Милая Сталь

      Город перед рассветом походил на болото, исходящее миазмами выхлопных газов. Солнце не взошло — просто завалилось на небосклон, сбросив вниз лужи жидкой латуни. Кварталы, ночью кишевшие тараканами-преступниками, затихли, словно кто-то сунул в них глушитель. Это была тишина после перестрелки, тишина перед похоронами... Или после них.       Ниночка Долохова сидела на диване, поджав под себя ноги. Трупы уже осмотрели, отфотографировали, запаковали и увезли куда-то, остались лишь следы крови да желчи на полу. На фоне окружающего раздрая Нина, обряженная все в то же беленькое платье, выглядела так, словно только что вышла из церкви. Из жалости кто-то накинул на нее безразмерную полицейскую куртку и сунул в руку бутылку содовой. На подъездной аллее стояли три служебные "Шевроле" и легковесный Додж, принадлежавший Ренни Бойду. Копы толпились, как падальщики у туши, многие зевали. Тяжело, наверное, нести службу, когда все твое начальство — коррумпированные ублюдки.       Заправляли двое. Первый — высокий негр с фиолетовыми тенями под глазами, в старом потрепанном пиджаке, нервно покуривающий в окно. Майк Харриган, вот как его звали. Он вошел в дом одним из первых и принялся рыскать по нему, как собака. Очевидно, этот детектив кое-что знал про Хищника и догадывался, что он здесь побывал. Он не верил ни паленым отчетам, ни россказням про "демона, забирающего демонов", ни показаниям Ниночки.       Второй был белым, с гладко зализанными волосами и крепко сжатыми губами — агент Ренни из ФБР, дрессированный угорь в галстуке. Он не хотел быть здесь, это чувствовалось. Хотел быть в Вашингтоне, гладеньком и цивильном, где по ночам не палят и не наваливают трупов тут и там. Периодически они с Харриганом зацеплялись языками, порыкивали друг на друга; слушая эти распри, Ниночка раздумывала о том, можно ли обернуть их в свою пользу.       — Так, еще раз, — медленно сказал Харриган. Голос низкий и хриплый, как у всякого человека, который слишком много курит и мало спит. — Говоришь, здесь побывали Скорпионы. Ты абсолютно в этом уверена?       — Да, — она усиленно заморгала, будто вот-вот раплачется. — Карлос Агуэро, так его зовут. Он приходил несколько дней назад, они с папой сильно поссорились. И вот сегодня пришел с бандой...       — И ты была в своей комнате, когда все началось.       — Да, я спала. Когда внизу начали стрелять, испугалась и спустилась на лестницу. Как увидела мистера Агуэро, забежала обратно и больше не высовывалась.       Она излагала свой рассказ уже в третий раз, но с неменьшим волнением. Бедолаги, пережившие некие жуткие события, больше всего любят пересказывать их снова и снова, словно надеясь перебросить эту тяжесть на слушателя — об этом она знала не понаслышке. Харриган, впрочем, на подачу не купился.       — А ты храбрая, Нина Долохова. Не испугалась выстрелов.       — Я была сонная, сэр. Не сразу поняла, что к чему.       Детектив все чаще кивал, но мыслями явно был далеко. Он не верил ей, это было совершенно очевидно, но и опровергнуть ее слова не мог. Ниночка решила не расставаться со своей услужливой маской раньше времени и беспрестанно улыбалась, надеясь растопить суровое коповское сердце.       — Не могу понять, что это за хрень, — подал голос один из полицейских, перепрыгивая через разводы, которые Хищник оставил на паркете. — Вот это, зеленое...       — Краска, наверное, — неуверенно ответила Ниночка. — Папа иногда рисует.       — Рисует, — повторил Харриган с издевкой. — Значит, твой отец был художником?       — Он был… многогранной личностью.       — Мы все здесь обшарили, не видели никаких картин. Уоллс, возьми образец, отправим на исследование, — он сложил руки на поясе с деловитым видом. — Если этот русский был художником, то я — чертова матрешка!       Ренни шумно вздохнул, потер двумя пальцами лоб.       — Майк, можно тебя на минуту?       