My Roman Empire

      После такой откровенной, сладкой провокации в воздухе между Чаном и Лисс витало игривое настроение. Тяжёлое напряжение, которое давило на грудь весь вечер, растворилось, уступив место чему-то лёгкому, почти невесомому. Быть иначе просто не могло — не после такого искреннего разговора тел, который стёр все недосказанности.       Они лежали, сплетенные воедино, в комнате на кровати Чана, слушая, как их сердца постепенно замедляют бешеный ритм. Тишина была комфортной, наполненной лишь звуками их спокойного дыхания. Чан первым нарушил её, его губы коснулись влажных волос, а затем скулы Лисс.       — Я вёл себя сегодня как последний идиот, — прошептал он, и в его голосе не было оправдания, только смущённое признание. Его пальцы стали нежно перебирать пряди её волос. — Обычно я не такой. Эта внезапная ревность… она съела меня изнутри. Я видел, как ты смотришь на него, как говоришь с ним, как он трогает тебя, и мой мозг просто отключился.       Лисс приподнялась на локте, чтобы видеть его лицо. В его глазах, теперь ясных, читалась искренняя досада.       — Он мой коллега… Нет, даже не так… Он мой подопечный, Чан. И да, он привлекателен, — она говорила прямо, наблюдая, как его брови едва заметно дрогнули на этих словах. — Но он — как красивая, дорогая картина в музее. На неё можно смотреть, восхищаться, но… трогать не хочется.       — А чего ты… хочешь? — его вопрос прозвучал тихо, но в нём был весь смысл.       Она задумалась на секунду, её палец водил по его обнажённой грудной клетке, обводя контуры мышц.       — Я хочу быть здесь. Рядом с тобой. Хочу эту работу, этот безумный мир, но так же хочу, чтобы у меня было место, куда я могу вернуться без масок. Где меня ждет не айдол Бан Чан, а просто Крис. Тот, кто ревнует как школьник и целует так, что земля уходит из-под ног.       Чан закрыл глаза, и на его губах появилась улыбка — счастливая и облегчённая.       — Я думаю, это место — здесь, — он положил её ладонь себе на грудь, прямо над сердцем. — Всегда. Мои намерения… они просты и сложны одновременно. Я хочу тебя. Не на одну ночь. Не тайком. Я хочу просыпаться и знать, что ты где-то рядом, даже если в этот день мы будем на разных концах города. Хочу, чтобы ты ворчала, когда я забываю что-то, и смеялась над моими глупыми шутками. Хочу всего этого, хотя понимаю все риски. Но я согласен рисковать — если ты со мной. Только, всё это, — он показал поочерёдно пальцем на неё и на себя, — будет сложно…       Лисс слушала его, и в её глазах появились слёзы, но она улыбалась. Это были слова, которых она боялась и ждала одновременно.       — Мои планы… они не были такими грандиозными, — призналась она, смахивая слезы и смеясь. — Выжить и приспособиться на новой работе. Не ударить в грязь лицом. А потом… ну, надеяться. Что эта странная, запутанная ниточка протянутая между нами с самого детства окажется прочнее, чем кажется. И да, — она вдруг смущённо закусила губу, — есть кое-что, в чём я должна тебе сознаться…       — М-м? — Чан приподнял бровь, готовясь к худшему.       — Я… я влюблена в одного из вас. — прошептала Лисс, прищурившись, — Уже давно. Мой биас в вашей группе… — она сделала лирическую паузу, — И это не ты!       