Всего лишь интрижка.

Для исполнения всех необходимых договоренностей Предвестнику и работнику Фатуи понадобилось приличное количество времени. Если говорить конкретно — сначала были обозначены два года и шесть месяцев, именно столько длилось обучение Второго, а не завершив его он не может слишком сильно распыляться на другие задачи. В итоге получилось чуть меньше, поскольку Зандик итак перевелся на вечернюю форму обучения договорился о заочной сдаче дипломной работы, поскольку как раз в это время закончил одно из обещаний для Кабукимоно. Конечно же, появляется закономерный вопрос — тот что, все это время сидел и ждал товарища, ничего не делая и не продвигаясь в расследовании, от которого зависит его роль в организации? Конечно же, нет. Находиться на испытательном сроке несколько лет является нормальной практикой, Доктор, например, шесть лет разрабатывал порчу. Его вступительное испытание на место Предвестника заключалось в задаче создать оружие, полезное для Фатуи и тот в итоге справился, а время — хоть и ценнейший в жизни ресурс, но вопрос второстепенный. Следовательно будущему Скарамучче все ещё позволено работать над поиском такой информации, которая будет стоить его места среди Предвестников. И он постепенно продвигается в расследовании — за три года в организации он понял многое. Первое — это то, что здесь преобладают товарно-рыночные отношения и если тебе нечего предложить, ты не сможешь ничего получить, как бы не старался. И, в том мире, в котором они родились, в этом времени, в том месте, в котором оказались, чаще всего плата это не деньги. Второе — мир намного более жёстокий, чем ему итак казалось. Ничего в нем не происходит просто так, если ты не будешь ничего делать, ты просто сгниешь в этой суматохе в то время, как другие добиваются высот. То есть главный двигатель действовать — конкуренция и соперничество. Третье — не он здесь самый умный и хитрый, не только он может вести себя подло и пользоваться своими природными дарами, такими, как внешность. Сколько же раз его успели облапошить — стыд да и только, просто позор. Его наивность со временем все больше спадает на «нет», уступая стратегическому мышлению и попыткам заметить подвох во всем, что ему говорят или предлагают. Но, как бы не было удивительно, этот пункт совершенно не применим к Иль Дотторе. Да, он лживый ублюдок и так далее по списку, оскорбительных позывных у него накопилось немерено, вот только он, оказывается, один из самых честных людей, которых Куникудзуси встречал. Первая встреча — в лицо сказал, что и как хочет и не соврал, общаясь с ним неформально и выполняя только то, что хотел сделать, не задерживая и может напрягая, но не вне работы. Договор — все пункты соблюдаются, сроки не оттягиваются, расписание четкое и меняется только при форс-мажорах. Его пункты и устные договоренности всегда соблюдаются и запоминаются им даже лучше, чем куклой, прогресс работы всегда открыто показывается, даже с хвастовством. Да, может он странный, да, совершенно непредсказуем в действиях при личных встречах, дурной и придурошный, но при этом всегда придерживается тактики «сказал-сделал». Он, пока что, единственный, кто эту фразу не только использовал, но и применял на деле, показывая не свои вечные слова, что льются из него пятитомником, но и действия, всегда приходя к какому-то результату. Это… По правде говоря — Кабукимоно начало нравится с ним работать. Каждый раз приходить и слушать его мысли в процессе проведения различных процедур, вместе посмеиваться над криво сказанными фразами или шутками, а чувство юмора у него есть. Видеть, как человек увлечен и заряжаться от него энергией на свои дела, спрашивать что-то и узнавать новое. Да, иногда приходится выслушивать нелестные выражения о себе… Но они ведь правдивы, верно? А значит ничего по-настоящему обидного в них нет. А Доктор в это время постепенно промывает Кабукимоно мозги все больше. В его собственных интересах ещё сильнее навязать ему, что тот просто кукла, вещь, которая самосознанием не обладает и ничего не чувствует, ее задача — просто быть «чем-то» в чужих руках, сам он своей жизнью не управляет и делать этого не может. Очень просто давить на комплексы человека, если он сам о них рассказывает. Пока Зандик учился, они встречались не чаще раза в месяц, поскольку есть ещё и работа, связанная конкретно с его статусом Предвестника. Поэтому исследования в области клонирования куклы пришлось приостановить и вынести на передний план исключительно его изучение, как феномена. И тот преуспел в этом как минимум потому, что смог вырастить для него то сердце, которое от него ожидали. Забавно было видеть восторг на лице мальчика, когда тот видел процесс работы и упрашивал делать все быстрее, но нет, так просто ничего не даётся. Иль Дотторе рассчитал каждое свое действие, чтобы как можно дольше удерживать Куникудзуси в организации и получить от этого как можно больше полезностей. Для начала обстоятельства сложились настолько удобно, что он сможет предоставить человеческое сердце как практическую часть своей выпускной квалификационной работы. Тему подобрал намеренно под него, а именно клонирование генов и биологических материалов, то есть создание множества копий определенного гена. Это правда понадобилось ему, поскольку нужно было сделать