Это место голодно

      Утром Цзян Чэн чувствовал себя половой тряпкой, которую после мытья выжали до последней капли. Под веки словно насыпали песка, а всё тело ломило от неудобной позы. Гуанъяо тоже выглядел так, будто его пытали всю ночь – бледный и с тёмными синяками под глазами. Разминая виски, он прошёл на кухню, а затем вернулся, чтобы сунуть Цзян Чэну в руки пустое и относительно чистое ведро. – Сходи к колодцу, принеси воды. Я кофе сварю, – его голос звучал сипло, но твёрдо. Цзян Чэн раздражённо проворчал что-то себе под нос, всё ещё пытаясь прийти в себя. Он с трудом разлепил тяжёлые веки и измерил взглядом хрупкую фигуру Цзинь Гуанъяо. Не то, чтобы у него был выбор. Сомнительно, что родственник вообще смог бы вытянуть из колодца полное ведро, не отправившись вслед за ним.       Когда аромат сваренного в походной турке кофе заполнил душную комнату, жизнь потихоньку начала возвращаться в их тела. Горячий, крепкий напиток разогнал остатки оцепенения. Цзян Чэн, сделав глоток, с неохотой пробормотал, глядя в свою кружку: – Ладно.. неплохо. Хорошо, что додумался взять с собой. Цзинь Гуанъяо лишь хмыкнул в ответ. Пока Цзинь Лин, умиротворённый чашкой какао, что-то спокойно рисовал за кухонным столом, они сидели в основной комнате, приглушённо разговаривая. – Может, ну его? – тихо предложил Гуанъяо, нервно перебирая собственный рукав, – Уедем сегодня. Скажем, что не понравилось. Идея была до боли заманчивой. Но Цзян Чэн, человек долга, даже такого дурацкого, поморщился. – Потерпим до завтра. Завтра она как раз вернётся, и мы спокойно, по-человечески, сдадим дом и уедем. Негоже бросать всё просто так. Цзинь Гуанъяо на это лишь тяжело вздохнул, поняв, что спорить бесполезно.       Если племянник без труда мог отыскать себе развлечение, то двое взрослых к обеду уже сходили с ума от скуки. Здесь не было ни связи, ни тем более интернета. На улице как назло пошёл дождь. Цзян Чэн, сидя на полу у кровати, складывал самолётики из старых газет, которые нашёл в стопке у печки и кидал их из комнаты в кухню, прямо под ноги Цзинь Лину. Цзинь Гуанъяо валялся на кровати, накрыв лицо подушкой и, то ли дремал, то ли пытался придушить себя. Вопрос родился в голове сам собой. Цзян Чэну всегда было всё равно, но сейчас, судя по всему, скука делала своё дело. – Вы с Цзысюанем были близки? – спросил он, запуская очередной самолёт. – Мм? – сонно отозвался Цзинь Гуанъяо, не убирая подушки, – А.. нет. Мы почти не общались. Цзинь Цзысюань был покойным отцом Цзинь Лина и братом по отцу для Гуанъяо. Цзян Чэн всегда относился к зятю хорошо. Они были похожи чем-то, да и он уважал выбор любимой сестры. А-Ли и её супруг погибли, когда Цзинь Лину едва исполнился год. Цзян Чэн усыновил племянника быстрее, чем родственники со стороны Цзысюаня успели опомниться. Ваньинь бы скорее вывернулся наизнанку, чем позволил такому распутнику как Цзинь Гуаншань взять опеку над А-Лином. Ну в любом случае своего деда тот видел лишь раз в полгода на каких-то семейных застольях, которые Цзян Чэн, к слову, семейными не считал. Гуаншань внука любил, но Цзян Чэн всё равно не собирался подпускать его ближе положенного. Как ни странно, Цзинь Гуанъяо был единственным, кто интересовался Цзинь Лином, не просто отстёгивая