Ненавижу

Идиллии не получилось.  Она рассыпалась в прах, не успев оформиться в хрупкую, зыбкую надежду.  Вместо тепла, которого Ландо, затаив дыхание и стыдясь собственных ожиданий, ждал в первые дни выздоровления, на него обрушился ледяной, выверенный до миллиметра и тона голоса шторм абсолютной отстраненности. Оскар не просто вернулся к привычной холодной вежливости. Он возвел ее в абсолют, превратил в неприступную фортификацию, за стенами которой не было ничего, кроме молчания.  Он стал безупречен, как отполированный гранитный монолит — идеальный, непроницаемый и абсолютно бесчувственный.  Его движения по комнате, от того, как он вешал куртку на вешалку, до того, как перелистывал страницы конспектов, были рассчитаны с математической, почти пугающей точностью, чтобы никогда, ни на секунду, не пересечься с Норрисом, не коснуться его даже краем одежды, не встретиться с ним взглядом в зеркале над раковиной.  Его взгляд, прежде такой цепкий, оценивающий, прожигающий насквозь и заставлявший кровь бурлить от возмущения, теперь скользил по британцу, как по пустому пространству, как по пыльной, забытой полке, которую давно пора протереть, но вечно не доходят руки. Каждое утро Ландо просыпался с горлом, сжатым в тисках немого, унизительного вопроса.  — Ну? — спрашивало его тело, все еще ломкое, ноющее, с гудящими, как после удара, мышцами, но уже жаждавшее подтверждения.  Подтверждения того, что та ночь, та жаркая, потная, размытая в бреду реальность, была правдой.  Что это не галлюцинация, порожденная лихорадкой.  — Может, сегодня? Может, он хоть как-то… посмотрит? Спросит, как я? Издаст хоть какой-то звук, кроме этого проклятого стука клавиш?  Норрис ловил себя на том, что вглядывается в резкой профиль австралийца, освещенный холодным синим светом монитора, в надежде уловить тень усталости под глазами, намек на ту ночь, общую для них обоих тайну, которую теперь, казалось, хранил только он один. Но день за днем, утро за утром, его встречало одно и то же: идеально прямая, негнущаяся спина, повернутая к его кровати, как щит; монотонный, неумолимый, как капли воды, применяемые в пытке, стук клавиатуры — звук, от которого теперь сводило зубы и сжималось сердце; и гробовая, давящая тишина, которую нарушал только его собственный, все еще глубокий, влажный и предательский кашель, вырывавшийся из груди помимо его воли. И этот кашель, этот физиологический признак его слабости, казалось, был единственным звуком, который заставлял Оскара хоть как-то реагировать.  Не поворотом головы, не словом, не даже вздохом. Лишь минутным, едва уловимым замиранием пальцев на клавишах — крошечной, в долю секунды, паузой, в которой читалось не сочувствие, не усталость, а чистейшее, неподдельное, почти физиологическое раздражение. Как если бы его отвлекал назойливый, монотонный звук капающего крана.  И это было невыносимее любой насмешки, любого едкого замечания.  Это было обесчеловечивание. Пиастри мешало. Это одно-единственное слово звенело в ушах Ландо, как набат, как проклятие, преследуя его и днем, и в те минуты перед сном, когда он ворочался на кровати, чувствуя, как холодные простыни высасывают из него остатки тепла.  Он снова и снова, как заезженную пластинку, прокручивал в памяти тот момент: свой неловкий, сиплый, прорывающийся сквозь остатки хрипоты «спасибо», и холодный, безразличный, почти машинный кивок в ответ.  Мешало.  Как сор. Как помеха в его идеально выверенном, стерильном, асептическом мире. Как разбитый телефон, который нужно починить, потому что валяться на дорогом ковре ему не положено. Не потому что тебе он нужен.  