Она сделала ещё одну паузу, наслаждаясь его мгновенно нахмурившимся лбом и лёгким замешательством в глазах. Ревность, словно тень, снова мелькнула на его лице.       — Кто? — спросил он, и голос его стал чуть ниже.       Лисс не выдержала и рассмеялась, видя его серьёзную, почти трагическую мину.              — Это… Феликс, — выпалила она, и тут же скорчила игривую, виноватую рожицу.       Наступила секунда молчания. Потом Чан медленно, преувеличенно обиженно, выдохнул.       — Феликс… О, ну конечно. Милый, тоже австралиец, с голосом демона и лицом ангела… — перечислял Чан, касаясь пальцами руки Лисс через каждый сантиметр, будто отмечая, — Да, ладно, он и правда чертовски мил, — он провёл рукой по лицу, изображая страдание. — Значит, я здесь, весь такой… — он жестом обвёл себя, — а ты мечтаешь о его ямочках на щеках? О его «здравствуйте, крошки»? Серьёзно?       — Да, — кивнула Лисс, едва сдерживая новый приступ смеха. — Он мой ульт-биас. С самого дебюта. Ты же понимаешь, это святое. Биас — это как Бог.       Чан приподнялся, навис над ней, опираясь на локти. Его лицо было близко, и в его глазах плясали озорные огоньки.       — Так-так. Значит, я, получается, просто удобный… заместитель? Запасной план? Пока твой идеал где-то там, на очередной фотосессии?       — Абсолютно верно, — с пафосом подтвердила Лисс, кусая губу, чтобы не рассмеяться. — Ты мой… тренировочный полигон. Для отработки навыков общения с айдолами.       Он фыркнул, и его притворная обида не выдержала — его губы дрогнули в улыбке.       — Ненавижу тебя, — прошептал он, но его следующее действие полностью опровергло слова. Щекочущим поцелуем он прошёлся по её шее, заставляя взвизгнуть и выгнуться. — И Феликса ненавижу! Теперь он мой личный враг номер один! Я буду… Буду прятать его вещи!       — Не смей! — захохотала Лисс, пытаясь вывернуться, но он уже обхватил её и перекатился на спину, усаживая сверху. Они находились среди смятой одежды и простыней, и оба не могли остановить смех — громкий и дурацкий.       — Значит, так, — сказал Чан, слёзы от смеха блестели у него на ресницах. — Я терплю твою… привязанность к одному из моих лучших друзей. Но! — он поднял палец. — За это ты обязана выучить наизусть все мои партии в каждой песне Stray Kids. Все. Даже в бонус-треках.       — А если… я уже знаю? — вызывающе спросила Лисс, склонив голову.       — Тогда… — он притянул её за талию ближе, и его смех стих, сменившись тёплой, глубокой нежностью в голосе. — Тогда ты, наверное, все-таки любишь и меня. Немножечко. Хотя бы на одну песенку больше, чем Феликса.       — Может быть, даже… — она коснулась его носа своим. — На целый альбом. Со всеми синглами и японскими версиями.       Их смех снова вырвался на свободу. Они повалились на бок, катясь по кровати, как два малыша, запутавшиеся в покрывале. Они смеялись над абсурдностью ревности к Сану, над глупостью ссор, над тем, как сложно и как просто всё оказалось на самом деле. Смех сотрясал их тела, сливался в один радостный гул, вытесняя последние тени сомнений. В этом смехе, в этих нежных тычках и объятиях, было больше правды и обещаний, чем в любых самых пафосных клятвах. Они нашли друг друга не в идеальных обстоятельствах, а в этой милой, человеческой неразберихе — и это было прекраснее любой сказки.

