Это место голодно

      Ночь тянулась мучительно долго. Цзян Чэн сидел в тишине, уставившись в стену, и в его голове бесконечным эхом звучали слова Цзинь Гуанъяо. «Выливал на голову ведра с грязной водой... Затащил на крышу... Пытался покончить с собой...»       Он не понимал. Он просто не мог уложить в голове, как один человек может быть настолько жесток к другому. Его собственная ярость всегда была горячей, взрывной, но направленной на тех, кто этого заслуживал. Никогда не к беззащитным людям, которые не сделали ему ничего плохого. Такое холодное, методичное, ежедневное унижение... Это было за гранью его понимания. Вопросы крутились в голове, не находя ответов, пока за окном не начал бледнеть горизонт.       Он уже почти сдался, проваливаясь в тяжёлый, беспокойный сон, положив голову на сложенные на столе руки, когда чьё-то прикосновение к плечу заставило его вздрогнуть. Цзян Чэн поднял голову, с трудом фокусируя затуманенный взгляд. Перед ним стоял Цзинь Гуанъяо. Когда он успел появиться? Цзян Чэн не помнил. На кухне уже сидел А-Лин, сонно ковыряющий ложкой в тарелке с кашей. – Иди спать, – тихо сказал Яо, его голос был хриплым от недосыпа, но твёрдым, – Я поспал немного, теперь твоя очередь. Цзян Чэн не стал спорить. Он доплёлся до кровати и рухнул на неё, как подкошенный. Сон был беспокойным, полным обрывков кошмаров и давящего ощущения ловушки, но в их новых реалиях это было лучше, чем ничего.       Проснулся он уже ближе к обеду. Голова раскалывалась, всё тело ломило, словно он скрутился в немыслимую позу и проспал так несколько часов. Стон предательски вырвался наружу, когда он поднялся с кровати.       Выйдя на кухню, Ваньинь застыл в дверях. За столом сидели Цзинь Лин и Цзинь Гуанъяо. Они не ели и не разговаривали. Они рисовали. Гелиевыми цветными ручками они разрисовывали друг другу руки. На предплечье Цзинь Гуанъяо красовался маленький, неуклюжий, но узнаваемый котик, судя по всему, работа А-Лина. – Вы чего делаете? – хрипло спросил Цзян Чэн, протирая глаза. Цзинь Гуанъяо поднял на него взгляд. Его лицо было бледным, под глазами залегли тёмные тени, но уголки губ дрогнули в слабой, усталой улыбке. – Рисуем друг другу татуировки, чтобы не сойти с ума, – ответил он, показывая руку с разукрашенным котиком, – Присоединяйся. Цзян Чэн, недолго думая, кивнул и опустился на свободный стул. Так начался их странный, отчаянный ритуал. Они передавали друг другу ручки и по очереди подставляли руки, становясь живыми холстами. Цзинь Лин с воодушевлением изображал на руке Цзян Чэна нечто, отдалённо напоминающее за́мок. Потом очередь дошла до Цзинь Гуанъяо. Он осторожно взял его руку, чтобы зафиксировать её на столе. Пальцы его были удивительно мягкими и тёплыми. Он наклонился, и его чёлка упала на лоб, скрывая выражение лица. Он сосредоточенно водил стержнем ручки по коже Цзян Чэна, выводя замысловатый, тонкий узор. Цзян Чэн смотрел на его склонённую голову, на эти длинные ресницы, и вдруг обнаружил, что его сердце начало биться чаще и громче, отчётливо стуча где-то в горле. Отчего? От страха? От недосыпа? Или от этих мягких, осторожных пальцев, так бережно придерживающих его руку, от этого неожиданного хрупкого интимного момента посреди происходящего кошмара? Он почти не дышал, боясь пошевелиться и разрушить этот момент. Когда последний завиток был выведен на запястье Цзян Чэна, в кухне на секунду воцарилась почти мирная тишина, нарушаемая лишь поскрипыванием стула Цзинь Лина. Цзинь Гуанъяо откручивал колпачок красной ручки, и вдруг его пальцы замерли. Он нахмурился, глядя в пустоту. – Продукты... у нас закончились, – тихо произнёс он, будто констатируя смертный приговор, – Нужно в магазин. Цзян Чэн тяжело вздохнул, сжимая разукрашенную руку в кулак. Выходить на улицу, под пристальные взгляды пустых окон, совершенно не хотелось. Но выбора не было. Им всё ещё нужно было что-то есть. В груди слабо теплилась надежда на то, что старушка вернётся и они смогут найти дорогу в город...       