Обновление
10 ноября 2025 г., 17:12
Было странно пытаться представить людей, которых она никогда не видела, в действии.
Она не была уверена, какого размера их воображать, как размещать в пространстве, даже в хорошо знакомых местах.
Сколько места занимала девушка на стуле? Были ли её бёдра достаточно мягкими, чтобы заполнить сиденье, или её очень тонкие ноги оставляли узкие зазоры по бокам? Насколько высоко поднималась её голова над спинкой, и насколько широки были её плечи по отношению к ней? Как она дотягивалась до стола? Может, она опиралась на него локтями. Держала ли она чашку обеими руками, потому что та была слишком велика для её ладоней, или просто продевала два пальца в ручку?
Было трудно нарисовать в уме лицо незнакомки, потому что каждая деталь могла быть лишь догадкой. А когда она просила других описать ей людей, их слова никогда не были достаточно точными. Возможно, потому что, глядя на лица, мы привыкаем делать их слегка размытые снимки, не видя по-настоящему деталей.
Какие у неё были волосы? Мягкие и воздушные, как шёлковый шарф, или сухие и пушистые, спадающие на плечи словно грубые нити? Уделяла ли она время макияжу, подводя ресницы и обводя веки, или была из тех, кто не заморачивается с этим?
Каким был её голос, когда она заказывала что-то в кафе? Уверенным и чётким, или тихим и неуверенным, таким мягким, что собеседнику приходилось наклоняться ближе, чтобы расслышать её?
Кейтлин пыталась представить сцену через звуки и привычки, которые знала. Может, она смеялась резким, внезапным звуком, а может, низким, тёплым. И как она улыбалась? Бывают улыбки, которые можно уловить в чьём-то дыхании, в ритме слов, срывающихся с губ, и ей было интересно, улыбалась ли та девушка часто или редко, делала ли это от застенчивости или с лёгким намёком на соблазнение.
Это было похоже на попытку собрать фигуру из кусочков, позаимствованных у знакомых людей: тело как у Мэл, лицо, которое она помнила у девушки из университета, жест, который всегда делал Джейс. Пока это не превращалось в гротескную статую, несовместимую, непропорциональную, с лоскутами разного тона кожи. И каждый раз, когда она приближалась к формированию окончательного образа, чего-то отдалённо человеческого, изображение неизбежно ускользало. Оно размывалось и выскальзывало из её сознания, оставляя после себя лишь острое, грызущее чувство незнания.
И в тот момент она отдала бы всё, чтобы знать. Увидеть. Утихомирить свою тревогу, придав форму и облик тому, о ком не могла перестать думать. Она даже видела её во сне, нагло смеющейся над ней, триумфально сжимающей Вайолет, словно охотничий трофей.
— Вайолет встречается с кем-то ещё, — она услышала, как слова срываются с её губ, прежде чем успела осознать это.
Доктор Мундо слегка прокашлялся, застигнутый врасплох внезапным поворотом их беседы. — Вайолет сама вам это сказала?
— Нет... — Кейтлин поднесла руку к горлу, прикрытому тонким хлопком серой водолазки, словно пытаясь нащупать, откуда выскользнуло признание. Было уже слишком поздно забирать слова обратно. — Мэл видела её с другой девушкой несколько ночей назад, в баре.
— И это вас беспокоит? — Голос Мундо оставался ровным.
— Не думаю, что имею право быть обеспокоенной... — Кейтлин нахмурила брови, слегка качая головой с лёгким раздражением. — Если всё так и было, то это моя вина.
Мундо вздохнул, взвешивая слова своей пациентки. — Слово «вина» вы используете очень часто, когда говорите о себе.
— Полагаю, я просто совершаю много ошибок.
— Я думаю, — сказал Мундо, изучая выражение лица Кейтлин, частично скрытое за её тёмными очками. Но не настолько, чтобы скрыть морщины, прорезавшие её лоб. Глубокие и чёткие, словно она не расслабляла лицо несколько недель, — что вы просто не умеете прощать себя, Кейтлин...
Она не ответила сразу. Она поднесла руку к виску, помассировала его, затем провела кончиками пальцев по лбу, словно могла прочитать мысли психолога и каким-то образом попытаться разгладить свою кожу. Она слышала эту фразу раньше, от друзей или отца.
— Некоторые ошибки просто нельзя простить, — наконец сказала она, её голос был тихим и хриплым.
— Люди совершают ошибки. Невозможно их не совершать. — Психолог слабо улыбнулся, хотя она и не могла этого видеть. Затем он прокашлялся, возможно, пытаясь смягчить свои слова перед продолжением. — В некотором роде, вы упиваетесь этим чувством вины, беря на себя ответственность за всё, даже когда вас никто ни в чём не обвиняет.
Кейтлин фыркнула. Она почувствовала, как Стеб пошевелился у её ног, вероятно, вздрогнув от резкого звука.
— Я не упиваюсь...
