Это место голодно

      Под утро, когда за окном посветлело, а жуткие звуки окончательно стихли, Цзинь Лин наконец обессиленно отключился.       Они осторожно отпустили его, уложив на смятую кровать. Всё тело ныло и гудело от долгой неудобной позы, от напряжения, в котором они провели всю ночь.       Цзян Чэн, превозмогая скованность в мышцах, подошёл к окну. Он замер на секунду, собираясь с духом, а затем резко дёрнул штору в сторону. Никого. Во дворе было пусто и тихо, как будто весь пережитый ночной ужас им только привиделся. Но утренний свет безжалостно выхватывал глубокие извилистые царапины на стекле, как молчаливое, неопровержимое доказательство пережитого.       Он не успел опомниться и перевести дух, как Цзинь Гуанъяо вдруг резко схватил его за рукав и потащил на кухню. Прикрыл за собой дверь и оставив лишь узкую щель, чтобы видеть комнату с А-Лином, он обернулся. На его лице отчётливо виднелась такая ярость, что Цзян Чэну на секунду стало страшно. – Прекрасный загородный отдых, да, Ваньинь? – с издёвкой спросил он, – Хотел, чтобы А-Лин увидел что-то, кроме моря? Новых впечатлений хотел? Доволен теперь?! Он сделал шаг вперёд. Глаза его сверкали и всё ещё были влажными от слёз. – Ты ребёнку всю психику свернул, мать твою! – голос Гуанъяо сорвался на крик. Маска отстранённого спокойствия, которую он носил все эти дни, рухнула, обнажив измотанные и издёрганные нервы, – Это всё ты! – он ударил Цзян Чэна ладонью в плечо. Удар был несильным, но тот всё равно пошатнулся, – Ты и твоё дурацкое упрямство! – Гуанъяо начал толкать Цзян Чэна в грудь и плечи ладонями с такой яростью и ненавистью, что тот едва держался на ногах. Останавливать его он, впрочем, не собирался, – Если бы ты послушал меня, и мы уехали вчера, ничего этого бы не было! А теперь что?! – он сжал руки в кулаки и снова ударил его в грудь. Цзян Чэн поморщился, – Что теперь, я спрашиваю?! – крик Цзинь Гуанъяо превратился в рыдающий шёпот, – Что за пиздец тут происходит... Я домой хочу... Отвези меня.. отвези нас домой, Цзян Ваньинь! Последний удар вышел слабым и обессиленным. Цзинь Гуанъяо вдруг ткнулся лбом в грудь Цзян Чэна, сжимая его плечи и разрыдался тихо горько, сотрясаясь всем телом. Цзян Чэн стоял, опустив голову, и молча пережидая эту бурю. Он принимал каждое слово. Он знал, что Гуанъяо прав. Это была его вина. Его упрямство, его желание сделать «как лучше», завело их сюда. Он медленно поднял руки и положил их на спину Яо. Сначала просто коснулся, а потом притянул его крепче, неловко прижав к себе. – Прости меня... – тихо-тихо, еле слышно, прошептал Ваньинь прямо в его волосы.       Через пару часов Цзинь Лин проснулся с заплаканным лицом и сразу же, почти в панике, начал расспрашивать: – Дядя, что это было? Кто эта тётенька за окном? Почему она так смотрела? Цзян Чэн открыл было рот, чтобы что-то ответить, но Цзинь Гуанъяо перебил его: – Какая тётенька, А-Лин? Мне кажется, тебе просто кошмар приснился от вчерашних впечатлений. Мы с Цзян Чэном ничего не видели и не слышали, правда, Ваньинь? – он бросил на Цзян Чэна быстрый, умоляющий взгляд. Тот, сжав кулаки, с трудом выдавил: – Да... наверное, приснилось. Сейчас действительно лучше было соврать. Со скрипом, но Цзинь Лин поверил. Детское доверие к взрослым, особенно к любимым дядям, всё ещё было сильнее страха. Пока мальчик ушёл к столу расставлять тарелки для завтрака, Цзинь Гуанъяо, косясь в его сторону, прошипел: – Поехали домой. Прямо сейчас. Цзян Чэн молча кивнул. Старушка должна была вернуться уже сегодня. Ничего страшного, если вместо гостей она застанет свой пустой дом. Они за всё заплатили. Подумаешь, решили уехать раньше.       После быстрого завтрака они бросили вещи в багажник, не оглядываясь на проклятый дом. Как ни странно, Цзинь Лин не задавал вопросов вообще. По всей видимости он, хоть и поверил в то, что женщина за окном была лишь его кошмаром, окончательно тревогу не отпустил. Машина завелась с первого раза, и они уже выдохнули с облегчением, но, когда начали подъезжать к концу деревни, Цзинь Гуанъяо вдруг спросил, всматриваясь вдаль: – Ваньинь, это что за херня? – Что? – удивился тот. А потом понял. Они стояли на въезде в деревню. Тот самый покосившийся указатель, та самая покинутая ферма. – Бля.. – выругался Цзян Чэн, – Так, спокойно. Просто повороты перепутал. Сейчас, – он словно пытался успокоить самого себя.       Но каждый поворот, каждая, казалось бы, верная дорога неизбежно выводила их к тому же месту.                    