулся и увидел его, он несколько минут просто смотрел на предмет, лежащий на его стерильном ложе, как на улику. Потом британец вошел, и они устроили очередной спор о том, кто громче хлопает дверью. — Зачем? — сквозь зубы спросил австралиец, когда первая волна крика схлынула. — А, это. Чтоб не натирало, — буркнул Ландо, делая вид, что роется в рюкзаке. — Раздражает. Мешаешь мне потом сосредоточиться. Оскар ничего не ответил. Но «подарок» Норриса начал использовать. Да и красное пятно на его запястье постепенно сошло на нет. Они по-прежнему трахали друг другу мозги. Спорили до хрипоты. Обменивались колкостями, которые могли ранить сильнее любого ножа. Но теперь после особенно беспощадной стычки, закончившейся еще более безжалостным сексом, Ландо мог принести Оскару стакан воды и поставить его на тумбочку с таким видом, будто подкладывал бомбу. А Пиастри, стиснув зубы, мог провести рукой по его спине в темноте, делая вид, что поправляет простыню, но на секунду задерживая ладонь на горячей коже. Это была не забота. Нет, конечно. Это была... стратегия. Новая форма их вечной войны. Они вцеплялись друг в друга зубами и когтями, не в силах отпустить, ненавидя ту невидимую нить, что связывала их все крепче. Они не переносили друг друга на дух, но и жить без этого накала, без этого опасного танца на лезвии ножа уже не могли. И где-то в глубине, под толщей льда и показного равнодушия, пробивался первый, хрупкий и совершенно не осознаваемый ими росток чего-то большего, что очень скоро уже невозможно будет скрыть. Но пока они только начинали творить эту чертовщину, даже не подозревая, во что она в итоге выльется.