Мундо поправил очки на носу, придерживая оправу большим и указательным пальцами. — Вы продолжаете брать на себя ответственность за всё, что происходит... Но иногда вещи просто случаются, к сожалению.
— И что же мне делать? Игнорировать тот факт, что я убила свою мать? Простить себя и сказать, что всё в порядке, хотя я здесь, живая, а она в трёх метрах под землёй? Сказать, что это был просто несчастный случай? Я настояла, я была за рулём, и она умерла из-за меня. — Кейтлин едва дождалась, пока он закончит говорить, словно ответ уже вертелся у неё на языке. Слова горели во рту, отчаянно стремясь вырваться. Опаляющие и смертоносные, как дикое пламя, пожирающее сухой кустарник в самые знойные лета.
— Я убила её. Я убила её, и я не заслуживаю прощения. Я не заслуживаю права забыть. Я не заслуживаю права двигаться дальше, словно ничего не произошло. Я даже не заслуживаю права быть живой.
— Но жизнь — это не то, что нужно заслуживать. Это просто то, что существует, и ваша жизнь не перестала существовать. — ответил Мундо, затем помолчал мгновение, ожидая, ответит ли Кейтлин.
Женщина поднесла руку ко рту, зажав нижнюю губу между большим и указательным пальцами в нервном жесте, вероятно, результате сосредоточения на потоке мыслей, вызванных словами психолога.
— Кейтлин... Я могу лишь представить, насколько разрушительно должно быть жить с таким грузом. Это не то, что тает от утешительного слова, и не то, что можно просто забыть. Я абсолютно ничего не могу сказать, чтобы эти чувства исчезли или чтобы вы почувствовали себя свободной. Вы несёте в себе боль, гнев, вину... и вы обращаете всё это против себя самой.
Мундо бесшумно сглотнул, прежде чем продолжить, сознавая, что наконец задел живой нерв. Он знал, что должен действовать осторожно, чтобы обезвредить бомбу, к которой так долго пытался подобраться.
— Но видите ли, есть разница между ответственностью и виной. Ответственность — это факты: да, вы были за рулём, да, произошла авария. Вина же — это моральное суждение: оно предполагает намерение причинить вред. Вы не хотели убивать свою мать, вы не решали, что она должна умереть. Это был несчастный случай, трагичный и невосполнимый, но всё же всего лишь несчастный случай. Нечто, что, согласно своему латинскому определению, происходит случайно.
Кейт открыла рот, словно чтобы ответить, затем снова сомкнула губы. Она покачала головой.
— Всё не так просто... — Она снова погрузилась в молчание, дыша медленно.
И всё же должен же быть кто-то виновный. Разве не так работает закон? Разве не этому он учит? Что кто-то всегда несёт ответственность и должен платить за свои поступки, иногда всю свою жизнь. Это то, что она всегда читала в книгах, чему посвятила свою жизнь. Всё, что она изучала, было направлено на разбор фактов, чтобы найти ответственного. Читать всё, анализировать каждую лазейку, каждый нюанс, каждую деталь, чтобы докопаться до сути. Чтобы ни одна улика не ускользнула, что могла бы указать на голую правду.
Правда заключалась в том, что она убила свою мать. Никакие слова не могли смягчить эту мысль, никакие оправдания не могли изменить её смысл.
И винить следовало исключительно себя.
— Я знаю. И вам не нужно приходить к этому сразу. Но жить так, будто вы должны продолжать наказывать себя, будто вы больше ничего не заслуживаете, — это всё равно что дать тому несчастному случаю силу разрушить две жизни вместо одной. Просто потому, что вы приговорили себя к бесконечному наказанию. Вы действительно думаете, что если бы ваша мать могла, она бы посмотрела на вас и сказала: «Ты убила меня, ты не заслуживаешь жить»? Или вы думаете, она бы скорее хотела, чтобы её дочь нашла способ жить как можно полнее и счастливее, даже с этой болью, и вопреки ей?
— Не знаю. — Кейтлин слегка покачала головой, её рука почти бессознательно потянулась к шерсти Стеба у её ноги. Пёс издал короткий вздох, как всегда, когда она прикасалась к нему, словно тихо напоминая, что он здесь.
— Возможно, я хочу в это верить.
— Это уже начало. — Мундо медленно кивнул, наблюдая, как Кейтлин меняет позу в кресле, пытаясь устроиться поудобнее, хотя испытываемый ею дискомфорт делал это невозможным. — Это не значит забыть, и не значит преуменьшить. Это значит научиться, понемногу, превращать ту вину в болезненное воспоминание, которое не является разрушительным. Простить себя не значит волшебным образом стереть случившееся, это просто даёт вам шанс продолжать жить, вместо того чтобы навсегда остаться в ловушке того момента.
Девушка снова выпрямила спину, пытаясь вернуть себе некоторый контроль над телом, отпуская пса, который издал короткий неодобрительный вздох, прежде чем снова положить морду на её туфлю. Она сглотнула, её рот был болезненно сухим, словно она пыталась переварить только что произнесённые им слова. Они жгли ей горло, оставляя горькое послевкусие, словно конфета, которая кажется сладкой сначала, но скрывает вкус, похожий на отбеливатель, под слоем сахара.