Маленький А-Лин на заднем сиденье уже начал хныкать, ничего не понимая, но подозревая неладное. Цзинь Гуанъяо пытался его успокоить ровным голосом, но самого его трясло, как в лихорадке. В конце концов он не выдержал: – Пусти меня за руль. Цзян Чэн сначала взбунтовался: – С чего это? Это моя машина! – Пусти, говорю! Может, у тебя что-то не так с ориентирами в голове? Ты двое суток подряд не спал! Они поругались, коротко и яростно, выплёскивая накопившееся отчаяние. В конечном итоге Цзян Чэн, стиснув зубы, уступил. Но от этого ничего не поменялось. Дорога упорно закручивалась в петлю, возвращая их обратно. Так они проездили до вечера. Цзинь Лин уже плакал, что хочет есть и спать, а Цзян Чэна и самого клонило в сон от усталости и безысходности. Цзинь Гуанъяо, до бела сжимая пальцами руль, нервно спросил: – И что делать..? Цзян Чэн, глядя на потёртый указатель, ответил: – Езжай к дому. Может, мы правда не тем путём поехали... Спросим у старушки. Она наверняка вернулась. Цзинь Гуанъяо молча кивнул, разворачивая машину.       Но в домике старушки не оказалось. Лишь та же давящая тишина и крошки на столе, напоминающие об их спешном завтраке. – И где она?! – бросая сумку в угол, срывающимся голосом спросил Цзинь Гуанъяо. Цзян Чэн нервно передёрнул плечами, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Гуанъяо, снова на грани истерики, схватил его за рукав. – Скажи, что ты просто перепутал дни! Скажи, что она приедет завтра, и всё будет нормально! Но Цзян Чэн был уверен – дни он не перепутал.       Разбитые и опустошённые, они успокоили и накормили Цзинь Лина, а позже уложили его спать, на всякий случай вложив ему в уши беруши. Сами спать не планировали, заняв позицию охраны сна племянника. Как обычно, сели за кухонным столом, открыв дверь в комнату, чтобы видеть его. Напряжённое молчание висело в воздухе, как перед грозой. Цзян Чэн хотел что-то сказать – извиниться, предложить решение (которого не было), успокоить, но слова застревали в горле. Он действительно всех подвёл. Цзинь Гуанъяо вдруг заговорил, не глядя на него: – Знаешь... последний раз я чувствовал себя так паршиво, когда учился в школе. Цзян Чэн невесело усмехнулся: – Сравнить какую-то паранормальщину со школой, это, конечно, сильно. Гуанъяо шутку не оценил. – Сейчас я как будто попал в ад. И школа была для меня адом, – голос его был сухим, безжизненным, – Дело не в учёбе. Просто... со мной в классе был один человек... Он издевался надо мной с самого первого дня и до выпуска. Издевался не в смысле дразнил или толкал... Буквально издевался. Выливал на голову вёдра с грязной водой, бил, пинал ногами, ломал мои вещи и придумывал разные... способы помучить меня. Он говорил это всё, глядя в стену, а голос его предательски дрожал. Цзян Чэн замер. Впервые он увидел в Цзинь Гуанъяо не прагматика с каменным спокойствием и таким же каменным сердцем, а сломленного человека с глубокими ранами на душе, которые, казалось, уже никогда не заживут. За вечной улыбкой он прятал эту боль, и теперь Цзян Чэн наконец это заметил. – Мне.. жаль.. – честно сказал он. Цзинь Гуанъяо невесело улыбнулся. – Как-то раз он даже затащил меня на крышу и шутил, что столкнёт, – продолжил он, и его пальцы судорожно сжали край скатерти, – Ему было смешно, а я чуть не умер со страха. Мне.. было двенадцать , кажется. И всем было плевать. Одноклассникам, учителям. А всё потому, что моя мать была проституткой. Только из-за этого. Даже после её смерти они не успокоились. В его голосе была такая горечь и надлом, что у Цзян Чэна больно сжалось в груди. Он медленно протянул руку и положил её сверху на холодную, дрожащую руку Цзинь Гуанъяо, словно это могло что-то изменить. Словно это можно исправить его прошлое. – Я... даже пытался покончить с собой как-то из-за него. Не получилось, – он вдруг закатал рукав своей блузки, демонстрируя белый длинный шрам. Цзян Чэн не нашёл слов для ответа. Любые слова сейчас звучали бы глупо. Поэтому он лишь чуть сильнее сжал чужую руку. Цзинь Гуанъяо вдруг глубоко вздохнул и медленно попытался высвободить руку. – Так, ладно... прости. Накрыло что-то. Я не должен был на тебя вываливать это всё. – Всё в порядке, – отозвался Цзян Чэн, удерживая его запястье на месте, – Если есть ещё что-то, расскажи. Но Гуанъяо ничего не ответил. Какое-то время они сидели молча. Цзян Чэн не отпускал его руку, а Яо больше не пытался забрать её. А потом Ваньинь вдруг сказал: – Иди поспи. Тебе нужно отдохнуть. Я послежу. Цзинь Гуанъяо поднял на него уставшие, но удивлённые глаза: – А ты? – А я днём. Будем спать по очереди. Через какое-то время, после недолгого сопротивления, Гуанъяо согласился и ушёл в комнату, пристроившись на краю кровати рядом с Цзинь Лином. А Цзян Чэн остался сидеть в тишине, обдумывая и переваривая услышанное. Тяжесть чужой боли камнем лежала на груди.