Они отошли к окну, закурили сигареты, вытянутые Бойдом из продолговатой металлической коробочки с оттиском американского флага. Говорить старались тихо, но их перешептывания были до того напряженными, что все же доходили до слуха Ниночки, привыкшей, в общем-то, к подобного рода вибрациям.       — Сколько раз тебе повторять, тут был не Агуэро!       — Не надо, Харриган. У меня не хватает нервов на вашу одержимость.       — Это сделал он, разве ты не видишь? Тот самый шизик, что подвешивает тела, тот самый, что покромсал Скорпионов в Даунтауне!       — Я вижу кровь, дыры от пуль и дочурку мафиози, — огрызнулся Ренни. — Это дом Долохова, мы давным-давно за ним наблюдаем. Мы охотимся на реальных преступников, мистер Харриган, не на книжных маньяков. Так что заткнитесь и работайте.       Как следует прислушаться к их беседе Ниночка не успела: место Харригана заняла Леона, его подчиненная — женщина с раздражающе участливым взглядом, невысокая, крепкая. Меньше всего Нине хотелось, чтобы кто-то пытался ее пожалеть, но открыто отмахиваться она не могла, это не вписывалось в портрет бедной сиротки.       — Здравствуй, — Леона тепло улыбнулась. — Безумная ночка, а?       Нина рассеянно кивнула.       — Соболезную. Твой отец, он...       — Он был преступником.       — Верно, — согласилась полицейская после недолгой паузы. — Но он был твоим отцом, и ничто этого не изменит.       Нина молча таращилась на геометрические узоры, покрывающие ковер. Леона вытащила откуда-то бланк на офисном планшете, щелкнула ручкой и занесла над листом.       — Обещаю, я не займу тебя надолго. Долохова Нина Борисовна, родилась семнадцатого октября тысяча девятьсот семьдесят девятого... погоди, — она вскинула глаза. — Тебе сегодня восемнадцать? Мои поздравления.       — Спасибо, — прошелестела Нина.       — Борис был твоим единственным опекуном?       — Да.       — У тебя есть родственники, к которым ты могла бы поехать, пока все не уляжется?       — Нет.       Леона пристально посмотрела на Нину, а та продолжила таращиться на свои ноги. Планшетник лег на журнальный столик, ладонь полицейской легла на плечо. Ниночка вздрогнула от неожиданности: она уже не помнила, когда ее в последний раз касалась женщина, тем более вот так.       — Послушай меня внимательно, — Леона говорила нетипично мягко, совсем не так, как рявкала на сослуживцев десятью минутами ранее. — С сегодняшнего дня ты совершеннолетняя. Государство не возьмет тебя под свое крыло, ведь формально ты не ребенок. Но это не значит, что ты совсем одна.       — Что вы имеете в виду?       — Ты стала свидетельницей убийства. Не самый типичный случай, но если Ренни подергает за ниточки, ты попадешь под программу защиты свидетелей. Тебе дадут новое имя, новый дом, помогут с переездом. Ты сможешь забыть обо всем, что здесь произошло, и начать новую жизнь.       — Но я не хочу забывать, — живо ответила Нина. — Ведь тут мой... дом.       — У твоего отца много врагов, Нина. Слухи распространяются быстрее любой заразы. Когда местные узнают, что Русский Папа приказал долго жить, они могут заинтересоваться его единственной наследницей — тобой. Да и Агуэро захочет вернуться.       — Я не хочу под вашу программу, спасибо.       Рука Леоны на ее плечо порывисто сжалась.       — Нина, подумай хорошенько! Мы могли бы тебя защитить!       — Уже подумала, — тихо, но твердо заявила Нина. — Я хотела бы остаться здесь.       — Мистер Харриган, мистер Бойд, — вмешался один из патрульных, заходя со стороны веранды. — Вам следует на это взглянуть. На заднем дворе трансформаторная будка — расплавлена к херам, как будто били из ракетного оружия.       Леона вскинула голову. Харриган переглянулся с Ренни Бойдом, но тот остался таращиться в окно, закусив сигарету.       — Вот те на, — зло бросил детектив, стряхивая пепел прямо на ковер. — Если это ракета, то где, мать его, ракета? Хвостовик, корпус, что угодно?       — Ничего нет, сэр... Только металл поплыл. Как будто его грели изнутри.       — Что ж, глянем, — сигарета зашипела, вминаясь в стоящую на столике мисочку с крекерами. — Ты не шибко сюсюкай с девчонкой, Леона. У меня к ней еще много вопросов.