***

      Они уснули, сплетённые в нежном, уставшем объятии. Дыхание Чана было глубоким и ровным, а лицо Лисс — умиротворённым, она прижималась к его плечу. Мир, казалось, наконец обрёл хрупкое равновесие. Вроде бы…       Чан проснулся от резкого щелчка в замке и скрипа открывающейся входной двери. Осторожно, чтобы не разбудить Лисс, он высвободил свою онемевшую руку из-под её головы и вышел в гостиную, натягивая на ходу брошенные несколько часов назад на стул брюки.       В прихожей, снимая куртку, стоял Чонин. Увидев Чана, он смущённо улыбнулся.       — Ты поздновато… — тихо сказал Чан, проводя рукой по лицу.       — Да как-то… — Чонин замялся, переминаясь с ноги на ногу. Потом, будто собравшись с духом, тихо выпалил: — Слушай, а можно спросить? Не мог при всех… насчёт Лисс. Ты сказал, что между вами ничего нет, что она для тебя никто…       Именно в этот момент Лисс, разбуженная уходом Чана и тишиной, которая показалась ей зловещей, подкралась к неплотно прикрытой двери. Она услышала свой имя, произнесённое Чонином, и её сердце замерло. Она и сама замерла, прижав ладонь к холодной поверхности двери. Она ненавидела подслушивать, считала это низким и недостойным. Но теперь, когда её имя повисло в воздухе, оторваться было невозможно. Это было похоже на падение: страшное, неконтролируемое, и ты уже не можешь остановиться. Что же она услышит в ответ?       — Да, — после недолгой, томительной паузы, ответил Чан. Его голос стал тише, приглушеннее, будто он отвернулся или провел рукой по лицу. — Я так говорил. На самом деле…       Теперь Лисс услышала голос Чана. Усталый, сдавленный. И слова, которые перерезали все внутренние нити, как тупым ножом: «…между вами ничего нет… она для тебя никто…», «да, я так говорил, на самом деле…».       Она не стала слушать дальше. Её самая отвратительная черта — не дослушивать до конца — сработала именно в этот момент. Фраза «на самом деле» потерялась в грохоте собственного сердца. В ушах гудело только «НИКТО». Почва ушла из-под ног. Весь вечер, его признания, его слова о рисках и планах — всё превратилось в насмешку, в хрупкую декорацию из бумаги, которую он, видимо, легко мог отбросить перед, например, Чонином.       В голове, ставшей вдруг тяжёлой, стучала одна мысль: «Зачем?». Зачем все эти поцелуи, эта нежность, эти разговоры о будущем? Разум кричал, что нужно выйти и спросить, потребовать объяснений. Но тело, скованное ледяным стыдом и жгучей болью, действовало на автопилоте. Она услышала шаги, приближающиеся к двери. Сердце колотилось так, что, казалось, её раскроют по этому стуку. Лисс отпрыгнула от двери и бесшумно метнулась к кровати, нырнув под одеяло и застыв в позе спящего человека, задержала дыхание.       Дверь тихо приоткрылась. В щель проник луч света из гостиной. Лисс сквозь ресницы видела силуэт Чана на пороге. Он стоял несколько секунд, просто смотрел на её якобы спящую фигуру. Потом так же тихо прикрыл дверь, и шаги удалились.       Как только звук затих, Лисс открыла глаза. В них не было слёз, только неистовый огонь обиды и разочарования. План созрел мгновенно, кристально чётко встав перед глазами: сейчас она притворяется спящей, а потом, глубокой ночью или под самое утро, когда в квартире воцарятся тишина и сонный покой, она бесшумно исчезнет. Словно её и не было. Словно все эти дни — всего лишь мираж, который им и оказался и развеялся от одного неосторожного слова. Она исчезнет из этой квартиры, из этой истории, из его жизни. Станет тем самым «никем». По крайней мере, для него. А для себя — она снова станет просто Лисс, которой больше нет дела до чужих обещаний, сказанных в полутьме между поцелуями. Она бесшумно, как тень, поднялась. Руки, холодные и будто чужие, в темноте нащупали сумку. Всё, что удалось собрать без шума, — вещи, косметичку — было с яростной, немой злостью запихано в сумку. Плевать за зубную щетку, шампунь и гель — купит новое. Каждое движение отдавалось внутри острым уколом предательства — в первую очередь к самой себе, за то, что поверила. Она станет для него тем самым «никем». Просто исчезнет.       