По пути им снова встретился тот старик. Он сидел на завалинке своего покосившегося дома и снова смотрел на них. Не с любопытством, а с таким бесконечным глубинным сочувствием, от которого становилось физически холодно. – Ну что, видели? – сипло спросил старик. Они молча, почти синхронно, кивнули. Прекрасно понимая, о каком «видели» идёт речь. Цзинь Лин удивлённо глянул на обоих родственников по-очереди, но ничего не сказал. – Ох... – старик покачал головой, и в его глазах читалась искренняя боль,– Ещё и с ребёнком... Жалко-то как... Это место голодно. И он, не сказав больше ни слова, развернулся и ушёл в свой дом, оставив их с тяжёлым, липким осадком на душе и ледяным ужасом от последней фразы. – Что это за деревня такая? – сквозь зубы процедил Цзян Чэн, ускоряя шаг, – Почему они все не уезжают отсюда? Цзинь Гуанъяо пожал плечами, косясь на запертые ставни. – Может, не могут. Так же, как и мы. – Но старуха-то смогла! – возразил Цзян Чэн. – Я не знаю, Ваньинь, – сдавленно прошептал Яо, – Я уже вообще ничего не понимаю. В магазине было так же пусто и безжизненно. Та же продавщица-«сторожевой пёс» молча указала им на скудные полки. Они набрали еды, не глядя, и поспешили уйти. На обратном пути дед снова вышел им навстречу, словно поджидал. Такое навязчивое внимание постепенно начинало раздражать. – Заходите ко мне, – негромко позвал он, – Поговорить надо. Цзинь Гуанъяо тут же насторожился: – Нет, спасибо, мы спешим. – Да не бойтесь вы, – старик махнул рукой, и в его голосе была лишь глухая усталость, – Я такой же, как вы, когда-то был. Занесло сюда не по своей воле. У меня даже сын был... такой же, как ваш малец. Это «был» прозвучало зловещее, чем любой ночной стук. Воздух вокруг словно сгустился. Цзинь Гуанъяо замер, потом тихо озвучил свою догадку: – И... что-то случилось? Старик посмотрел куда-то в сторону леса, и его лицо оставалось абсолютно спокойным, будто он рассказывал о вчерашней погоде. – Сожрали, – просто сказал он. Цзинь Лин, услышав это, с тихим всхлипом отшатнулся и вжался в ногу Цзян Чэна. Тот сжал его руку так, что кости затрещали. – А-Лин, всё хорошо, – тут же, на автомате, сказал Цзинь Гуанъяо, но его голос неестественно задрожал, – Дедушка просто так... шутит. Плохо шутит. Но племянник, широко раскрыв глаза, смотрел на старика с неподдельным ужасом. Шуткой это не было, и он это прекрасно понимал. В итоге, поддавшись какому-то необъяснимому порыву или отчаянию, они согласились зайти. Дед дал им немного домашних продуктов – несколько яиц, бутылку парного молока. Параллельно он монотонно, как заученную мантру, объяснял: – В принципе, жить можно. Днём-то всё спокойно. Они по ночам ходют, но дома защищены. Главное не выходить, не реагировать и... в глаза не смотреть. Ни в коем случае. От того, с каким леденящим, привычным спокойствием он это говорил, по спине Цзян Чэна забегали ледяные мурашки. Затем старик полез в старый буфет и вытащил оттуда старую бутылку коньяка. Он протянул её Цзинь Гуанъяо с таким видом, словно отрывал от сердца кусок. – На, держи. Яо помотал головой, отстраняясь. – Не пьём, спасибо. – Для храбрости, – настаивал дед, – Понадобится. Поверь старому. Цзян Чэн и Цзинь Гуанъяо переглянулись. Скрипя зубами, второй взял бутылку. Она была тяжёлой, холодной. – Спасибо, – буркнул Цзян Чэн. Они поплелись прочь, унося с собой не только еду, но и новую порцию леденящего душу ужаса и бутылку коньяка – мрачный сувенир из ада, который, как они боялись, действительно мог скоро понадобиться.