* * *

      Полицейские уехали ближе к полудню. Харриган и остальные промучили ее больше трех часов, от напористости детектива недолго было сойти с ума — несколько раз он почти подловил Нину, но ей все-таки удалось отвадить его от истинного следа. По заверению помощников Ренни из ФБР, трансформаторная будка самовозгорелась от перепадов напряжения, а разводы могли быть какой-нибудь экзотической дрянью, коих в чуланах отыскали немереное количество: так, копы изъяли два килограмма кокаина, несколько контрабандных драгоценностей, три банки чрезвычайно редкого акульего жира и много чего еще, что Нина не успела идентифицировать. Процедурам этим она не противилась, обвинений не получила — детективы с превеликим удовольствием списали все грехи на покойного хозяина, а его дочурка интересовала их не больше мухи на стене.       Ниночка мертвецки устала, но все-таки побежала вниз, чтобы проведать своего дорогого гостя. Сердце часто отстукивало в ожидании встречи, в уме разворачивалась баталия мыслей: что она скажет ему, когда увидит, о чем спросит, как уговорит побыть с нею подольше...       Бункер был погружен в полумрак. Старый генератор в утробе здания работал с ленивым гудением. Запах влажного бархата, пыли, ржавчины. Стены подпирали стеллажи с бутылями виски, ампулами с морфином, старыми пистолетами и японскими мечами, которые Долохов коллекционировал из неясных Ниночке соображений.       Среди всего этого великолепия — он.       Инопланетный воин под кодовым именем Хищник, живая легенда. Развалился в кресле и дрыхнет, здоровенный, как медведь. Шлем, броня, оружие — все было снято и разложено на диване, подобно деталям разобранных часов.       Он дышал тяжело, ковер под его лапами был пропитан зеленоватой жижей, но из самих ран, кажется, уже не текло. Их края были справлены и припорошены каким-то светлым порошком, похожим на меловую пыль — видимо, он успел их обработать. Свет аварийной лампы падал сверху, тусклый, синеватый, как от луны сквозь тучи, и рисовал на стене тень Хищника — огромную, искаженную, почти демоническую.       Ниночка смотрела на него и чувствовала, что не может оторваться. Пришелец гипнотизировал ее своим первобытным великолепием, своей косматой статью, как у дикого животного, что по ошибке забрело к ней в дом. Она не боялась его, вот вообще — ведь как можно бояться того, кого ждал всю свою жизнь? Надо сказать, что без маски Хищник выглядел куда менее прозаично, чем с ней. Прежде Нина воображала его неким космическим рыцарем, но предстал перед ней скорее рептилоид, сбежавший из секретной лаборатории. Его грудь медленно поднималась и опускалась, клыки торчали из приоткрытой пасти, а кожа — если это можно назвать кожей — блестела в свете лампы, как полированный камень.       Нина подошла ближе, присела на корточки рядом с креслом, чтобы рассмотреть его поближе. Пахло странно, каким-то резким электрическим запахом с примесью чего-то аммиачного, как если бы в террариуме случилось короткое замыкание.       Подобная наружность не могла бы отпугнуть ее или разочаровать, как и притупить интерес, что терзал ее все эти годы. Она была воспринята скорее с облегчением — уж от кого, а от человекоподобных добра ждать не приходится. Разумеется, существо перед ней — более искусный убийца, но судя по всему, убивает оно таких же убийц. И до чего красиво убивает!       