В гостиной, куда она украдкой заглянула в узкую щель, было приглушенно. На диване, освещённые мерцающим голубым светом телевизора, сидели Чан и Чонин. Они негромко перебрасывались фразами, из которых Лисс, затаив дыхание, уловила лишь обрывки.       — …ну, ты понял, — говорил Чан, глядя в экран, но явно думая о другом. — С Лисс… это сложно. Нельзя, чтобы об этом…       — Понял, понял, — кивал Чонин, хрустя чем-то из пачки. — Просто… она вроде классная. Жалко, если из-за дурацких правил…       — Не из-за правил, — поправил его Чан тихо, и в его голосе прозвучала усталость. — Из-за… всего. Чтобы её не…       Дальше слова слились в неразборчивый гул. Лисс не стала слушать. То, что она услышала, лишь подтверждало худшее: она — «сложно», «нельзя», проблема, о которой говорят вполголоса у телевизора. Она отпрянула от двери, её решение действовать своему плану только укрепилось.       Через некоторое время голоса в гостиной стихли, а после выключился и телевизор. Лисс, стоя за дверью в полной темноте, услышала ровное, тяжёлое дыхание — Чан, видимо, задремал на диване. Потом скрипнула дверь в комнату Чонина и тихо закрылась. В квартире воцарилась глубокая, давящая ночная тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем часов и редкими звуками с улицы.       Лисс не сомкнула глаз в эту ночь ни на минуту. Она сидела на краю кровати в темноте, глядя в окно, как гаснут и зажигаются окна в соседних домах. Внутри была пустота, холодная и бездонная. Под утро, когда темнота за окном начала растворяться в серо-сизой предрассветной мути, она окончательно утвердилась в своем решении — нужно уходить. Встав с кровати, она на цыпочках, с замиранием сердца при каждом скрипе половицы, выскользнула из комнаты. Сумка, прижатая к груди, казалась единственной опорой в этом рушащемся мире. Она неслышно прошла через гостиную, где на диване, в свете уличного фонаря, спал Чан. Его лицо в полумраке казалось умиротворённым, отрешённым от проблемы, что сейчас ломала голову Лисс. Она на секунду задержала на нём взгляд, и что-то внутри болезненно сжалось, но тут же окаменело. Нельзя быть мягкой! Она направилась к входной двери. Замок щёлкнул с тихим, но в гробовой тишине оглушительно громким звуком. Дверь открылась, и она вышла в холодный подъезд, не оглядываясь, быстро закрывая за собой дверь.       Чан, спавший на диване беспокойным, поверхностным сном, услышал этот щелчок. Он шевельнулся, смутное ощущение чего-то неладного пронеслось по краю сознания. Но усталость была сильнее.       «Может, Чонин… или показалось…» — мелькнула спутанная мысль. Он потянулся, лёг на диван, поправил одеяло и через секунду снова провалился в сон, ещё более тяжелый и беспросветный, даже не подозревая, что только что в его жизни захлопнулась дверь, которую потом будет так трудно открыть снова.

***

      Лисс вышла из подъезда, и первый же порыв ледяного утреннего воздуха обжёг ей лёгкие, словно укор — «зачем доверилась?». На улице был тот самый странный час, когда ночь уже отступила, но утро ещё не решилось вступить в свои права. Свинцово-серое небо висело над головой, моросил мелкий, назойливый дождик, было туманно. Улицы были пустынны, вымыты до скрипа ночным ливнем, что она слышала за окном, освещенные редкими оранжевыми пятнами фонарей.       