Злодейка

      Агнесса не знала, с чего начать, как поведать свою печальную историю. Она смотрела на священника, который с ожесточением тёр полы и ждал её исповеди. — Наверное, в вашей келье идеальный порядок? — ляпнула Агнесса первое, что пришло в голову. Она удивилась тому, как улыбка преобразила суровое лицо церковника. — О, такого хаоса ты даже не можешь представить себе, моё милое дитя. Так что насчёт твоей жизни? — Ну про начало моей жизни вы знаете всё, — сардонически произнесла рассказчица. — С какого момента начать? — С самого начала. Я хочу знать твою версию. — Нет. Это слишком больно. Я забрала жизнь у убийцы моей матери и хотела утопиться. Но тогда я ещё была слишком привязана к жизни. А теперь я устала от жизни. — Не говори так, девушка, — страстно воскликнул священник. — Ведь если тебя не будет в этом мире, то… Весь свет померкнет для меня. — Я попросила бы не перебивать меня. Своё мнение выскажите потом. За каждый возглас я буду вас резать ножом. — Идёт. Я сам не люблю, когда меня перебивают. — И тогда я стала странствовать по всей Франции. Мне встречались разные люди. Но однажды. — тут Агнесса начала пить брагу прямо из жбана. — Один крестьянин попытался взять меня силой. Он действовал более решительно, чем вы. Видно, что у него была сноровка в этих делах. Я до сих пор удивляюсь, как вырвалась. — Клод вздохнул с облегчением. — Так я совершила своё второе преступление. А потом я умирала от голода, ела крыс, но не смогла убить маленького козлёнка, который смотрел на меня, как на свою спасительницу. Звери, в отличие от людей, помнят добро. Вот этот козлёнок. Она боится вас, как должна бояться я. Джали предана мне, как Квазимодо вам. Но если бы вы мне понравились, то я бы не стала заставлять Джали принести вас ко мне на её рожках. Хотя зрелище было бы занимательное. Потом я встретила Клопена и его помощников в лесу. Они предложили мне присоединиться к ним. И что мне было делать? Я устала от постоянной несправедливости, боли и голода. А потом я познакомилась с Джали. Это была обычная воровка и блудница. Но я любила её. К своему несчастью, она влюбилась в подлеца. Клятвы в любви и страстные объятия. Много ли нужно сиротке, которая мечтает найти защитника? А этот защитник оказался шпионом, служащим инквизиции. Он сдал Джали таким же добрым инквизиторам, как вы. Вы побледнели, отец Клод? Вам дурно? Как вы тогда собирались присутствовать на моей казни? Да вы грохнулись бы в обморок, если бы меня повели на пытку, как Джали, — при этих словах архидьякон зарычал, как дикий зверь и вырвал у себя клок волос. — Ещё нет, — прошептал он. — Что нет? — спросила удивлённая девушка. — Я ещё не поседел. Хотя никогда мне не было так больно. Я… Я оставил тебя, и ты. Я бросил тебя на растерзание диким зверям. Из-за меня… Всё по моей вине… — его взор был диким. Он повторял одну фразу — По моей вине. Но когда Агнесса продолжила свою грустную историю, то Клод её слушал, стараясь не упустить ничего. — Джали заставили признаться под пыткой в различных преступлениях. А потом её понесли на казнь. От моей подруги осталось только переломанное тело. И ты ещё, инквизитор, можешь говорить мне о своей любви? — Агнесса смеялась, но её смех был печальным, как пение, сопровождающее приговорённых к смерти. — Её не казнили. Ты удивился, поп? Тебе ли не знать, что добрые служители правосудия не выпускают жертву из своих когтей? Я избавила её от страданий. Всего одно движение — и Джали мертва. Ты бы так не смог. Если бы меня вели на казнь, то у тебя не хватило бы смелости убить меня своими руками. А я смогла. А потом смогла выследить любовника Джали. Это было уже четвёртое моё убийство. Трусливый придурок просил глоток воды, но я отказала ему в этой малости. После этого я убивала развратников, насильников, убийц, сводников и обольстителей. Но перед моими глазами до сих пор стоит полуживое тело Джали. Был среди них такой же мужчина, как капитан Феб. Я была дурой, я увлеклась им. — Ты его любила? — спросил ревнивый священник. — Нет. Я любила только матушку. Этот же аристократ захотел задурить голову мне, а сам собрался жениться на другой, а беременна от него была ещё одна женщина. Но я позвала его на свидание и там прикончила. Вам понравился, святой отец, танец со шпагами? Одну шпагу я отобрала у Оливье. Ну, что скажете? Любите ли вы меня по-прежнему? Ответ обескуражил Агнессу. — Только теперь я понимаю, как сильно я тебя люблю. Бедное моё дитя. Я клянусь, что никогда не заставлю тебя плакать. — Это бы вам не удалось при всём желании. Я уже выплакала всё слёзы. Вот и вся история. Дело-то самое обычное. Один порядочный человек вмешался в то, что его не касалось. Другой не менее порядочный юноша решил пойти по стопам папеньки. Мол, все так делают, а я чем хуже. Моя матушка родилась дочерью менестреля, а я всего лишь дочь блудницы. Вернее была ею. А теперь я никто. У меня даже нет фамилии, нет никаких прав, я просто бродяжка, которая живёт в воровском квартале. Вы очень рисковали, придя сюда, святой отец. — Ничем я не рискую. Бродяги не дураки. Я один из самых влиятельных людей Парижа, а не нищий поэт. Улавливаешь различия между нами? — Теперь благодаря вашим милостям никто