Ненавижу

Весь кампус жил своей обычной жизнью. Все, кроме этих двоих.

***

Комната погрузилась в предзакатную синеву, где предметы теряли очертания, превращаясь в призрачные силуэты. Воздух, неподвижный и прохладный, пах старыми книгами, пылью и едва уловимыми нотами дорогого чая, который Оскар мог пить часами, готовясь к экзамену. Сам он сидел, сгорбившись над учебником, его обычно безупречная осанка сломлена усталостью. Пальцы, покоившиеся на раскрытой странице, были бледны и неподвижны. Он не читал, а просто смотрел в одну точку, взгляд затуманенный и пустой, будто все мыслительные ресурсы были безжалостно исчерпаны. Ландо, лежа на спине и делая вид, что досматривает сериал на планшете, который стоял на маленьком, бамбуковом столике, который наверное был предназначен для романтических завтраков в постель, но пусть будет как есть. Но на самом деле Норрис наблюдал за ним краем глаза. Он видел, как Пиастри третий раз за минуту бессознательно провел кончиками пальцев по левому виску, оставляя на коже легкую белесую полоску. Он заметил эту едва уловимую гримасу боли, исказившую на мгновение идеальные черты лица, еще за ужином. Теперь же, в этой гнетущей тишине, это стало невыносимо очевидным. Не слабость — австралиец никогда бы не позволил себе такого, — но признак предельного истощения, который он тщетно пытался скрыть. Внезапно британец резко отодвинул планшет. Звук скрежещущего по столу пластика заставил Оскара вздрогнуть и медленно поднять взгляд. Их глаза встретились на секунду — уставшие и пустые — прежде чем Пиастри снова опустил взгляд, словно не найдя в этом контакте ничего значимого. Норрис встал. Его движения были не грубыми, как обычно, а какими-то собранными, почти тихими. Он прошел к своему столу, где царил творческий хаос из проводов, пустых банок и разобросаных гаджетов. Среди этого беспорядка он нашел два сравнительно чистых стеклянных стакана, тщательно ополоснул их под краном, и капли воды, сорвавшись с пальцев, оставили темные следы на пыльной поверхности. Затем он подошел к строго организованной полке австралийца, где в идеальном порядке стояли жестяные банки с чаем. Его рука без колебаний потянулась к одной из них — с жасмином и сушеными бутонами хризантемы. Он давно, сам того не осознавая, запомнил, какую именно смесь Оскар заваривает, когда его силы на исходе. Он насыпал щепотку хрупких лепестков в стакан, залил водой из термоса — не кипятком, а остывшей до нужной температуры, — и поставил стакан на деревянную подставку для ручек рядом с локтем Пиастри. Звук, которым стекло коснулось дерева, был мягким и глухим. — Пей, — произнес Ландо, и его голос, обычно звонкий и насмешливый, прозвучал приглушенно и низко. — Пока не превратился в пыль. От тебя и так уже веет музеем. Еще и заболеешь таким темпом. А я как твой невинный сосед буду первым кого ты заразишь. Австралиец не ответил. Он смотрел на поднимающийся от стакана прозрачный, почти невидимый пар. Смотрел на нежные лепестки, медленно раскрывающиеся в горячей воде, словно вспоминая о жизни. Он видел отражение торшера в темной поверхности чая — растянутое, дрожащее. Медленно, почти нехотя, он обхватил стакан обеими ладонями, как бы вбирая его тепло. Первый глоток был обжигающим, но он не отстранился. Чай был горьковатым, с сложным, многослойным ароматом, который разливался по нёбу и согревал изнутри, растворяя ледяной ком усталости где-то в районе солнечного сплетения. Он не сказал «спасибо». Это слово застряло бы в горле, неестественное и чужеродное. Но он сделал еще один глоток, и его плечи, до этого застывшие в напряжении, чуть расслабились. Британец, отвернувшись, снова уткнулся в планшет, но экран его был уже темным. Он сидел неподвижно, слушая, как снаружи завывает ветер и с тихим шелестом дождь бьется в стекло. Комната больше не была ареной. Она стала укрытием. Хрупким и временным, но абсолютным. Два острова, разделенные океаном молчания, вдруг ощутили под собой единый тектонический пласт. Они не плыли навстречу, но уже не могли игнорировать глубинную связь, сотрясающую самые их основания.