ему деньги, а искренне желая проводить с ним время. В конце концов он добился совместной опеки, и с трёх лет Цзинь Лин жил по полгода с одним дядей и по полгода с другим. По началу это Цзян Чэну совершенно не нравилось, но племянник Гуанъяо любил, поэтому пришлось свыкнуться. – Почему тогда ты так бился, чтобы воспитывать А-Лина вместе? – спросил Цзян Чэн, без интереса разглядывая заголовок на одной из газет. Цзинь Гуанъяо сел на кровати, положив подушку себе на колени. – По-твоему я могу любить ребёнка только если нахожусь в близких отношениях с его отцом? Цзян Чэн не нашёл, что ответить. Он лишь вздохнул и откинулся спиной на кровать. Цзинь Лин на кухне забавно высунул язычок, разрисовывая запущенные ему самолётики. – Цзысюань был единственным из моей семейки, кто относился ко мне.. нормально, – вдруг сказал Цзинь Гуанъяо, – Ну, кроме матери. Но она умерла, когда мне было десять. Отец и мачеха.. они меня ненавидели. А Цзысюань относился отстранённо, но без презрения, – выдав это откровение, Цзинь Гуанъяо снова лег на кровать и перевернулся на живот. – Я.. не знал. Сочувствую, – глухо пробормотал Цзян Чэн. Он и правда очень мало знал о Гуанъяо. Да и не интересовался никогда. Общались они лишь по деловым вопросам, касающимся Цзинь Лина. – Забей, – отозвался родственник, устало укладывая голову на согнутые в локтях руки. Больше об этом они не разговаривали. Кажется, Гуанъяо даже уснул не надолго.       Когда солнце наконец выглянуло из-за туч, подсушивая капли дождя на траве, они выползли на улицу. Солнечные лучи казались блёклыми и неспособными прогнать внутренний холод. Деревня по-прежнему была пустынна. Лишь один раз им повстречался старик, сидевший на завалинке. Он не шевельнулся, не моргнул, лишь проводил их долгим, неподвижным, изучающим взглядом, в котором не было ни капли простого деревенского любопытства. Цзян Чэн инстинктивно сжал руку Цзинь Лина сильнее, чувствуя, как по спине снова пробегают ледяные мурашки. Блуждая без цели, они неожиданно вышли к реке. Цзян Чэн на мгновение оживился. – Смотри, А-Лин, река! – в голосе впервые за долгое время прозвучал энтузиазм, – Как раз можно тебя плавать научить. Позор же – каждый год на море ездишь, а плавать не умеешь. Здесь, на мелководье, самое то. Погода, окончательно разветрившись, и правда стала подходящей. Он уже сделал шаг к воде, как вдруг Цзинь Гуанъяо резко схватил его за руку выше локтя. – Ваньинь, я бы не советовал тут купаться, – его голос был настороженным до предела. Цзян Чэн с недоверием посмотрел на него. – Почему? Тепло же. – Вода стоячая, – отчего-то тихо, ответил Гуанъяо, – Обрати внимание. Она почти не движется. Даже ветер не колышет поверхность. Разве это не странно? Цзян Чэн пожал плечами, пытаясь вырвать руку. – Ну и что? Ветер сегодня слабый. Он снова шагнул было к воде, но на этот раз Цзинь Гуанъяо с неожиданно рванул его назад, заставив споткнуться. И откуда у этого хрупкого на вид человека, столько силы?! – Это река, Ваньинь! – прошипел он, – А у реки всегда есть течение! Окружающий мир, третий класс, включай голову! Цзян Чэн застыл. В любой другой ситуации, ярость на чужие слова вспыхнула бы в нём мгновенно. Но сейчас Гуанъяо действительно был прав. Ваньинь ещё раз глянул на воду. И правда. Она