Да, Нина подглядела, как он прикончил отцовских головорезов. Первому выпустил кишки, второго швырнул в сторону, будто тряпичную куклу, и раздавил башку под стопой. Третьего банально зарезал, но даже в этом было непревзойденное изящество. А как он смотрел на Долохова, как рычал... Словно не хотел, чтобы ему помешали. Словно собирался заставить его помучиться. И на нее таращился так, как будто собирался наказать за тот самовольный выстрел.       Она почувствовала, как внутри что-то сжимается. Невольно поежилась, сглотнула. Где-то внизу, в промежности — чувство натяжения: сначала тонкое, как игла, потом глубокое и едва выносимое. "Представь, он прижимает тебя, — нашептывал внутренний голос. — Он хватает тебя за горло. Или за бедра. Он — величина, ты — ничто. Он не будет спрашивать, а ты и не попросишь..."       Дыхание стало прерывистым. Пальцы сами собой скользнули под юбку, к белью, но она тут же отдернула их. Она подкралась ближе, пристраиваясь между массивных ног, обтянутых сеткой. Вверх уходили ступеньки тугого пресса, переходящие в широченную грудь с переплетающимися рубцами, еще одним намеком на боевое прошлое. Да и мышцы на руках — не для красоты, как на голливудских билбордах с загорелыми актерами. Они привыкли отрабатывать свое на живых целях, играть на судорогах умирающих. Плечи необъятные, шея толстая, жилы впаяны в плоть, как тросы. Он походил, скорее, на реквизит научно-фантастического фильма, чем на природное создание — подчеркнуто чудовищный, невообразимый.       Нину затрясло от внезапно накатившего ужаса, от леденящего осознания того, что она собирается сделать. Даже в беспомощном состоянии Хищник выглядел так, словно мог одним движением когтистой лапы сокрушить стену. А что она? Мелкая и глупая девчонка, умеющая лишь ластиться под бьющую руку. Остается лишь надеяться, что эта новая рука не размажет ее на месте...       Большую часть доспехов Хищник снял, но ракушка была на месте. Нина сперва коснулась коленки — здоровенной, размером с баскетбольный мяч, — чтобы убедиться, что спит он крепко. Затем, осмелев, на эту коленку самовольно взобралась.       Он не шелохнулся. Ниночка даже испугалась: не помер ли, часом? Потом провела ладошкой под приоткрытым чудовищным ртом и расслабилась, почувствовав дыхание на коже. На коленях у Хищника было чуть-чуть тепло, как на полу с подогревом, выкрученном до минимума. Она водила по нему руками: пальцы, кисти, бицепсы под сетчатой накидкой, раны аккуратно обходила стороной. Кожа была шершавая, чуть суховатая, как выделанная шкура рептилии, а что под ней — мускулистое и плотное.       Тактильно восхищаясь им, Нина ненадолго позабыла обо всех своих страхах.       — Ты не демон, — приговаривала она. — Ты — воин! И я так давно ждала тебя.       В трусиках стало совсем мокро. Нина невольно задвигала бедрами, растирая зарождающееся между ними удовольствие. Спешно ослабила ремень на бедре — сперва одну пряжку, затем другую. Осторожно сдвинула ракушку в сторону...       И увидела.       — Ой, мамочки!       Член был огромным. Не просто большим, таким же чудовищным, как и его хозяин — несомненно, он предназначался для другого масштаба тел. Сероватый в мелкую желтую крапинку, со слегка влажной полуглянцевой поверхностью, как кожа мурены. Толщиной превосходил ее запястья, а длиной... длину сходу не получилось оценить, потому что большая часть все еще пряталась в складке кожи. На конце — массивная, круглая головка, окруженная кольцом крупных пупырчатых наростов, как будто кто-то вдалбливал в плоть мелкие камешки. Они были несколько темнее основного цвета, и когда она провела пальцем по одному из них, он показался ей странно упругим, как резина. Что они делают, интересно?       