не назовёт Пьера нищим поэтом. Он преуспеет в жизни. Злое чувство снова шевельнулось в опустошённой душе Агнессы, но она приложила все силы, чтобы укротить гнев, который подобно бешеному псу, рвал её душу. Этот человек отнял у неё всё, и ещё смел преследовать девушку своей любовью. Но он явно не ожидал услышать такое. Даже охотник, преследующий беззащитную лань, но обнаруживший разъярённого леопарда, не был бы так поражён, как архидьякон откровениями Агнессы. Как же ужасно потерять мать в совсем юном возрасте, мёрзнуть, голодать, а позже стать свидетельницей казни подруги. А сколько мерзавцев хотели воспользоваться беззащитностью вчерашнего ребёнка. Имя им легион. И где гарантия, что в дальнейшем Агнесса останется такой везучей, если это, конечно, можно окрестить везением. Ах, если бы не его гордыня и уверенность в собственной исключительности, то эта история могла бы закончиться по-другому. Хотя почему могла бы? Он и так сделает всё, что в его силах, дабы Агнесса позабыла всё плохое, что было в её жизни. Но как же страшно думать о голодной девушке, бредущей по дороге и разговаривающей с ножом, как с полноценным собеседником. Он видел дерзость Агнессы, встречал злобу и насмешки, не понимая до сегодняшнего дня, что эти внешние проявления сродни шипам, защищающим нежную плоть розы. — Больше ты не будешь униженной и беззащитной перед жестокими людьми. Я забираю тебя к себе. — Я не ягнёнок, чтобы меня можно было увести на верёвочке. В Париже полно сговорчивых красоток, которые с удовольствием согреют вашу холодную постель. Я же сделала так, как вы хотели. Помните, вы кинули мне несколько монет, словно косточку голодной псине? А что вы тогда сказали? Напомнить? Это чтобы ты себя больше ценила и не шлялась со всякими проходимцами. Я выполнила ваше желание. А теперь уходите. Я не хочу вас видеть. — Даже роза, не получая должного ухода, превращается в шиповник. Дивный цветок должен произрастать не на груде мусора, а в саду за оградой. Разве тебе нравится пить, общаться с отбросами общества, жить в этой жалкой лачуге. — Дошли до сути, — зло подумала Агнесса, но вслух сказала. — Мне и тут неплохо. Лучше бы вы своего братца так воспитывали. Ему, выходит, можно пить, общаться с отбросами общества и спать с проститутками. Я по крайней мере хотя бы не шляюсь с парнями, как вы изволили выразиться. С вами жить я тоже не хочу. Думаю, что причину не надо объяснять вам. Вы отобрали у меня матушку, Анри и Пьера. Но свобода — последнее моё достояние. Я и в могилу сойду свободной. Скажи, поп, зачем мне твоя любовь? Мне нравится жить одним днём, порхать, резвиться и жить по своему разумению. Ты сказал, что я униженная и беззащитная. Но сейчас это не так. Я буду униженной и беззащитной в твоих руках. Все парижане будут говорить: «Вот идёт распутница, которая греет постель колдуну и монаху». Мальчишки будут кидать в меня камни за мою распутную жизнь, стражники избивать. Именно так случилось с моей матерью. — Неужели ты думаешь, что я не смогу тебя защитить? — спросил обескураженный архидьякон. Не такого ответа он ждал от прелестницы. — А кто поручится, что вас самого не сожгут на костре как колдуна? И куда я пойду с нашими детьми? Побираться, греть постель смотрителю публичных домов или стану наёмной убийцей? Изабо и то защищает положение законной супруги дворянина. Она носит вашу фамилию. А кем буду я? Крошкой Готон, которая живёт в вашем доме по вашей же прихоти? Множество содержанок, которые рядились в бархат и шелка, носили драгоценности, сорили деньгами, заканчивают свою жизнь в сточной канаве. Мне уже не двенадцать лет. Я знаю жизнь побольше вашего. — Странные рассуждения для девчонки, которая живёт одним днём, — хмыкнул уязвлённый монах. — Я могу жить одним днём, но у моих детей, если они появятся, должно быть только самое лучшее. К тому же, вы мне совсем не нравитесь. Я не знаю вас и не горю желанием узнать получше. Мы оба не созданы для семейной жизни. Я не привыкла никому подчиняться, вы тоже не наделены смирением. Если подумать, то мне подходил Пьер, но вы снова умудрились сломать мою жизнь. Но никому не дано сломить мою волю. Так-то. — Я не отступлюсь, Агнесса. Ты верно сказала, что я не наделён смирением. Что мог бы дать тебе Пьер? Ты думаешь, что он согласился бы обвенчаться с тобой? Ты для него была просто удобна. Гренгуар привык брать, но не умел отдавать. А я… — Мне надоело вас слушать. Ваши речи скучнее, чем хоровое пение. Одно и то же. Я уже устала. — Тонкая рука Агнессы нащупала рукоять «Верного друга», ноздри раздувались, а в тёмных, как покрывало ночи, глазах была решимость убить человека или самой умереть, но не сходить с выбранной дороги. — Наш разговор прерван, но не окончен, — зло ответил Клод. — Я тоже умею подбирать доводы не хуже, чем это оружие. Не тебе, девчонка, тягаться со мной. — Ещё одно слово — и я отправлю вас на небеса или прямиком в Ад. На этот раз архидьякон испугался угрозы, он на прощание окинул жадным взором тонкую фигурку Агнессы и удалился, громко хлопнув дверью. Девушка не испугалась его угроз. Напротив, её настроение значительно улучшилось. Вражда, злоба, месть, возмездие, противостояние — только ради этого стоило жить.