Часть её хотела поверить ему, наконец отпустить тот бетонный блок, что она прижимала к груди годами. Почувствовать, как он падает на землю и рассыпается на куски, пока её руки наконец расслабляются и она снова может дышать свободно.
Другая же часть слишком боялась мысли, что что-либо может измениться, что, каким-то образом, отпустив боль, она навсегда сотрёт образ матери из своего сознания.
В некоторые дни ей казалось, будто она вообще не может вспомнить лицо матери. Оно казалось более размытым и фрагментированным, чем обычно: без выражения, без носа, без морщин. Её охватывала паника, и она проводила день, восстанавливая воспоминания в отчаянной попытке собрать образ воедино и придать ему чёткую форму. Без единой фотографии, на которую можно было бы опереться, чтобы вернуть то воспоминание и заново отрисовать его в своём сознании.
— Но я не хочу продолжать жить, словно ничего не случилось, — наконец сказала она, скрестив руки на груди. — Это как... как будто я предала бы её, если бы даже попыталась почувствовать себя лучше. Это было бы неправильно. Если бы я перестала страдать, если бы отпустила эту вину, это было бы равносильно тому, что мне больше не важна она. Словно я хотела бы забыть её полностью, навсегда.
— Но боль — это не то, что связывает вас с вашей матерью, Кейтлин. Не вина, — снова, не сбиваясь, сказал Мундо. Он слегка наклонился вперёд, словно надеясь, что его голос достигнет её лучше и каким-то образом убедит. — Это любовь. Боль — всего лишь следствие потери, но это не единственный способ помнить о ней. Вы по-прежнему несёте в себе огромную любовь к матери, и вы можете хранить её в себе другими способами. В ваших воспоминаниях, в ваших поступках, в том, как вы живёте. И это вовсе не предало бы её память; напротив, это позволило бы тому, что осталось от вашей матери здесь, на земле, продолжать жить.
Что осталось от её матери?
Он говорил о ней?
О ней? Была ли она её наследием? Её отпечатком, оставшимся на этой земле?
Кейтлин больше не могла даже видеть её вещи, её фотографии. У неё не осталось даже маленькой радости видеть маму в собственных чертах, когда она смотрела в зеркало.
Иногда она пыталась, ища её в своём лице: касаясь щёк, проводя по контуру носа, следуя за линией бровей. Но она не узнавала ничего. Ничего.
Под кончиками её пальцев не было ничего знакомого, потому что у неё никогда не было шанса изучить форму лица Кассандры.
— Что, если я действительно предам её? Что, если я просто ищу оправдание, чтобы перестать чувствовать себя плохо и примириться с собой? — Голос Кейтлин внезапно стал тише, пока слова Мундо просачивались в её мысли.
— Вы действительно думаете, что боль, которую вы несёте все эти годы, — всего лишь оправдание? Ваши страдания не нуждаются в доказательствах, они реальны и интенсивны. Что мы можем попытаться сделать здесь, так это увидеть, является ли та вина скорее наказанием, которое вы сами на себя наложили, чем объективной реальностью. Если бы было возможно помнить вашу мать так, чтобы это не разрушало вас... были бы вы готовы попробовать?
Она хотела спросить её. Она хотела войти в кабинет большого загородного дома и найти там свою мать, читающую книгу. Увидеть, как та улыбается, сдержанно, но мягко, как всегда, книга оказывается закрытой на столе с закладкой между страниц. Она хотела обнять её и снова вдохнуть тот нежный аромат полевых цветов и специй. Мягкость её кашемирового свитера. Поцелуи, которые она всегда оставляла на лбу Кейтлин, даже когда та стала выше её и ей приходилось вставать на цыпочки, чтобы дотянуться.
Она хотела смотреть на неё, снова увидеть глаза, которые унаследовала, идеальные и неизменные. Задать тысячу вопросов, что преследовали её почти каждый день, извиваясь в груди и сознании словно угри. Спросить, правда ли, что она может отпустить. Правда ли, что она прощает её, что не ненавидит, что не винит. Любит ли она её по-прежнему, видит ли в ней свою дочь. Может ли она позволить себе быть счастливой, как Кассандра всегда призывала её к этому.
Она страдала? Ей было больно?
Было ли ей страшно перед смертью?
Кейтлин почувствовала, как слеза выскользнула из-под её контроля, и на мгновение она всхлипнула. Она потянулась к салфеткам, которые, как она знала по опыту, находились в маленькой картонной коробке на столе доктора Мундо. Она почувствовала, как он пошевелился, и, догадавшись, что он помогает, просто раскрыла ладонь, ухватила уголок салфетки и потянула, когда почувствовала, как коробка мягко подталкивает её руку.