Ниночка не знала слова "стимуляция", но интуитивно выстраивала связанные с нею предположения. Во всяком случае, ей вдруг нестерпимо заходилось повозить этой пупырчатой штучкой у себя между ног. Она спустила трусики до щиколоток и осторожно сдвинулась вперед, прижимаясь к его мускулистому животу своим мягким и пухлым, а ягодицами ощупывая член. Тот вдруг дернулся, словно живой, и Нина замерла, затаив дыхание.       Просыпается?       Нет, не проснулся. Лишь судорожно вздохнул — трогательно, почти по-человечески. Затем грудь вновь завздымалась размеренно и ровно. Нина приподнялась и снова опустилась, на этот раз чуть сильнее, проверяя, как его плоть реагирует на давление. Орган дернулся снова, на этот раз заметнее, и она ощутила, как по его поверхности пробежала легкая пульсация, как будто он задышал.       Нина просунула руку между своими разведенными бедрами, нащупала головку и осторожно потянула наверх. Длина органа позволила протянуть его до середины груди; он был твердый, но вместе с тем гибкий, и состоял из странных хрящевых сегментов. Подобным образом собрана трахея у земных животных и людей. Нина обвила ладонь под головкой, медленно провела вверх-вниз — и эти упругие кольца начали причудливо сдвигаться, то растягиваясь, то наплывая друг на друга под слоем тонкой кожи.       Из кончика понемногу засочилась жидкость — густая, полупрозрачная, с едва заметным голубоватым оттенком. Нина провела пальцем по головке, затем поднесла к носу. Электрический запах усилился, но вместе с тем стал прохладнее и свежее.       — Миленький, — мучительно выдохнула Нина.       И коснулась головки языком, собирая влагу.              Поверхность была гладкой и нежной, резко контрастируя с грубой наружностью самого Хищника. Впрочем, в воображении Ниночки член этот уже стал чем-то обособленным от него, отдельным существом, вроде питомца или ребенка, и она отнюдь не боролась с инстинктивным желанием его приласкать. Язычок обогнул шапку, ныряя в углубления между пупырками, затем скользнул ниже по звеньям гибкого ствола. Вкус Хищника напомнил советскую аскорбинку, которую мама приносила с работы. Такая кисленькая, с легким химическим душком.       Нина глубокого вдохнула, прошлась плотно сжатыми губами по стволу вверх-вниз, одновременно массируя головку пальчиками, затем перехватила поудобнее, двигая большими по пупырчатому краю. Орган начинал набухать, раздаваясь в размерах. Нина млела, наблюдая за тем, как он мощно наливается, как наросты на головке становятся более выраженными, как будто наполняясь кровью. Она снова сдвинула бедра, позволяя себе сесть поглубже, и почувствовала, как нижняя часть члена, полностью выдавшаяся из кожистого кармана, прижимается к ее промежности.       Мандибулы едва заметно задвигались. Из приоткрытой пасти вырвался приглушенный стрекочущий хрип, но глаз Хищник по-прежнему не открывал. Будь Нина увлечена чуть меньше, точно бы забеспокоилась. Но она не видела ничего, кроме его члена, и ничего более не желала. Ведь когда еще доведется поиграть с инопланетным членом?       По мере того, как эта махина оживала в руках, росло и Нинино самоощущение: она по-прежнему была маленькой и слабой, но именно на ее прикосновения отзывался член самого опасного убийцы в городе — хотя, наверное, во всем мире. Под ее энергичными пальцами он восстает и трепещет, истекает соками возбуждения… пупырки приятно перекатываются на языке, словно кожаные жемчужинки, где-то внутри пульсирует живая сила, схожая с той, что порешила два десятка человек в убежище Долохова, неделю назад казавшимся неприступным.       