Это место голодно

      Ночь опустилась над деревней, густая и непроглядная, словно сажа. Цзинь Лина уложили спать, предварительно убедившись, что беруши плотно сидят в его маленьких ушках. – Дядя, а мы когда уже поедем домой? – спросил он, уткнувшись лицом в подушку. – Скоро, солнышко, – Цзинь Гуанъяо провёл рукой по его ещё влажным волосам. Голос его был удивительно нежным и твёрдым, – Осталось совсем чуть-чуть потерпеть. Спи. Когда мальчик наконец заснул, тягостное ожидание снова сжало горло двум взрослым. И снова, ровно как в прошлые ночи, послышался скрип. На этот раз не царапанье, а будто кто-то водил пальцами по наружной раме окна, пробуя её на прочность. Они научились не реагировать, но внутри всё по-прежнему сжималось от леденящего ужаса. Когда часы показывали уже глубоко за полночь, Цзинь Гуанъяо беззвучно поднялся, подошёл шкафчику и достал ту самую бутылку коньяка. – Может... выпьем? – тихо предложил он. Цзян Чэн, недолго думая, кивнул. Пили прямо из бутылки , передавая её друг другу. Алкоголь жёг горло, но следом по мышцам разливалось тепло. Цзян Чэн, сам не понимая, что делает, принялся разглядывать лицо Цзинь Гуанъяо в тусклом свете керосиновой лампы. Утончённые черты, усталый взгляд медовых глаз, разрез бровей, чуть приоткрытые губы... В этом хаосе безумия и отчаяния Яо был единственным островком чего-то знакомого, почти нормального. Затем Цзинь Гуанъяо вдруг поднял голову и глядя в чужие глаза, произнёс: – Ты умеешь медленный вальс танцевать? Цзян Чэн моргнул, поняв не сразу: – Что? – Вальс, – пояснил Яо, не отводя глаз, – На выпускном все танцевали. Цзян Чэн пожал плечами. – Умел когда-то... Но я школу десять лет назад закончил. Уже ничего не помню. – А я до сих пор помню, – тихо сказал Цзинь Гуанъяо, – Я выучил танец... но никто не стал со мной танцевать. Тот... одноклассник подговорил весь класс. В итоге на выпускном я стоял в стороне. А танец запомнил. Будто надеялся, что кто-то когда-нибудь захочет разделить со мной его, – грустно усмехнулся он. Цзян Чэн задумался. Мысли были затуманены алкоголем, но не настолько, чтобы не понимать горечи в этих словах. В школе он ненавидел вальс. Он казался ему скучнейшим занятием на планете. А кто-то наоборот жаждал этого всем сердцем, но не получил... Ваньинь молча встал и протянул Цзинь Гуанъяо руку. Тот не сразу понял. Затем до него дошло, и на его усталом лице появилась слабая, дрожащая улыбка. – Серьёзно? – не веря, тихо рассмеялся он. – Как никогда, – отозвался Цзян Чэн, для верности заводя вторую руку за спину, как и подобает. Еле сдерживая беззлобный смех, Цзинь Гуанъяо протянул свою руку в ответ, сжал пальцы Цзян Чэна и поднялся. Вторая изящная рука легла Ваньиню на плечо. Чувствуя себя нелепо и краснея до корней волос, Цзян Чэн положил руку Яо на талию, про себя отметив, какая же она тонкая. Они не танцевали. Они просто покачивались на месте, медленно переступая с ноги на ногу. Весь внешний кошмарный мир перестал существовать. – Мы сошли с ума, да? – тихо хмыкнул Цзинь Гуанъяо, и его горячее дыхание обожгло скулу Цзян Чэна. По спине побежали мурашки. Впервые за долгое время не от страха. Он лишь крепче притянул Яо к себе, почти полностью обняв, и прошептал в ответ: – Определённо. Они продолжали медленно покачиваться, словно в полусне, в полубреду. Затем Цзинь Гуанъяо провёл кончиком носа по его скуле, а потом приоткрытыми тёплыми губами по мочке уха. У Цзян Чэна подкосились колени. Он закрыл глаза, позволив алкоголю и отчаянию окончательно помутить рассудок. На ощупь он нашёл губы Гуанъяо. Тот ответил немедленно, без малейшей задержки. Поцелуй вышел неумелым, лишённым всякого изящества, будто они были школьниками, впервые пробующими, как это делается. В нём не было ни страсти ни романтики. Это было простое, понятное всем действие, отчаянная попытка создать иллюзию нормальности, хоть на мгновение сделать вид, что всё в порядке. Через какое-то время Цзян Чэн почувствовал на своей щеке что-то влажное и солёное. Прошла секунда, прежде чем до него дошло – это слёзы. Он не знал, что делать с этой тихой истерикой, с этой болью, которая была глубже и страшнее, чем любая внешняя угроза. Инстинктивно, почти не думая, Ваньинь начал медленно водить ладонью по его спине, ощущая под тонкой тканью рубашки напряжение каждой мышцы. – Тише, – прошептал Цзян Чэн, и его собственный голос прозвучал непривычно мягко, – Всё будет хорошо. Я обещаю. Я вытащу нас отсюда. Обязательно. Это были