была неподвижна, как зеркало, тёмная и бездонная, отражающая серое небо без единой ряби. Это было неестественно. Мёртво. Он медленно отступил, уводя за собой заинтересовавшегося Цзинь Лина. – Ладно, – буркнул он, – Не надо так не надо. Они пошли прочь от тихой неподвижной воды, унося с собой новую порцию необъяснимого, леденящего страха. Обратная дорога казалась длиннее. Пару раз они возвращались в то же место, но чтобы не пугать племянника, делали вид, что всё в порядке. Цзинь Гуанъяо дёргал его за рукав, как бы намекая "мы снова пришли туда же", а Цзян Чэн на это лишь поджимал губы. Давление тишины и пустоты с каждой минутой становилось всё ощутимее. И вот, когда они наконец вышли на тот самый перекрёсток, из-за угла старого покосившегося сарая, словно призрак, возникла знакомая сгорбленная фигура. Тот самый старик. На этот раз он не просто смотрел на них. Он стоял посреди дороги, преграждая им путь. Они попытались было обойти его, но дед сделал шаг в сторону, снова оказавшись прямо перед ними. Он смерил их недоверчивым изучающим взглядом, будто видел не людей, а инопланетян. – Вы чьи будете? – сиплый голос прозвучал как скрип ржавой петли, – И чавой тут делаете? Цзинь Гуанъяо, мгновенно включив свой самый обаятельный и безобидный режим, вежливо улыбнулся. – Мы отдыхаем, дедушка. Снимаем домик на пару дней у бабушки.. – он сделал лёгкий, неопределенный жест в сторону их жилища. Старик слушал, не перебивая, его морщинистое лицо оставалось неподвижным. Когда Гуанъяо замолчал, старик тяжело, с хрипом вздохнул, словно поднимая непосильную ношу. Он медленно, с безнадёжностью, покачал головой. – Молодые совсем... – прошамкал он. В глазах его не было ни злобы, ни любопытства, а лишь какие-то странное глубокое сочувствие, – Жалко так... И, не сказав больше ни слова, он так же медленно развернулся и поплёлся прочь, продолжая качать головой, будто хоронил кого-то. Его бормотание ещё долго доносилось из-за поворота: «Жалко... эх, молодые.. ещё и с дитём» Они застыли на месте, в полном недоумении. Что, чёрт возьми, это было? Почему их, взрослых мужчин и ребёнка, вдруг стали жалеть, как обречённых на смертную казнь? Цзинь Лин, совершенно не впечатлённый этой странной встречей, увидел пролетевшую мимо бабочку и с весёлым возгласом пустился за ней вприпрыжку по направлению к дому. В этот момент Цзинь Гуанъяо взял Цзян Чэна за локоть, будто боялся потерять его на каком-нибудь очередном повороте. – Мне это всё не нравится, – прошептал он, и его голос дрогнул. Глаза, полные неподдельной тревоги, были прикованы к Цзинь Лину, – Чего это ему нас жалко? Может, и правда домой, а? Пока не поздно. Поехали сейчас? Цзян Чэн почувствовал, как по спине снова пробежал холодок. Эта жалость была страшнее любой угрозы. Но он, всегда ищущий рациональное объяснение, попытался заглушить собственный страх. – Он не понял, наверное, – сказал он, – Глуховат. Подумал, что мы на совсем сюда переехали. Вот и пожалел. Деревня вымирающая, молодых нет... логично. Но собственные слова прозвучали фальшиво даже для него самого. Та жалость была слишком личной, слишком... осведомлённой. Цзинь Гуанъяо цокнул языком, выражая всю гамму своего раздражения и, отпустив его локоть, быстро зашагал вслед за Цзинь Лином.