Опьяненная этими мыслями, Нина забывала о времени. Самозабвенно сосала, слегка подергивая бедрами: основание члена ерзало между ног, раздразнивая клитор и прилегающие ткани, средняя часть уходила вверх, изгибаясь, и завершалась головкой, которую она проглотила уже целиком. Язык плотно прижимался к передней поверхности, губы впивались сверху, голова энергично ходила вверх-вниз, а медовые локоны подпрыгивали ей в такт.       Нина снова приподнялась и опустилась, интенсивнее потерлась передком. По коже пробежали искры, внутри сладко-болезненно сжалось, требуя продолжения.       Громадное тело под ней негромко застонало, но в немыслимом припадке возбуждения Нина не придала этому то значение, какое следовало. В очередной раз с наслаждением заглотнув, а затем медленно выпустив член изо рта, она подняла голову — и встретилась с распахнутыми в безумном выражении глазами Хищника.       Нина замерла с приоткрытым ртом — а вместе с нею и ниточка слюны, протянувшаяся от нижней губы к головке, — и поспешно отодвинулась. Разум уже набрасывал план бегства и удержит ли его дверь бункера, если она успеет добраться до нее раньше…       Увесистая рука легла на затылок — и недвусмысленно потянула обратно. Другая тем временем нащупала лежащую подле маску, прожала уже знакомую кнопку.       — Нет, нет… — слова вырвались из динамика с небольшой задержкой. — Продолжай. Пожалуйста, продолжай.

* * *

      Жалу снилось розоватое небо над Кеш Кират, тронутое силуэтами планет-побратимов, сверкающее сотнями пробуждающихся звезд. Настала брачная пора, и ему предстоит догнать свою первую самку. Косматые верхушки деревьев мерно покачиваются, ветерок ласково гладит плечи, принося тонкий и сладкий аромат с северо-востока — феромоны ка-яутджа, божественный нектар... хотя в богов, конечно, никто из них никогда не верил. Боги — удел слабаков и неудачников вроде уманов.       Он смотрит на свои руки. Костяшки сбиты, ладони в крови... не в его крови, в чужой. Одновременно с этим разум подсказывает, что все его соперники уже мертвы, осталось только нагнать Немеркнущую. Он знал, что так будет, а она — не верила.       Жало двинулся без спешки. Лес шептал ему под ноги, принимал вес тела мягко, как старого хозяина. Здесь все было отмечено запахами, метками когтей, сдвинутыми камнями и надломленными ветвями — мир был исписан, как шкура старого охотника, и он умел читать эти письмена. Когда-то он охотился на этих землях вместе с братьями, стерильные коридоры Острозубой не могли бы заставить его забыть об этом.       Немеркнущая бежала красиво. Не рвала пространство, не ломилась, как напуганная добыча. Играла, проверяла. Оставляла ложные следы, резко уходила вправо, потом возвращалась по собственным следам, забиралась выше, на каменные гряды, где ветер выедал запах. Умная, слишком умная. И слишком уверенная.       Мир чуть накренился, когда он начал погоню, переходя с шага на стремительное скользящее движение. Он не загонял самку напрямую — он обходил ее, срезал траектории, поджимал пространство. Там, где Немеркнущая рассчитывала на пустоту, в итоге оказался он. Его масса врезалась в нее сбоку, подбивая траекторию, воздух вышибло из ее груди резким, хриплым звуком.       Они рухнули вместе. Земля под ними захрустела, трава и мох разлетелись в стороны. Немеркнущая перекатилась, пытаясь вывернуться, ударила его локтем вслепую, когтями — по плечу. Сталь-Жало принял это молча, просто навалился сверху, прижимая ее всем весом; самка извивалась, ее дыхание было горячим, феромоны били в нос густой волной. Злость, адреналин, раскаленный брачный азарт... Она смотрела прямо на него — с тем самым упрямым блеском в глазах, который заставляет все внутри гореть.       