Лисс шла, не чувствуя под собой ног. Сумка, набитая вещами и обидой, тянула плечо вниз. Каждый шаг отдавался в тишине гулким эхом, слишком громким для этого спящего мира. Изредка мимо неё, шурша шинами по мокрому асфальту, проезжала одинокая машина. Один раз её обогнал парень в спортивном костюме, с наушниками в ушах, в маске, его дыхание сквозь ткань стелилось белым паром прохлады. Он бросил на её фигуру в лёгкой одежде и с сумкой беглый, удивлённый взгляд и пробежал дальше. Она была призраком, случайным свидетелем чужого утра.       Мысли в голове кружились бешеным, болезненным вихрем.       «Ошибка. Вся эта затея с самого начала была чудовищной, наивной ошибкой. Зачем согласилась? Зачем позволила этим тёплым, знакомым с детства глазам уговорить себя? «Побудь у нас, пока не можешь вернуться в свою квартиру. Тебе же удобнее, да и нам… спокойнее». Какая глупость… Хотя я и сама обманула на счёт квартиры…».       Она думала, что это будет легко как в детстве — волшебное приключение с секретами и смехом. Она думала, что сможет отделить прошлое от настоящего, Криса от Бан Чана. Точнее она думала что её Крис из детства и айдол Бан Чан — это один и тот же человек. Она думала, что её чувства можно контролировать. Оказалось, она не контролировала ровным счетом ничего. Ни своих надежд, ни своего сердца, которое теперь лежало где-то там, на полу у двери в его комнате, разбитое на осколки его же собственными словами.       Ноги сами принесли её на широкую, уже начинавшую оживать главную улицу. Здесь светофоры мигали своими привычными цветами, и изредка проезжали такси с яркими шашечками, похожие на спасательные шлюпки в этом море серости. Она машинально подняла руку. Одна из машин резко притормозила, брызнув водой из лужи у её кроссовок.       Дорога в такси прошла в полной, давящей тишине. Водитель пару раз бросил на неё косой взгляд в зеркало заднего вида — промокшая, бледная, с пустым взглядом девушка в слишком лёгкой для такого утра одежду — но ничего не спросил. Лисс смотрела в окно, но не видела мелькающих улиц. Она видела за веками улыбку Чана. Чувствовала фантомное тепло его руки на своей талии, когда они засыпали. Слышала его смех, глухой и счастливый, прямо у своего уха. Каждое воспоминание было как удар тупым ножом — не сразу, но глубоко и невыносимо больно.       Машина остановилась у невзрачного многоквартирного дома. Она расплатилась, вышла. Подъезд встретил её запахом мокрого цемента, отчего она непроизвольно сморщилась. Она поднялась на нужный этаж, ключ звякнул в замке неестественно громко.       Дверь открылась, впустив её в пространство, которое должно было стать её домом, а пока было лишь пустой бетонной коробкой. Воздух внутри был спёртый, холодный и неподвижный. Она включила свет. Противный жёлтый свет одинокой лампочки на потолке выхватил из полумрака голые стены, пыльный пол и пару картонных коробок в углу — вещи, которые она отправляла международной доставкой через KQ Entertainment. Здесь не пахло вкусной едой, кофе, духами… Жизнью. Здесь пахло одиночеством. Оно висело в воздухе тяжёлым, осязаемым одеялом, давило на плечи, заставляло глубже втягивать в себя этот безжизненный воздух.       Лисс поставила сумку на пол. Звук упавшей ноги был жалким, одиноким. Она медленно прошлась по комнатам, её шаги гулко отдавались в пустоте. Она подошла к окну, выглянула на такой же безликий двор. Где-то там, за множеством таких же окон, кипела жизнь, люди просыпались в тепле рядом с теми, кто их любит… А здесь была только она. И эта тишина. Такая громкая, что она почти звенела в ушах.       Ошибка. Лисс вернулась к точке начала отсчёта. Только теперь эта точка была отравлена памятью о другом доме, о другом тепле, о человеке, для которого она так и осталась «никем». Как и было в детстве. Она прислонилась лбом к холодному стеклу и закрыла глаза, позволив наконец тишине и пустоте нового жилища поглотить себя целиком.