***

      Ночью они снова спали по-очереди, а утром, когда на возвращение старушки не было и намёка, опять попытались уехать, но так же снова и снова оказывались в одном и том же месте. Цзинь Лин уже окончательно догадался, что что-то здесь нечисто, хоть и до последнего верил любимым дядям. Цзян Чэн чувствовал неподъёмный груз вины на груди. Это всё из-за него. Из-за его дурацкой идеи отдохнуть в новом месте. Если бы Цзинь Гуанъяо после очередного дня снова кинулся на него в истерике и полил трёхэтажным отборным матом, Цзян Чэн бы всё принял. Но Яо не кидался на него. Он просто ходил поникший и разбитый. И это было ещё хуже.

***

      Постепенно они научились жить в новых условиях. Говорят, человеческая психика быстро приспосабливается, если ситуацию нельзя изменить. Наверное, это было правдой. По началу они выходили на улицу только за продуктами, но затем в жизни появилось место обычным прогулкам. Старик сказал, что днём всё спокойно, а значит, им было нечего бояться.       Спали так же – по-очереди, а однажды днём Гуанъяо уснул у него на груди. Пришёл проверить – как потом сказал – всё ли в порядке, послушать сердце (в последнее время у него появилась новая параноидальная привычка) да так и отключился, приложившись ухом к чужой груди. Цзян Чэн не стал его будить и в полудрёме перебирал пряди его волос. По ночам так же слышались скрипы и стуки, но они перестали на это реагировать. Цзинь Лин периодически плакал, что хочет домой, но Гуанъяо поразительным образом успокаивал его довольно быстро. Так пошло полторы недели. В один из дней, когда племянник читал какую-то книгу в комнате, Яо вдруг проговорил: – Нам нужно найти, где помыться. Ну серьёзно. Если мы здесь на долго, я просто умру. Чувствую себя мухой, искупавшейся в говне. Цзян Чэн тихо фыркнул. – У старухи вроде баня есть? – сказал он. Проблема оказалась в том, что оба городских жителя не имели ни малейшего понятия, как эту баню растопить. После недолгого спора, они, стиснув зубы, отправились за помощью к тому самому старику. Тот, выслушав их, лишь хмыкнул и, взяв охапку дров, молча показал, что к чему. Мыться пришлось всем вместе – из соображений экономии времени, воды и дров, а также чтобы не оставлять Цзинь Лина одного. Цзян Чэн, поливая из ковшика намыленную спину племянника, отчаянно старался не смотреть в сторону раздетого Гуанъяо, и чувствовал, как у него горят щёки. Глупое, иррациональное смущение, будто он снова стал подростком. Возвращались домой уже, когда солнце начало медленно клониться к закату. Цзинь Гуанъяо, закутавшись в старушкин выцветший халат, тут же нырнул в комнату, чтобы переодеться. Цзян Чэн, проходя мимо, застыл на пороге, как заворожённый. Он не мог ни отвернуться, ни войти. Взгляд его выхватил деталь на обнажённом боку Яо, чуть выше ребра – странный, неровный след. Не царапина, не шрам, а именно след, будто от ожога. Чёткий, уродливый. В этот момент Цзинь Гуанъяо натянул футболку и заметил его. Слегка нахмурившись, он спросил: – Что такое? Цзян Чэн, не говоря ни слова, вошёл в комнату. Он подошёл вплотную, и, прежде чем Яо успел среагировать, поднял край его футболки. Тот вздрогнул от неожиданности. – Что это? – Цзян Чэн ткнул пальцем в тот самый след. Цзинь Гуанъяо сначала не понял, о чём речь, а затем посмотрел вниз и... потупился. С губ сорвался тяжёлый вздох. – Да это... со школы. Сигареты тушили, – сказал он, делая голос как можно непринуждённее. Цзян Чэн опешил. Мозг отказывался складывать слова в осмысленную картину. – В каком смысле «тушили»? Кто? Зачем? Цзинь Гуанъяо пожал плечами, одёргивая футболку, словно пытаясь скрыть след. Его голос стал тихим и плоским. – Тот одноклассник. Не Минцзюэ. Ему было скучно. Вот. Просто. «Ему было скучно». Эти три слова обрушились на Цзян Чэна с такой силой, что у него потемнело в глазах. Злость – горячая слепая яростная – окатила его с головой. Он никогда в глаза не видел одноклассника Гуанъяо, но уже ненавидел его самой яростной ненавистью. Цзинь Гуанъяо, словно почувствовав эту бурю, молча отошёл к окну и отвернулся, скрестив руки на груди в защитном жесте. Цзян Чэн стоял несколько секунд, сжимая и разжимая кулаки. Потом, нерешительно, он подошёл к Яо сзади и неловко, почти по-детски, положил руку на его плечо. Он не знал, что сказать. Никакие слова не могли бы стереть этот шрам. Яо сначала напрягся под его прикосновением, а затем медленно выдохнул, и плечи его немного опустились. Так они и простояли у окна, в тишине, около получаса. Один, глядя в пустоту за стеклом, другой, чувствуя ладонью тёплую ткань футболки и уродливую память о жестокости под ней.