Но вдруг кое-что изменилось.       Ее взгляд. Разве у нее был такой взгляд?       Немеркнущая быстро-быстро шевелит мандибулами, из ее глотки доносится странный тонкий звук — уманские слова, кажется. Затем ныряет лапой вниз, срывая вместе с ремнями ракушку. Член вываливается наружу, вытягиваясь во всю длину.       — Что ты... — Жало рычит в удивлении и пытается оттолкнуть от себя голову, настойчиво толкающуюся в сторону его нижней части. — Что ты задумала?!       Хрень какая-то. Она не должна себя так вести. Шлюхи, прибывающие на Острозубую вместе с торговыми бортами, ведут себя так, но ка-яутжа не должна. Они борются недолго: Немеркнущая побеждает легко, возбуждение словно пробуждает в ней новые силы. Самка облизывается и находит ртом его пенис, успевший напрячься в пылу схватки. Тонкий, но мощный язык обхватывает его в несколько колец, головка тяжело утыкается в теплое влажное горло.       Жало пронзает от макушки до когтей, он запрокидывает голову, невольно привлекая голову обезумевшей самки ближе к себе. Дурман сна захватывает, он уже начинает догадываться, что все это не по-настоящему, и совершенно не боится "всему" отдаться Что с того, что Немеркнущая не стала бы сосать по доброй воле? Тут она может делать что угодно, а он может на все соглашаться. Увы, счастью не суждено было продлиться долго: неведомые силы вытряхнули Жало из объятий сна, а с ним исчезла и Немеркнущая... хотя ощущение хватки на члене, как ни странно, никуда не исчезло.       Он дернулся, открыл глаза. Они медленно привыкали к незнакомым формам. Точно, он ведь прибыл на Землю! И попал в засаду Бесшерстного, мать его... После того, как девка оставила его в подземном убежище, он обработал раны и вколол себе двойную дозу репаранта. Конечно, побочный эффект не заставил себя долго ждать — его попросту отрубило от количества формоагентов в крови, да и в себя он приходил как никогда с трудом, хотя повреждений больше не ощущал.       Зато ощущал на себе вес.       Что-то сидело у него на бедрах. Маленькое, теплое, мягкое.       Он вскинул голову — и увидел ее: уманская самка, та самая, что вела себя как сумасшедшая, теперь сидела на нем с задранной юбкой. Член торчал наружу, влажный, набухший, а она… она терлась о него, словно ка-яутжа в охоте. Обнимающие ствол бедра слегка двигаются вверх-вниз, губы посасывают головку, глаза блаженно полуприкрыты.       Говоря откровенно, Жало охренел настолько, что не подумал ее согнать. Голова все еще гудела, на глаза накатывал размытый фильтр. В какой-то момент зрелище захватило его — маленькая самка облизывает его пенис, будто жрать хочет. Да и то, что она делала там, было определенно поприятнее дрочки... в чем-то даже приятнее, чем манипуляции преверианских шлюх.       Самка судорожно вздохнула, прошлась язычком по папиллам, пуская по всему столбу вниз волны приятного тремора. Потом открыла глаза — и впервые за все время продемонстрировала нечто, похожее на страх. Что ж, лучше поздно, чем никогда.       Она собиралась отпрянуть, но он ухватил ее за голову, не давая уйти.       — Нет, нет... Продолжай. Пожалуйста, продолжай.       Момент, в котором они застыли, показался до ужаса долгим.       Девчонка сидела перед ним с распахнутыми глазищами, а Жало злился на себя за то, что сдуру попросил. Ведь он Охотник, а она всего лишь отпрыск его добычи, он ничего не должен просить! Он может брать, что хочет. Вообще, принуждать к совокуплению у яутжа не принято — если речь идет не о ка-яутжа и не брачных играх, — и особенно это порицается среди Шаа-Тку’Рах, бойцов-сподвиженцев Совета. Но на Земле эти правила очень условны, да и вряд ли кто-то бы прознал...       