пустые слова, заведомо ложные, и они оба это понимали, но произнести их было необходимо. Они были якорем, единственной соломинкой, за которую можно было ухватиться, чтобы окончательно не сойти с ума. Цзинь Гуанъяо устало всхлипнул, уткнувшись лицом в плечо Ваньиня и цепляясь за его футболку, как тонущий цепляется за спасателя. И тут в дверь забарабанили. Дерево затрещало под ударами. Цзинь Гуанъяо вздрогнул всем телом, как от удара током, и инстинктивно рванулся назад, пытаясь вырваться из объятий. Но Цзян Чэн не отпустил. Напротив, он крепче прижал его к себе, одной рукой продолжая гладить по спине, а другой прижимая его голову к своему плечу, чтобы тот не мог повернуться к двери. – Нет, – твёрдо сказал Цзян Чэн. Он смотрел поверх головы Яо на трясущуюся от ударов дверь, и его собственное сердце бешено колотилось в груди, – Не обращай внимания. Сделай вид, что ничего не слышишь. Они не войдут. Ты знаешь. Цзинь Гуанъяо замер, его дыхание, прерывистое и горячее, обжигало шею Цзян Чэна. Удары в дверь нарастали, к ним присоединился какой-то нечленораздельный, хриплый крик. Но он послушался. Он не пытался больше отстраниться. Он просто закрыл глаза и глубже вжался в объятия, доверившись. Так они и стояли в центре бури, под аккомпанемент безумного стука и собственного бешеного сердца, держась друг за друга, как за единственную реальность в этом распадающемся на части мире. Цзян Чэн гладил его по спине, беззвучно шепча те же пустые, но такие необходимые утешения, а Яо, дрожа, слушал только его голос, отсекая всё остальное. Когда дверь окончательно перестала трястись, а в доме снова повисла гнетущая тишина, они всё ещё стояли, прижавшись друг к другу. Дрожь в теле Цзинь Гуанъяо понемногу утихла, сменившись ледяной скованностью. – Всё, – тихо выдохнул он. Голос его звучал безжизненно, – Я больше не могу. Я.. я устал, Ваньинь.. – он вырвался из объятий и, пошатываясь, поплёлся в сторону комнаты. Цзян Чэн вздохнул и молча побрёл за ним. Цзинь Гуанъяо устроился на краю кровати, рядом с мирно посапывающим Цзинь Лином. Ваньинь устроился рядом на полу, взяв в руку прохладные пальцы Яо. – Мы выберемся отсюда, – снова повторил он как мантру, – Ты мне веришь? – собственные слова прозвучали глупо и надломлено. Цзинь Гуанъяо горько усмехнулся. – Знаешь, Цзян Чэн, я много лгал в своей жизни, но... Сейчас не хочу. Нет, я тебе не верю. Прости. Ты говорил, что всё будет нормально, когда мы ехали сюда. И я доверился, хотя мне уже тогда было неспокойно. И вот, мы здесь, – он вздохнул и, забрав свою руку, положил её под щёку. Видно, наволочка на подушке была слишком жёсткой для его кожи, – Поэтому, нет. Я тебе не верю, – снова повторил Цзинь Гуанъяо и тут же вырубился, словно все силы разом покинули его. А Цзян Чэн так и остался сидеть на холодном полу, не в силах пошевелиться. Сказанные только что слова каменным грузом упали на плечи. Он и так знал, что виноват во всём, знал, что у Яо есть полное право ненавидеть его за это, но.. «Я тебе не верю» – слова, произнесённые спокойным шёпотом, ударили больнее, чем любой крик или упрёк. Он не верит. Просто не верит. Всё. Цзинь Лин, такой маленький ребёнок, который был втянут во весь этот кошмар по его, Цзян Чэна, вине, пока что доверял и надеялся, что он выберутся, но всему есть предел, и долго ли племянник будет ему верить – неизвестно. Изначально Ваньинь вовсе не звал Цзинь Гуанъяо с собой и, технически, он не был виноват в том, что тот поехал и теперь был полностью сломлен, но.. Но в груди всё равно было невыносимо больно, а груз на плечах ничуть не ослабевал. В глазах защипало и он закусил губу, чтобы позорно не разрыдаться. Но сил на борьбу со слёзами не осталось. Цзян Чэн ткнулся лбом в край кровати и позволил тихим бессильным рыданиям вырваться наружу. По хорошему, нужно было бы уйти на кухню, чтобы не тревожить сон Гуанъяо, но сейчас он не смог бы даже ползти. Всё тело словно сковало железными цепями. Кровать вдруг скрипнула, но Ваньинь не обратил на это внимание. А затем он почувствовал на своих волосах что-то прохладное и мягкое. Только спустя пару секунд до Цзян Чэна дошло... Цзинь Гуанъяо ничего не сказал. Он не стал его утешать или гладить по голове как разбившего коленки ребёнка, он лишь положил руку ему на голову, почти инстинктивно, всё ещё находясь в полусне, но этого оказалось достаточно. Этого единственного жалкого жеста хватило, чтобы дать Цзян Чэну новый стимул. Стимул не сдаваться и не отпускать руки.