***

      Вторая ночь оказалась ещё хуже первой. Сознание, отравленное страхом, отказывалось отключаться. Цзинь Лин, вымотанный впечатлениями, уснул почти сразу после ужина, его дыхание было единственным ровным звуком в доме, не считая часов. Они же сидели за кухонным столом, вцепившись в остывшие кружки с кофе, который уже не помогал. Стрелка часов на стене, с противным тиканьем, доползла до трёх ночи. Воздух был густым и липким, насыщенным невысказанным ужасом. Они ждали. Не знали чего, но ждали.. – Больше никогда с тобой никуда не поеду, – внезапно, разрывая гнетущую тишину, проговорил Цзинь Гуанъяо. Его голос был пустым и уставшим. Цзян Чэн невесело усмехнулся, глядя в тёмную поверхность своего кофе. – Ладно, признаю. Это была плохая идея. – Это была откровенно хуевая идея, – ядовито процедил Гуанъяо. Бранные слова от него Цзян Чэн слышал впервые. Больше они не говорили. Напряжение нарастало, сжимая в тиски. И в тот самый момент, когда веки от изнеможения наконец, отказались открываться, и Ваньинь уронил голову на сложенные на столе руки, раздался стук. Не в дверь. В окно. В окно комнаты, где спал Цзинь Лин. Они подскочили как ужаленные, с грохотом опрокинув стулья, и бросились в спальню. Цзян Чэн, дрожащей рукой, отодвинул край шторы. Тревога сжала сердце так сильно, что стало больно. За стеклом, в кромешной тьме, стояла женщина. Вернее, нечто, её напоминающее. Силуэт казался человеческим, но черты были искажены до невозможности. Лицо непропорционально вытянутое, с сероватой, будто восковой кожей. Голова была склонена набок под странным углом, а губы – тонкие и бледные – растянуты в жутковатой, застывшей улыбке. – Вкусненький, – вдруг сказала она. Её голос был скрипучим, как трение веток о стекло. Улыбка стала ещё шире, обнажая неестественно ровные зубы. Цзян Чэн непонимающе нахмурил брови, не в силах осознать увиденное. Может, сказался недосып и стресс, и ему просто глючится? Но Цзинь Гуанъяо тоже видел это. На его лице застыл немой ужас. Женщина ткнула длинным костлявым пальцем в сторону кровати, где спал Цзинь Лин, склонив голову ещё сильнее и почти касаясь плеча собственным ухом. – Вкусненький? – повторила она с любопытством. В груди у Цзян Чэна что-то оборвалось. Ледяной ужас охватил всё его тело. – Блять... – вырвалось у него. Сердце совершило болезненный кульбит, отдаваясь в ушах оглушительным стуком. В этот момент с кровати послышался сонный, но уже напуганный голосок: – Дядя... что это? Женщина резко, по-птичьи, повернула голову к Цзинь Лину. Её улыбка расползлась в широкую, жадную гримасу. – Очень вкусненький? – просипела она и провела по стеклу длинным, грязным ногтем. Раздался противный, скребущий звук. Затем другой. И ещё. Она начала царапать стекло, медленно, методично. Звук сводил с ума. Цзян Чэн рывком задёрнул штору, отрезая их от внешнего мира, но ужасные звуки не прекратились. Цзинь Гуанъяо кинулся к кровати, прижал Цзинь Лина к своей груди, зажимая ему уши ладонями, явно пытаясь оградить племянника от этого кошмара. Но было поздно. Мальчик зашёлся в рыданиях. Его маленькое тело сотрясалось от спазмов. – Я хочу домой! – кричал он, захлёбываясь слезами, – Дядя, мне страшно! Отвезите меня домой! Царапанье смешалось с бормотанием. Женщина за окном несла какую-то несусветную чушь, вкрадчивым, соблазняющим шёпотом, перемежающимся с хихиканьем. Цзян Чэн, чувствуя, как его охватывает паника, сделал шаг вперёд и крикнул как можно громче: – Пошла нахер отсюда! У меня ружьё! Я сейчас выйду, и тебе пиздец! За шторой раздалось противное хихиканье: – Выйдешь? Ну выйди, выйди, милок... Может, ты тоже вкусненький? От этих слов вся храбрость разом покинула Цзян Чэна. Он отступил на шаг, ощущая ледяную слабость в ногах. – Твою мать... – прошептал он побелевшими губами. Земля словно ушла из под ног. У него не было абсолютно никакой опоры. – Ваньинь, – вдруг раздался голос Гуанъяо, – Иди сюда, – позвал он. И Цзян Чэн пошёл. На кровати от обнял Цзинь Лина, прижавшись к нему с другой стороны и словно создавая для него живой барьер. Он заметил, как мелко и часто дрожит Цзинь Гуанъяо, как в его глазах, полных слёз от бессилия, плещется настоящая, животная паника. И тогда Цзян Чэн, сам не зная зачем, протянул руку и положил её на лопатку Яо. Глупая молчаливая попытка утешить. Так они и просидели до самого рассвета, пока противные звуки за окном не прекратились, уступив место первому, бледному лучу солнца, однако не принёсшему никакого облегчения.