А потому что мне он мешает. Благодарность, что робко, сквозь стиснутые зубы и пылающие щеки, прорвалась сквозь его собственную гордость, разбилась об эту стену вдребезги, не оставив после себя даже осколков.  Та самая забота, с которой австралиец не спал всю ночь, вытирая его липкий, соленый пот платком, который потом, наверное, без сожалений выбросил; с которой он сдерживал его судорожную, неконтролируемую дрожь, прижимая к своей груди его горящее, вздрагивающее тело — все это было упаковано, заархивировано под грифом «Чрезвычайная ситуация. Ликвидировано.» и выброшено на свалку памяти, как неловкая, досадная, недостойная упоминания ошибка, которую лучше забыть и никогда не вспоминать. И британец, наконец, с болезненной, обжигающей изнутри ясностью, все понял.  Для Оскара та ночь была не моментом близости, не прорывом, не катарсисом. Это был инцидент. ЧП. Авария. Поломка в отлаженном, безупречном механизме его жизни, которую он, как ответственный, педантичный и дотошный хозяин, был вынужден устранить, засучив рукава и отбросив брезгливость.  А теперь, когда поломка— то есть Ландо — более-менее функционировала, ее следовало игнорировать, держать на максимальной дистанции, дабы она не напоминала о себе и о вынужденном, унизительном для самого австралийца сбое в его безупречной программе. И это осознание, холодное и тяжелое, как глыба льда в желудке, медленно, но верно начинало доводить его до белого каления. Ярость подступала к горлу горячей, соленой волной, подпитываясь каждым новым днем, каждым новым доказательством.  Она накатывала каждый раз, когда он видел эту прямую, негнущуюся спину, каждый раз, когда слышал этот щелчок выключателя, который Оскар нажимал, уходя, словно отсекая Ландо от своей жизни, как отсекают ненужную комнату в квартире.  Он злился на Пиастри — за его черствую, нечеловеческую рациональность, за его высокомерие, за эту чудовищную, почти инопланетную способность выключать чувства, как щелчком выключателя.  Норрис злился на себя — за свою глупую, наивную, по-детски беспомощную надежду, за свою уязвимость, которую он, как последний идиот, позволил увидеть, выставил напоказ, за эту дурацкую, абсурдную потребность в чем-то большем, в каком-то знаке, который теперь обернулся таким унизительным, сокрушительным фиаско. Он чувствовал себя использованным и выброшенным.  Как дорогая, но сломавшаяся игрушка, которую взяли на время в сервисный центр, починили, отполировали до блеска, вложили в нее ресурсы и время, а потом вернули на полку, холодно и четко сообщив: «Ремонт окончен. Гарантия истекла. Больше не ломайтесь и не мешайте работать». Однажды вечером, через неделю после того, как британец окончательно встал на ноги и попытался вернуться к подобию нормальной жизни, чаша его терпения переполнилась и пошла ко дну с оглушительным всплеском ярости.  Австралиец, вернувшись с лекций, пахнущий холодным воздухом и дорогим кофе, молча, как тень, как призрак, прошел к своему столу, даже не кивнув, не издав ни звука, не подняв взгляда.  Ландо сидел на своей кровати, сжимая в руках подушку, от которой все еще, вопреки всем стиркам, упрямо и навязчиво пахло сандалом и бергамотом — его шампунем.  Раньше, в те несколько туманных дней после кризиса, этот запах казался ему странно успокаивающим, знакомым якорем в бушующем море болезни. Теперь же он был ядовитым и насмешливым, как улыбка Чеширского кота, как призрак того, чего не было и никогда не будет. — Пиастри, — сипло, почти рыча, срываясь на хрип, вырвалось у него, прежде чем он успел обдумать последствия, прежде чем мозг успел нажать на тормоза. Оскар медленно, с театральной, демонстративной неспешностью, показывающей, насколько его отвлекли от важного дела, обернулся на стуле.  