***

Это случилось после взрыва, который назревал неделями. Они сошлись не в споре, а в настоящей словесной битве, где каждое слово было отточенным клинком, а старые обиды — отравленными стрелами. Эти двое выворачивали наружу все: раздражающие привычки, пренебрежительные фразы, брошенные когда-то мимоходом, глупые предположения о характере и воспитании. Воздух трещал от напряжения, заряженный ненавистью, которая была слишком яркой, слишком личной, чтобы быть настоящей враждой. И как всегда, слова закончились, уступив место языку тел. Это не было любовью. Это было сведением счетов на ином, примитивном уровне. Руки, впивающиеся в плечи, не для ласки, а для удержания и подчинения. Губы, сталкивающиеся в поцелуе, больше похожем на укус. Они рухнули на ковер, сбив по пути стул, и сквозь ярость, сквозь желание стереть друг друга в порошок, оба с ужасом осознавали животную, неконтролируемую потребность в этом соприкосновении. Когда все стихло, парни лежали на скрученном ковре, как выброшенные на берег волной шторма. Тела их были мокрыми от пота, дыхание — тяжелым и рваным. В комнате стояла абсолютная, оглушительная тишина, нарушаемая лишь биением их сердец, бешено стучавших где-то в ушах. И вот, в этой полной темноте, Ландо почувствовал не звук, а вибрацию. Легкое, едва уловимое дрожание, исходящее от плеча Оскара, прижатого к его собственному. Оно было мелким, прерывистым, подавляемым силой воли, но от этого еще более пронзительным. Это не были рыдания. Это была беззвучная агония, физическое проявление того, что словами уже нельзя было выразить, — стыда, гнева, унижения и полного краха всех защитных барьеров. Норрис замер. Триумф, злорадство, удовлетворение — все это разом улетучилось, оставив после себя странную, тягучую пустоту. Первым импульсом было отпрянуть, встать, уйти в душ, оставив его одного с этим позором. Сделать вид, что ничего не видел, не чувствовал. Но его тело, еще живое и отзывчивое после недавней близости, будто действовало само по себе. Его рука, лежавшая на прохладном ворсе ковра, медленно, с невероятным усилием, словно преодолевая гравитацию, поднялась. Он не обнимал его. Не произносил ничего. Он просто положил свою ладонь ему на спину, точно между лопаток. Прикосновение было тяжелым, теплым, неумолимо реальным. Он не гладил, не утешал. Он просто... накрыл. Признал факт его существования в этот момент полнейшей уязвимости. Пиастри вздрогнул всем телом, как от удара током. Его дыхание прервалось. Он ждал насмешки, нового унижения, язвительного комментария. Но из темноты доносилось лишь ровное, чуть хриплое дыхание британца. И это молчание было красноречивее любых слов. Оно говорило: «Я вижу. Я здесь. И я не уйду». Напряжение медленно стало покидать тело австралийца. Дрожь пошла на убыль, сменившись глубокой, почти болезненной усталостью. Он позволил паре горячих слез скатиться по вискам и впитаться в шершавую ткань ковра. Ладонь британца на его спине оставалась. Недвижимая. Терпеливая. Это был самый интимный и самый страшный момент за все время их войны. Они пролежали так, не двигаясь, может, двадцать минут, а может, целую вечность. Пока дыхание не выровнялось, а тела не остыли. Потом Ландо так же медленно, с едва слышным вздохом, убрал руку и перевернулся на спину. Никто из них не заснул до тех пор, пока за окном не посветлело и первые птицы не начали свои утренние трели. Они лежали, глядя в потолок, и понимали, что поле боя после этой ночи изменилось до неузнаваемости. Враг получил лицо, оброс плотью и кровью, страданием и молчаливым утешением. И воевать так, как прежде, было уже невозможно.

***

Следующие дни прошли в натянутом, хрупком перемирии. Они не разговаривали, но и не провоцировали друг друга. Воздух в комнате был чистым, будто после грозы, и дышалось им с непривычной осторожностью. Забота, которая начала просачиваться сквозь трещины в их броне, стала теперь более осознанной, хотя и столь же замаскированной под безразличие или раздражение. Оскар, возвращаясь после долгого дня в библиотеке, мог, бормоча что-то о «невыносимом бардаке», швырнуть на заваленный вещами стол Ландо пакет с его любимыми чипсами. Не теми, что лежали на полке в магазине, а именно какими-то дорогими, со вкусом краба, которые было не так просто найти в обычном супермаркете. Норрис, замечая, что Пиастри, увлекшись работой над каким-то сложным проектом, пропустил ужин и сидит за столом с призрачным видом, мог заказать две порции пасты карбонара. Вломившись в комнату, он бросал один контейнер ему на стол с таким грохотом, что тот вздрагивал. — Жуй, — рычал британец. — А то у меня от твоих голодных спазмов в соседней кровати сон пропадает. Выносить не могу эти звуки. Австралиец молча открывал контейнер. Паста была еще теплой.

***

Однажды Ландо пришел с футбольной тренировки, стараясь скрыть легкую хромоту. Он не жаловался, но Оскар, чей взгляд стал теперь невыносимо проницательным и именно к Норрису. Он заметил все: и сдерживаемую гримасу, когда британец снимал кроссовки, и осторожность, с которой он наступал на левую ногу. Не говоря ни слова, Пиастри встал, подошел к своему строго организованному шкафчику с медикаментами и взял оттуда банку с охлаждающей мазью — дорогой, швейцарской, с резким запахом ментола и арники. Он вернулся и, с таким видом, будто передавал контрабанду, сунул ее Ландо в руку. — На, — буркнул он, отводя взгляд. — Хватит уже ковылять, как раненый тюлень. Вид отвратительный. Блевать хочется. Норрис взял прохладную стеклянную банку. Их пальцы на секунду соприкоснулись — холодные пальцы австралийца и теплые, все еще влажные от душа, пальцы Норриса. Никто не отдернул руку. Это мгновение контакта длилось дольше, чем было необходимо, и повисло в воздухе тяжелым, невысказанным вопросом. Они все еще не понимали, что строят. Они все еще огрызались и бросали друг друку вызовы взглядами. Но теперь, после ночных стычек, Оскар мог провести рукой по взмокшим волосам британца, откидывая их со лба, — жест, лишенный агрессии, почти нежный. А Ландо, вставая с постели на рассвете, мог накрыть Пиастри краем одеяла, если тот, обессилев, засыпал, раскинувшись поверх простыней. Это была не любовь. Пока еще нет. Это было мучительное, пошаговое разоружение. Они все еще стояли по разные стороны баррикады, но уже начали по одному кирпичику разбирать ее, с опаской и изумлением глядя на открывающийся по ту сторону пейзаж. И этот пейзаж, пугающий и неизведанный, манил их сильнее, чем все уже знакомые им тропы войны.