Она тихо вытерла глаза, слегка приподняв в этом жесте тёмные очки, затем высморкалась. Звук прозвучал почти невыносимо комично в тяжёлой, напряжённой тишине комнаты.
— Не знаю, смогу ли я, — наконец сказала она, её голос всё ещё дрожал.
— Вам не нужно знать это прямо сейчас, — успокоил он её, оставляя коробку с салфетками рядом с Кейтлин и снова усаживаясь в кресло. — Вам нужно лишь спросить себя, хотите ли вы попытаться. Всё остальное мы выясним вместе.
Она задавалась вопросом, как бы ответила её мать. Может, улыбнувшись, может, просто кивнув. Может, обняла бы её, сказав, что она — самое главное, как всегда и говорила. Сказав, что любит её, и что будет любить всегда.
Сказав, что это не её вина.
Она скомкала использованную салфетку в руке, словно пытаясь скрыть доказательство собственной слабости. Того, как боль рвалась наружу всеми возможными способами. Того, как её тело пыталось высвободить её в любой возможной форме, потому что каждая клетка знала, что Кассандра никогда бы не возненавидела её. Что она сказала бы ей жить.
И когда это осознание накрыло её, она обнаружила, что кивает. Может, настало время всплыть, подняться наверх.
И снова начать дышать.
⠅⠑⠯⠞⠺⠁⠯
Весной дом всегда пах глицинией. Этот аромат она не забыла, даже переехав учиться в университет. Он глубоко врезался в её память, словно свежий букет цветов всегда стоял в вазе в нескольких шагах. Она помнила его, лёгкий и сладкий, наполнявший стены её комнаты. Колышущийся на свежем ветру, когда она наклонялась с балкона, чтобы вдохнуть запах его ветвей. Неразрывно переплетённый с металлическими перилами в замысловатые, неразделимые спирали, полные мягких сиреневых соцветий. Она наблюдала, как они движутся, качаемые ветром, некоторые лепестки отделялись и опускались вниз, приземляясь на паркетный пол её спальни. Иногда в детстве ей в голову приходила мысль укусить их, они выглядели такими мягкими и пушистыми. Она представляла, как они тают во рту, как сахарная вата, оставляя на языке стойкое послевкусие спелых фруктов и сахара. Именно её отец выбрал растения и тщательно высадил их под балконами спален, задолго до рождения Кейтлин. Все последующие годы он религиозно ухаживал за их ветвями: подрезал, подвязывал, сплетал их вместе. Прилежно поливал растения и обрезал любые части, которым грозило гниение. Позволяя им карабкаться по стенам дома, пока они не переливались через край и не обвивали балконы. Иногда Тобиас срезал цветы, обрезая соцветия у основания, возле ветки, чтобы принести их жене. Кассандра всегда ставила их на обеденный стол, в одну и ту же вазу: не слишком большую, слегка округлую, матово-чёрную, с шероховатой текстурой. Они купили её вместе, в маленьком городке на другом конце света, когда были ещё молоды. Нежно-фиолетовый цвет лепестков выделялся ярким цветовым пятном на фоне коричневой и тёмно-синей мебели. Некоторые предметы были антиквариатом, унаследованным от прабабушек и прадедушек, другие — сувенирами из путешествий, как та ваза. Кейтлин никогда особенно не увлекалась этим убранством, оно казалось ей слишком старомодным и мрачным, но оно всегда ощущалось как «дом». Тёплым, гостеприимным, безопасным. И даже сейчас этот аромат окутывал её. Одна из немногих вещей, что всё ещё пахла для неё домом. Теперь, когда старинная мебель и цвет стен были невидимы, и остались лишь воспоминания. Она протянула руку, чтобы коснуться цветков рядом, вдоль ветвей, карабкающихся по веранде сада, под которой они сидели. — Хочешь чаю? — предложил Тобиас, поднимаясь с плетёного кресла и проводя ладонями по хлопковым брюкам, словно разглаживая складки. — Чаю? — Кейт не смогла сдержать полуусмешку. — На улице градусов 25. — Для хорошей чашки чая никогда не бывает слишком тепло. Кейт фыркнула, слегка сгорбив плечи. — Ладно, у тебя ещё остался тот, со смородиной? Тобиас улыбнулся, довольный её ответом, и сделал пару шагов по направлению к большой стеклянной двери, ведущей обратно в гостиную, ответив утвердительно. Кейтлин скрестила ноги, ожидая возвращения отца. В отдалении звуки, издаваемые Стебом, исследующим сад, вызвали лёгкую улыбку на её губах. Она слышала, как он пробирается сквозь растения по мягкому, идеально подстриженному газону, вероятно, преследуя запах крота, роющего подземные ходы. Она представила его, уже возвращающегося с охоты, зелёного, как горошек, и пахнущего свежескошенной травой. Она услышала шаги отца, приближающиеся к столу, лязг фарфоровых чашек на подносе, отбивающий такт каждому шагу. Ей было интересно, какой набор Тобиас использовал на этот раз — драгоценный, антикварный, унаследованный от её прабабушки, или более новый, менее хрупкий. Он поставил поднос на круглый стеклянный столик перед ними, налил дымящийся напиток и поднёс чашку к Кейтлин. — Осторожно, горячо, — предупредил он её. Кейт кивнула. — Да, спасибо, я в курсе. Мужчина затем без слов скрылся в доме, вернувшись спустя несколько минут к нахмуренному лицу дочери, которая, вероятно, пыталась понять, что происходит. — Я приобрёл тебе подарок, — начал он, его голос был взволнованным, словно он ждал этого момента несколько дней, стоя рядом с креслом Кейт. — Я несколько дней назад обнаружил магазин, где делают вещи на заказ, и не удержался. — О. — Кейтлин с трудом выдавила звук удивления, прежде чем отец вложил ей в руки квадратную упаковку. Под пальцами она ощутила края чего-то, что напомнило ей фотографию в рамке, предназначенную для стены. — Спасибо, — добавила она с улыбкой, проводя пальцами по поверхности, чтобы найти край бумаги и разорвать её. — Но тебе не нужно было... никакого особого повода не было. — У отцов есть право баловать дочерей подарками без причины, разве ты не знала? Кейт фыркнула, позабавившись, пока откладывала смятую бумагу рядом с собой на кресло, чтобы та не упала в её чашку с чаем, когда она попытается положить её на стол. Затем она провела пальцами по поверхности предмета, ощупывая тонкую, отполированную деревянную рамку, прежде чем перейти к центру. Это была не фотография, а рельефное изображение, составленное из крошечных плиток всевозможных форм и текстур, выложенных так, чтобы воссоздать нечто, что Кейтлин без труда узнала. Она провела кончиками пальцев по нему несколько раз, заново открывая формы, впечатанные в её память: цветы, квадраты перламутра, звёзды, вырезанные среди одежд. Длинные волнистые волосы женщины. Её полные губы. Лицо мужчины, прижатое к её щеке. Тобиас улыбался, наблюдая, как выражение лица Кейтлин меняется от сосредоточенного к удивлённому и счастливому, и наконец к чему-то нечитаемому. — Это... — ...«Поцелуй» Климта, — закончила за него Кейтлин, не давая ему возможности договорить. Слова вышли странным тоном, мягким, почти тягучим, пока её глаза наполнялись влагой, а поток мыслей пронёсся в её сознании. Они пронзили её позвоночник, как электрическая волна, в то время как цветные воспоминания детства смешались с недавними, тёмными. Вена, Вайолет, её мать, гостиная её дома, их поцелуй. Тело Вай, почти пылающее, и ощущение её рук, удерживающих её, не дающих сдвинуться с места. Пока пол становился неустойчивым и жидким, как зыбучий песок, поглощая реальность и унося её в нечто новое и прекрасное, что, словно песок, ускользнуло сквозь её пальцы в тот миг, когда она разжала ладони. Она почти внезапно вскочила на ноги, всё ещё сжимая рамку в руках, и бросилась в объятия отца. Он крепко обнял её. Она опёрлась на его плечо, вцепившись в него свободной рукой, пока он нежно гладил её волосы. — Спасибо, папа, — сказала она, когда они наконец разъединились, чувствуя, как слеза скатывается по её щеке. — Это правда прекрасно. — Дорогая, что случилось? — тут же спросил он, с беспокойством глядя на лицо дочери, пока забирал из её рук маленькую рамку и ставил её на кофейный столик. — Я сделал что-то не так? — Нет, нет, это абсолютно прекрасно. — Кейтлин провела тыльной стороной ладони по щеке, пытаясь стереть слезу, но следом тут же покатилась другая. Тобиас запустил руку в карман своей рубашки, достал свой тканевый носовой платок и использовал его, чтобы нежно вытереть лицо дочери, прежде чем позволить ей высморкаться. — Ты грустишь из-за мамы? — спросил он тогда, положив руки на руки Кейтлин. — Нет... то есть да, конечно, — сказала она, слегка покачав головой. — Мне всегда её так не хватает. — Знаю, дорогая, мне тоже её не хватает. Они снова замолчали на долгое мгновение, и Тобиас снова обнял свою дочь, которая, теперь взрослая, была почти такого же роста, как он. Он почувствовал, как она снова всхлипывает, растекаясь в его объятиях. Кейтлин отстранилась, чтобы поправить солнцезащитные очки на макушке, закрыв на мгновение глаза, пока яркий свет резал её постоянно расширенный зрачок. Она снова высморкалась. — Я просто... так устала, — призналась она, её голос всё ещё дрожал от недавних слёз. Тобиас смотрел на неё, хмурясь. — Ты слишком много работаешь, я постоянно тебе это говорю. — Дело не в работе, — сказала она, слегка склонив голову. — Во всём остальном. Я просто так устала от того, что всегда должна быть сильной, всегда должна доказывать, что я способна и независима. Всегда должна