***

      Чан проснулся поздно, что было для него редкостью. Лучи солнца, пробивавшиеся сквозь окно, уже были тёплыми и длинными. Он потянулся рукой на другую сторону кровати, ожидая встретить тёплое одеяло или мягкий изгиб тела Лисс. Но открыв глаза понял, что уснул на диване в гостиной.       Чан поднялся с дивана и пошёл в комнату, тактично постучав перед входом. Никто не ответил и он открыл дверь. Комната была пуста. Тишина, которая обычно была уютной, сейчас показалась слишком странной и громкой, но он не придал этому должного внимания.       «Наверное, ушла на работу», — подумал Чан, зевнув. — «Ей, как новичку, действительно приходится приходить раньше всех. И она могла не захотеть будить меня». — Мысль была логичной, даже заботливой.       Улыбаясь, он повалился на смятую кровать, разблокировал телефон и написал первое, что пришло в голову. Чан: Доброе утро, красавица. Ты уже трудишься как пчёлка? Спасибо, что не разбудила, я выспался не неделю вперёд. Уже соскучился. Как твой день?       Сообщение ушло. Он неспешно поднялся, принял душ. Пока одевался, машинально проверил телефон. Нет ответа.       «Занята, — решил он. — Наверное, вкалывает на совесть».       Тренировка в студии прошла в привычном, жёстком ритме, но где-то на заднем плане сознания тикал маленький метроном беспокойства. Во время перерыва Чан снова достал телефон. Чан: Тренируемся до седьмого пота. Надеюсь, у тебя там не так жарко) Что на обед? Чан: Феликс опять пытается накормить всех своим новым… чего-то там. Выглядит подозрительно.       Прошло полчаса. Час. Две синие галочки под его сообщениями так и не появились. Странно. Может, телефон на беззвучном? Или проблемы с сетью?       К вечеру лёгкое недоумение начало потихоньку перерастать в навязчивую, колючую тревогу. Он написал ещё раз, стараясь, чтобы тон сообщения был лёгким, а не навязчивым. Чан: Эй, все в порядке? Пишу весь день, а ответа всё нет. Даже менеджер заметил, что я слишком часто смотрю в телефон)))       Тишина в ответ была оглушительной. Лисс не просто молчала — она словно растворилась, оставив после себя лишь имя в телефонной книге. Все его «нормальные» объяснения рухнули. Нельзя же быть настолько занятым.       Вернувшись домой, он первым делом заглянул в комнату. Дверь была приоткрыта, так же как он оставил её с утра. Войдя, Чан всё понял. И почему с утра не заметил? Комната была не просто пуста — она была опустошена. Пропали мелкие, но такие важные вещи: флакон её духов с тумбочки, зарядка. Дверца шкафа была приоткрыта, и внутри, на тех полочках, что он показывал Лисс было пусто. Здесь не было ощущения, что человек просто вышел. Здесь было ощущение, что человек ушёл навсегда.       Сердце в груди словно упало и разбилось. Холодная волна паники прокатилась по телу. Чан вытащил телефон, руки дрожали.       Первый звонок. Длинные гудки, переходящие в безликое «абонент временно недоступен». Он сбросил и набрал снова. И снова. На пятый раз он уже почти не слышал гудков из-за гула в собственных ушах.       «С ней что-то случилось? Стало плохо на работе, поэтому не отвечает? Но почему нет вещей…»       Нужна была зацепка. Любая. Вспомнил про Хонджуна. Лидер ATEEZ. Наверно должен быть в курсе. Чан набрал номер, молясь, чтобы тот взял трубку.       — Алло, Чан? Что случилось? — голос Хонджуна был спокойным, деловым.       — Хонджун-сси, прости за беспокойство, — голос Чана звучал сдавленно, он пытался его выровнять. — Я ищу Лисс. Лим Лисс. Она… мы дружим с детства, и она сегодня не выходит на связь. Знаю, что работает у вас менеджером. Видел её сегодня?       На той стороне провода была короткая пауза.       — Лисс? Да, конечно, видел. Она сегодня на работе. Всё в порядке. Утром пришла, немного бледная, но работала. Почему спрашиваешь?       — Она… не отвечает на сообщения и звонки… Она лучшая подруга моей сестры, — объяснил Чан, чувствуя, как смесь облегчения и нового, ещё более горького недоумения заливает его. С ней всё в порядке. Она просто… не хочет с ним говорить?       — Возможно, телефон сел или она очень занята, — предложил Хонджун, но в его голосе уже сквозил лёгкий вопрос. Он был неглупым человеком. — Но сама она в порядке. Я лично с ней пару часов назад разговаривал по рабочему вопросу.       Чан поблагодарил и закончил разговор. Он медленно опустился на кровать. Тишина квартиры, которая утром казалась просто отсутствием звуков, теперь давила на него всей своей массой. Она была здесь — в запахе на подушке, в забытой на полке в ванной заколке и зубной щётке (почему не взяла её?), в едва уловимом, уже ускользающем аромате её духов в коридоре.       Она была в порядке. Она просто не хотела с ним говорить. Она взяла и вычеркнула его из своего дня. Из своей жизни? Почему?       Он сидел в темнеющей комнате, уставившись в экран телефона, где последними в их переписке так и висели его одинокие сообщения. И понимал, что произошло что-то непоправимое. Что-то, о чём он даже не догадывался. И этот факт пугал его. Потому что нельзя было придумать какой-то план действий. А для её тихого, осознанного ухода без единого слова — нет плана. Есть только гулкая, давящая пустота и сотни вопросов без ответов, которые бились о черепную коробку.       Почему? Это слово пульсировало в висках навязчивой, безумной дробью. Он лихорадочно прокручивал в голове последние дни, часы, даже минуты. Вчера вечером… Они смеялись. Они целовались. Она смотрела на него так, словно он — центр её вселенной. Разве можно так смотреть на того, кто для тебя ничего не значит? Он ловил себя на мысли, что ищет момент, когда же всё изменилось, но всё, что видел — это её улыбка, её прикосновения, её доверчивость, когда она засыпала у него на плече. Разве это была игра? Если игра, то Лисс — гениальная актриса. А он — полный идиот, который купился на каждое её слово, на каждый вздох.       А может, это он что-то сделал? Сказал что-то не то невзначай? Не уделил внимания? Но он старался… Он старался быть рядом, поддерживать, не давить. Может, как раз этого — недостатка давления, какой-то особой, демонстративной борьбы за неё — ей и не хватило? Может, она ждала сцен, клятв, а он просто… влюбился в её? Как умел: тихо, серьёзно, без показухи.       Или всё это между ними для неё было лишь отсрочкой для чего-то более лучшего? А теперь у неё есть работа, стабильность, связи… Теперь, когда всё наладилось, он, его график, жизнь айдола стали неудобны для неё? Но это было бы так низко, так цинично. И это не было похоже на ту Лисс, которую он знал: ту, что краснела от комплиментов и искренне заботилась о его младшей сестре и других.       Мысли Чана скакали в голове, цеплялись за самые болезненные варианты, отскакивали, не находя ответа. Худшее было не в том, что она ушла — худшее было в молчании. В этой стене между ними из непрочитанных, проигнорированных ею сообщений. Она видела его беспокойство за неё, видела и сознательно не реагировала. Она выбрала вычеркнуть его. Словно эти недели ничего не значили для неё, словно он — случайность, которую можно стереть одним движением.       Ощущение было таким, будто под ним внезапно раскрылся люк, и он провалился в пространство без воздуха. И вот он не может вздохнуть и нет никакого смысла. Он думал, что между ними начинает строиться что-то настоящее, хрупкое, но прочное. Но получается, это была лишь картинка на песке? И он даже не знал какой неверный шаг, какое его неловкое слово, сделало так, что от картины не осталось и следа. Был только ветер и чувство полной, унизительной потерянности.       Он сильно сжал телефон, но это не помогало — холодный экран молчал. А в груди росла тяжёлая уверенность: чтобы ни случилось, какой бы ни была причина, Лисс уже приняла своё решение. И это решение — жить без него. И этот факт разбивал его сердце куда сильнее, чем любая ссора или выяснение отношений. Потому что с пустотой не поспоришь, с тишиной — не поговоришь.       Но он хотел ещё хотя бы раз попытаться…