Его лицо было абсолютно бесстрастным, маской из мрамора, лишь одна, идеально очерченная бровь поползла вверх в немом, вопрошающем, но уже раздраженном вопросе.  Его глаза, холодные и светлые, как лед, уперлись куда-то в область груди Норриса, отказываясь подняться выше. — Телефон, — выдавил британец, сжимая в кармане кулак так, что ногти впились в ладонь до боли. Боль была кстати, она отрезвляла, не давала голосу дрогнуть. — Стекло. Спасибо, что заменил. Он говорил не чтобы поблагодарить. Благодарность сгорела дотла в топке его ярости. Ландо говорил, чтобы ткнуть этим фактом, как раскаленным докрасна шилом, в ледяную, непробиваемую глыбу напротив.  Напомнить.  Ты это сделал. Ты потратил на меня свое время, свои деньги. Ты несешь за меня ответственность, хочешь ты того или нет. Ты не можешь просто сделать вид, что ничего не было, что ты не держал меня всю ночь, словно самое дорогое, что у тебя есть, не шептал мне на ухо, что всё будет в порядке! Ты не можешь просто стереть это! Взгляд Пиастри оставался пустым, как у вычислительной машины, сканирующей незначительный, досадный баг, который вот-вот будет устранен. Он изучал Норриса несколько томительных, унизительных секунд, словно пытаясь классифицировать этот неожиданный, неуместный шум, нарушивший благоговейную тишину его цифрового храма. — Уже говорили, — произнес он наконец, плоским, лишенным всяких эмоций, металлическим тоном, от которого кровь стыла в жилах и по спине бежали мурашки. — Не за что. И с этим, не дав британцу и миллисекунды для ответа, для возражения, для крика, он развернулся обратно к монитору, к своему коду, к своим планам, в которых не было места выздоравливающему соседу с его дурацкими, ненужными эмоциями.  Отключился.  Завершил сеанс связи.  Дверь в его личную, безупречную цифровую крепость захлопнулась с беззвучным, но оглушительным, как удар грома, щелчком. В этот момент Ландо почувствовал, как что-то внутри него — какая-то последняя, тонкая, державшаяся на честном слове нить — с громким, рвущим душу и сердце треском рвется навсегда.  Он вскочил с кровати, сжав кулаки так, что костяшки побелели и заныли. По всему телу пробежала мелкая, яростная, неконтролируемая дрожь, как перед боем.  Глаза застилала багровая пелена.  Ему хотелось закричать, заорать до хрипоты, до срыва связок, швырнуть в эту идеальную, ненавистную спину тяжелую книгу, кружку, стул, да что угодно! Снести этот монитор, разбить его вдребезги! Заставить Оскара обернуться, увидеть его — не как помеху, не как инцидент, не как молчаливую проблему, а как живого, чувствующего человека, которого он только что больно, жестоко и окончательно ранил.  Увидеть всю его кипящую, неуемную боль, его ярость, его унижение, его… его предательскую, дурацкую, невыносимую привязанность, которую теперь рвало на части это ледяное безразличие. Но Норрис лишь стоял, дрожа от немого, беспомощного бешенства, глядя, как спина австралийца остается невозмутимой и прямой, а длинные, точные пальцы продолжают отстукивать свой бесстрастный, отрешенный код, словно ничего и не произошло.  Они снова оказались в окопах своей холодной войны, но на этот раз британец был ранен по-настоящему, не в честном бою, не в словесной перепалке, а в тот краткий, обманчивый миг перемирия, когда он, глупец, опустил свой щит и подставил незащищенное сердце.  И Ландо поклялся себе, сжимая зубы до скрежета, чувствуя, как соленые слезы ярости и обиды подступают к глазам, что больше никогда, никогда не даст этому ледяному, бесчувственному, бессердечному ублюдку увидеть свою слабость. Ни единой трещины. Ни единой слезы. Ни единого намека на то, что ему было больно. Отныне он будет таким же холодным, таким же твердым, таким же безразличным. Он заморозит все внутри себя, и эта война будет длиться вечно.