защищаться ото всех и ото всего. Не желая ничьей помощи. — Кейтлин, всем иногда нужна помощь. Принять её — не значит стать менее способной. — Тобиас снова погладил её волосы, отводя их от лица и заправляя за ухо. — Ты невероятно сильна, дорогая. Любой, кто тебя знает, понимает это и всегда будет так считать. Кейтлин помолчала мгновение, слабо кивая в ответ на его слова. Были миллионы причин, по которым она устала, о которых её отец не мог знать. Бессонные ночи, мучившие её днями напролёт, кошмары, мечущиеся между матерью и Вайолет, получающей травмы или умирающей. Более сладкие сны, после которых она просыпалась с уверенностью, что Вай должна быть рядом, лишь чтобы обнаружить кровать пустой и ощутить жжение в животе, когда накатывала реальность. Тихие моменты с Мэл и Джейсом, когда она слышала, как они общаются, а её кожа ныла от воспоминаний о Вай, прижатой к ней. И её разум взрывался от мысли, что Вай могла бы быть здесь с ней, разделяя тот спокойный, привычный миг. — Несколько месяцев назад я встретила одну девушку. Она мне очень понравилась, и я привязалась. Слишком сильно привязалась. — Она опустила голову, пока слова срывались с губ, надеясь, что отец не заметит её выражения. — Она боец ММА, и несколько недель назад у неё на поединке случилась травма, она ударилась головой. Мне было так... страшно. Это напомнило мне о маме и обо всём, через что мы прошли, и я испугалась, что придётся пережить всё снова, поэтому я убежала, как глупая трусиха. Она снова разрыдалась, на этот раз не в силах сдержать слёзы. Вероятно, потому, что даже не хотела. Ей было всё равно, что она выглядит разбитой перед отцом. Тобиас уже видел её в худшие моменты, и всё, чего она хотела в тот миг, — это чтобы он прижал её к своей груди, словно она всё ещё ребёнок. Может, он был единственным человеком, кому она вообще позволяла себя утешать. — О, дорогая, — Тобиас мгновенно снова притянул её к себе, считывая потребность Кейтлин, когда та уткнулась лицом в его плечо. — Бояться — это нормально. — Я такая идиотка. — Нет, дорогая. Ты просто была ранена всем, что произошло, — успокоил он её, медленно гладя по спине. — Но такова жизнь. Всегда есть риск, что что-то случится, но нельзя же провести остаток лет, спрятав голову в песок. Кейтлин слабо покачала головой, вцепившись в него ещё крепче. Она молчала несколько минут, тихо плача и увлажняя рубашку отца. Глаза горели, нос пульсировал, а в голове начиналось лёгкое жжение, грозя перерасти в головную боль, которая не пройдёт легко. — Не думаю, что смогу выжить, если потеряю ещё кого-то, — наконец призналась она, её голос был едва слышен. — Кейт, даже если ты оттолкнёшь этого человека, что-то всё равно может случиться со мной, или с Джейсом и Мэл... — Знаю, но... Тобиас слегка отстранился, чтобы взглянуть на её лицо. Он положил шершавую, слегка сухую руку ей на щёку, и Кейтлин прильнула к прикосновению, склонив лицо набок. Она не могла закончить фразу, сама не зная, что сказать. — Твоя мама подарила мне одни из лучших лет в моей жизни и чудесную дочь. Ни единого дня я не сожалел о любви, что питал к ней, или о том, что мы разделили, — сказал он, его голос был мягким и слегка дрожащим, выдавая, как слёзы Кейтлин действуют на него. — И это никогда не изменится, даже если её нет с нами. Даже если моё сердце разбилось, когда она покинула нас. Кейтлин слегка покачала головой. По её щекам потекли новые горячие слёзы, и она шмыгнула носом, как в детстве, под материнскими упрёками. Рыдание подступило к губам, и она крепко вцепилась в ткань рубашки Тобиаса, держась изо всех сил. Ей всё ещё было трудно поверить, что она достаточно сильна для этого, достаточно сильна, чтобы вынести всё, что влечёт за собой любовь к кому-то. Чтобы быть рядом, несмотря на трудности, ссоры, боль. Вай задавала ей тот же вопрос, готова ли она попытаться. И она пыталась, и потерпела неудачу, и теперь всё было разрушено. Второго шанса не будет. Никакой второй попытки. И, возможно, так будет лучше — сдаться и избежать дальнейших ран для Вай и для себя самой. Она почувствовала, как большой палец отца провёл по её щеке, и издала тихий, прерывистый всхлип. Ей хотелось увидеть выражение лица Тобиаса, узнать, улыбается ли он, смотрит ли на неё теми обычными мягкими глазами, с острыми уголками, как у неё. Он никогда не переставал быть добрым к ней, даже в самые тёмные дни, когда она чувствовала тяжесть его собственной боли, давящую на неё. Они всегда сталкивались со всем вместе, и Тобиас никогда не отпускал её руку, чтобы указать на неё пальцем. Её отец никогда