Сталь-Жало собрался все-таки прогнать девку, но тут по лицу ее расплылась широченная улыбка. Беленькие ладони сжались на чувствительной поверхности ствола так, что у него померкло в глазах, и задвигались вверх вниз, перекатывая звенья под кожей. Губы снова накрыли верхушку и слегка сомкнулись, причмокнув, затем очертили семявыводящую дырочку.       Рука Жала с силой стиснула подлокотник. В груди нарастал глухой рокот — клокотал где-то в основании горла, перекатывался в ребрах, словно раскаленная лава, стремящаяся вырваться. Самка была хрупка, почти невесома в сравнении с его массой, но двигалась с пугающей уверенностью. Ее руки, маленькие и цепкие, наминали ствол с такой точностью, будто она знала каждый нерв, каждую точку, что желает внимания.       Он мог остановить это. Мог смахнуть ее с себя одним движением, как паразита, прилипшего к шкуре. Но тело, предательски тяжелое после репаранта, и разум, все еще окутанный вязким маревом сна, не спешили подчиняться. Да и зачем? Здесь, на краю чужого мира, он мог позволить себе не думать ни о чем. Жар, разливающийся от низа живота к каждой мышце, сжигал любые мысли о правилах. Ее глаза, горящие голодной искрой, встретились с его взглядом. В них не было растерянности, нет — маленькая уманская тварь знала, что делает, и наслаждалась явно не меньше, чем он.       Жало издал гортанный звук, что-то среднее между рыком и стоном, и самка ответила на это, сжав губы чуть сильнее. Ее язык вновь прожал по чувствительным местам, и по телу прошла дрожь — резкая, как удар тока. Его когти впились в обивку сильнее, оставляя на бархате рваные борозды. Тепло ее рта, ритмичные движения, влажный звук, с которым ее губы скользили по его плоти, — все это сливалось в один оглушающий поток, затягивающий его глубже в это запретное, чуждое его природе удовольствие.       Он больше не думал о Немеркнущей или брачной охоте. Была только уманская самочка, ее запах, ее тепло, ее сумасшествие, от которого у него самого нежданно-негаданно помутился рассудок. Жар внизу живота нарастал, становился тяжелым, как удар боевого молота; Жало чувствовал, как мышцы напрягаются, как тело начинает подрагивать, словно перед прыжком. Он сжал ее волосы, давая понять, что она не уйдет, пока все не закончится. Дыхание стало резким и хриплым, мандибулы щелкали, выдавая напряжение, которое он больше не мог скрывать.       Почувствовав близость его оргазма, самка окончательно потеряла голову. Ее ладони сжимали основание, губы плотно обхватывали верхушку, и язык… этот чертов язык не давал ни секунды передышки. Жало ощутил, как жар сгущается в единую точку, а потом — резкий, почти болезненный спазм, от которого его тело неконтролируемо выгнулось.       Он поплотнее вогнался самочке в глотку. Одна мощная волна выплескивалась за другой, а малявка не отступала — принимала все неистово, с какой-то первобытной жадностью, пока он, наконец, не обмяк. Мысли были вязкими, как кровь на заживающей ране.       Жало медленно разжал пальцы, отпуская ее волосы, и откинулся назад, чувствуя, как гудят мышцы. Уманка подняла голову, вытерла губы тыльной стороной руки и посмотрела на него с каким-то странным, почти торжествующим выражением.       В ее глазах снова не было страха, не было и покорности — только удовлетворение, будто она только что выиграла какую-то свою, непонятную яутжа игру.