не провёл ни единого дня в гневе на неё. Вообще никто по-настоящему не злился. Единственным настоящим врагом, с которым она сталкивалась все эти годы, была она сама. Её ненависть, её вина, её гнев кристаллизовались в неумолимого, непобедимого противника, скрытого глубоко в её сознании. Монстра, который никогда не упускал шанса ранить её, укусить, вечно напоминая, что, в конце концов, всё произошло из-за неё, и что она заслуживает того, чтобы чувствовать себя именно так. И все всегда говорили ей, что ей нужно отпустить того зверя. Что она должна открыть клетку и позволить ему сбежать, чтобы наконец перестать винить себя. Перестать наказывать себя. Потому что её мать хотела бы совершенно обратного, она попросила бы её жить, даже ради неё самой. Исследовать мир от её имени. Нести её с собой во всех новых переживаниях своей жизни. И, возможно, всего лишь возможно, часть её не могла дождаться, чтобы доказать правоту людей, которые её любили. — Гораздо лучше иметь что-то прекрасное, что ушло, чем сожалеть, что никогда даже не попытался. — Её отец снова заговорил, разрывая долгое молчание между ними, и слова ударили, как молот, тяжёлые, неумолимые, разбивая стеклянный купол, под которым она пряталась, и оставляя почти оглушительный гул в ушах. Да. Он был прав. Это была правда, и она наконец была готова признать это, попытаться. Но Вайолет определённо больше не захочет её. Она двинулась дальше без неё, как и должна была. Так какой смысл пытаться?⠅⠑⠯⠞⠺⠁⠯
Тяжёлая чёрная груша всё ещё слегка раскачивалась от предыдущего удара, когда Вай вернулась в боевую стойку. Её костяшки, обмотанные белыми бинтами, пульсировали в такт сердцебиению, ноющие и потрёпанные от грубой кожи снаряда. Она ударила снова, с каждым ударом из её рта вырывался звук. Левый джеб, правый прямой, резкие глухие удары эхом разносились по тихому залу, прерываемые лишь звуком её контролируемого дыхания. Пот стекал по виску, капал на её раскрасневшееся лицо и скатывался ниже на грудь, прикрытую лишь спортивным топом. Она шагнула в сторону, подняла правую ногу и резко вложилась в точный удар. Груша дрогнула, когда цепь, свисающая с потолка, скрипнула. Она не останавливалась. Ещё удар, на этот раз выше, столкновение отозвалось глухим стуком о голые стены зала. Она вдохнула через нос, выдохнула через рот и вернулась в стойку. Три быстрых удара, апперкот, поднявший грушу, и сразу же вслед — круговой удар ногой. Каждое движение, каждая комбинация имели чёткий ритм, задаваемый её дыханием и мышцами, словно она исполняла некий мрачный ритуал. Всего через несколько дней ей предстояло выложиться полностью. Полностью. Чтобы выиграть финал и завоевать свой первый титул. Чтобы наконец стать кем-то, иметь имя, которое что-то значит. Чтобы наконец обрести идентичность, не определённую другими — будь то помощь Паудер, следование за Вандером или любовь к Кейтлин. Теперь она даже не злилась на неё. Она отпустила это. Позволила утечь, как столько раз до этого в своей жизни. Позволила воде течь по руслу реки, унося с собой обломки и щебень всего, что она пережила за те месяцы. Она наблюдала за этим, сидя на берегу, пока оно плыло и дрейфовало, изредка застревая то у одного, то у другого берега. Потеря была чем-то, что она знала слишком хорошо, и теперь она знала, как с этим справляться. Её дыхание становилось тяжелее с каждым ударом, её взгляд не отрывался от цели. Ноги двигались легко, подпрыгивая ровно настолько, чтобы оставаться на месте, выискивая воображаемые углы для атаки. Ещё удары, прямые, быстрые, словно очереди из автомата. Затем взрывной удар коленом заставил грушу сильно раскачаться. Она продолжала без остановки, пока ритм не стал почти звериным. Вены пульсировали на руках, плечи горели, квадрицепсы кричали от каждого удара, но она не сбавляла темп. Боль, оставленная уходом Кейт, всё ещё колола её, словно заноза в ступне, которая болит только при ходьбе. Это было не невыносимо; она могла даже игнорировать это, если достаточно отвлекалась. Но часть её, подсознательная, знала, что она там. Она чувствовала её в своей плоти, инородное тело, которого не должно существовать. И она не могла ничего поделать с тем, что какой-то уголок её разума продолжал пережёвывать воспоминания и мысли, перемалывая их снова и снова. Она хотела просто вырвать это и выбросить, позволив ране зажить. Перестать думать об этом вовсе. Она остановилась, тяжело дыша, её костяшки ныли, а правая нога начинала опухать от всех ударов. Скрип двери зала с другой стороны комнаты заставил её обернуться, и она расслабила позу, опустив руки по швам. Слабо, уголком рта, она улыбнулась, увидев приближающуюся Сару с её обычной медленной, почти выверенной походкой. — Ты не доживёшь до финала целой, если будешь продолжать в том же духе, — сказала та с ноткой иронии в голосе, останавливаясь в нескольких шагах и кивая в сторону избитой ноги Вай. Вай коротко рассмеялась и направилась к скамье, где оставила своё полотенце. Она взяла его и быстро вытерла лицо, пытаясь снять хотя бы часть пота. — У меня ещё есть время залечиться, — сказала она. — И снова покалечиться, — парировала другая, скрестив руки на груди. Вай слегка пожала плечами, появляясь из-под вздымающейся ткани полотенца. — Ты уже слишком хорошо меня знаешь. Сара вздохнула, слегка покачав головой. — Предложить тебе ужин будет достаточно, чтобы отвлечь тебя от разрывания себя на части с ног до головы? Она протянула руку, указывая на руки Вайолет. Белые бинты медленно пропитывались кровью, пока царапины поддавались движению её пальцев, расползаясь и растягиваясь в полноценные раны. — Зависит от обстоятельств. — От чего? — От компании, — ответила Вайолет с хитрой улыбкой. — Которая, я бы сказала, превосходна, так что ты не можешь отказаться, — парировала Сара, подхватывая игривый тон Вай. Они уже давно впали в эту привычку — поддразнивать и провоцировать друг друга, никогда не переходя черту. Они уже и сами не знали, нравятся ли они друг другу, ненавидят ли, или становятся лучшими друзьями. С одной стороны, интерес Сары был искренним и подлинным, хотя явно склонялся к влечению, а не к простой дружбе. С другой, Вай не была к ней равнодушна, но её любовь к Кейтлин, хоть и отложенная, ещё не остыла. Её сознание сдалось насчёт той девушки. Но её подсознание, по-видимому, не было полностью согласно обрезать последнюю нить, всё ещё связывающую её с Кейт. Тонкую и зазубренную, но почему-то прочную. — И где мы будем ужинать? — продолжила Вай. Сара приложила палец к губам, принимая задумчивый вид. — Как насчёт Риот? Услышав название, Вай не смогла сдержать хриплый смех. Заведение Клэггора — то самое, в меню которого теперь был веганский бургер, сделанный специально для Кейтлин. Ей показалось почти комичным, что из тысяч мест Сара выбрала именно это. Не подозревая, что теперь значит это место для Вай. Это была жестокая ирония, типичная для её жизни, которая, казалось, использовала любой шанс, чтобы посмеяться ей в лицо. Влажные от пота волосы. Длинные пряди исчезли, уступив место очень короткой, почти армейской стрижке. Она сделала это инстинктивно несколько дней назад, почувствовав потребность сбросить с себя всё «старое». Возможно, кинематографичный клише для женщины с разбитым сердцем, но ей было всё равно. — Что вызвало у тебя такой смех? — спросила Сара, нахмурившись, с лёгким оттенком обиды в выражении лица. — Это заведение принадлежит моему другу, — объяснила Вай, не вдаваясь в подробности. Сара смотрела на неё мгновение, молча, её глаза выдавали, что ответ не удовлетворил её любопытство. — Я понятия не имела. — А откуда бы тебе знать? Ты не знаешь моих друзей. — Видишь? — Сара сделала шаг ближе, слегка приподняв подбородок, чтобы встретить взгляд Вай. Она выдала полуулыбку, нечто среднее между любопытством и озорством. — Мне всё ещё многое о тебе неизвестно. — И ты хочешь узнать? — спросила Вай, склонив голову набок. — Честно говоря, да, — сказала Сара, понизив голос на тон, позволив ему согреться. Провокация, возможно, опасно балансирующая на грани признания. — Мне бы очень хотелось узнать о тебе всё. Вайолет отвела взгляд. — Понимаю... — Ты не согласна? — Нет, просто... — Вай замолчала, покачивая головой, слова застревали. — Знаю, знаю... — Сара подняла руки в жесте капитуляции, на её губах играла лёгкая улыбка. Она отступила, подчёркивая невинность своих намерений. — Мы просто друзья. Вай исказила губы в маленькую кривую улыбку и слегка кивнула. Она больше ничего не сказала, не зная, как реагировать на почти извиняющийся тон в голосе Сары. Она наклонилась, чтобы подобрать свою сумку рядом со скамьёй, и направилась к раздевалке. — Я приму душ, а потом буду вся в твоём распоряжении. — Если бы... — вздохнула Сара, не в силах удержаться от комментария, наблюдая, как широкие, прямые плечи Вай двигаются в такт её шагам. Вай замерла, едва повернувшись, чтобы игриво подмигнуть ей, на её губах играла лёгкая улыбка. — Не будь всё время такой озорной, Сара Форчун, — отчитала она её. Сара покачала головой. — Я сделаю всё возможное, Вай Лейнс. Вай Лейнс. Вай. Не Вайолет. Вайолет, пока что, принадлежала только Кейтлин.