такую био-механическую конструкцию, которая смогла бы стать частью тела куклы, а при его особенностях это ой как тяжело. Но диплом он сдал, все замечательно, теперь, в отместку чертовой Академии, у него три диплома, не важно, что все на заочной форме обучения. Следующий этап — разборки с бездной как помощь Кабукимоно, после чего его инициация в Предвестники и его большая заслуга в этой области, что будет ещё одной ступенькой «благ» для, предположительно, Шестого. Далее снятие с него печати, пока неясно, при каких обстоятельствах получится сделать это так, чтобы было удобно ему и якобы полезно для куклы. И, конечно же, где-то между всеми этими мероприятиями он обязательно создаст его копию, выполнив поручение руководства и заработав себе дополнительные очки репутации хорошего ученого, важного для Фатуи. Вы видели хоть одну биографию известнейших на весь мир учёных, видели, когда они совершили свои открытия? Чаще всего на это уходила половина, если не большая часть их жизни! Наука — дело тонкое и сложное, случается огромное количество ошибок и неточностей, каждый свой шаг нужно тестировать и проверять на верность, все это долго и невероятно сложно. Поэтому, ясное дело, потраченное время окупит себя в десятикратном размере. А главное — это отлично понимает тот, под чьим началом работает Зандик. Но вернёмся в реальность, а не фантазии Доктора по поводу будущего — он получил корочку биотехнолога, что несомненно прибавило ему знаний в области, к которой он горит особой жаждой. Сердце для куклы готово и осталось только перенести его в тело, а это мероприятие будет означать образный рубеж, после которого они вместе займутся вопросами бездны. Происходить пересадка будет, естественно, в формате операции, которая, кстати, будет первой в жизни Иль Дотторе не в роли ассистента. И, что не менее интересно, это будет началом произведения его условий по отношению к Кабукимоно в готовность — это уже не попытки использовать на нем алхимию, это настоящее хирургическое вмешательство. И проводить он его планирует, пока тот будет в сознании, как же без этого. Для Куникудзуси чувство ожидания привычно. Сначала он ждал… В целом ничего не ждал — после того, как Райден поместила его в павильон Сяккэи он пребывал в абсолютном безвременье, хотя находился в сознании и относительно понимал, что происходит. Просто существовал, так это называется, как недвижимость, как камни лежат на земле сотни и тысячи, десятки тысяч лет, просто был там и наблюдал бесконечный вид алых кленовых листьев и изящных узоров на окнах. Но, как оказалось, он всё-таки ждал, хоть и не ожидал — его оттуда вывели и показали, что за стенами подземелья что-то есть, не просто существует, а живёт. Тогда он действительно начал ждать. Каждый день ждал новых в его представлении «приключений» — покушать, поиграть в мяч, посмотреть, как мастера куют оружие, дождаться, когда Нива смешливо потреплет его по голове, услышав до смешного наивную мысль… Ждал каждого нового дня, как праздника, поскольку его считали своим, живым, таким же, как все. А потом начал ждать когда же грызущее, разрывающее на части чувство боли и одиночества отпустят его. Боли от предательства, одиночества от скитаний. Ждал какого-то такого же чуда, какое преследовало его в самые счастливые дни жизни, в Татарасуне. И он нашел для себя образную новую семью — просто чахлый ребенок, но сколько же чувств проснулось в Кабукимоно. Он перенес на него все свои настольгические ощущения, заботился о нем также, как заботились о нем, любил родительскими чувствами, считая, что должен стать тем, кто также заботится о других. Должен, не являясь человеком и не имея сердца, наполняющее живостью, стать человечнее гнусных предателей и жестоких людей. Но на его старания ему ответили очередным предательством. Просто взяли и обманули его светлые чувства, мальчик взял и умер, как будто нарочно не разрешая Кабукимоно жить также спокойно, также интересно и в новой роли, родителя. Предал его, не проявив благодарности за все, что тот делал и за все его попытки любить, без обязательств и поступков в ответ. И теперь ему было, в принципе, нечего ждать. Он самостоятельно решал, что ему сделать, поскольку скитания по миру без дела и цели не предполагают абсолютно ни-че-го. Не ждал ни удачи, ни счастья, ни какого-то ни было чуда, что хотелось найти раньше. Но жизнь снова повернулась так, что теперь у него появилась возможность ждать чего-то. Пребывать в извращенно-приятном состоянии ожидания от того, что вот-вот и наступит событие, которое окажется его чудом и подарит то, что он потерял. А именно — счастье. Обычное, детское, глупое и которое не обязательно должно наступать от чего-то серьезного. Когда его считали таким же обычным человеком, как и остальные, он испытывал это чувство, радость, от практически каждой мелочи пребывал в постоянном тепле этого чувства. В голове Кабукимоно сложилась логическая цепочка, случившаяся вследствие серьезной моральной травмы: быть человеком равно быть счастливым, а для этого, чтобы и без окружения он был счастлив, самый близкий в жизни человек дал ему то, что для этого нужно — сердце. В омерзительно кровавой коробке предоставил ему дар, самый прекрасный и красивый на свете — орган, означающий всё. Этот стук должен регулировать абсолютно все чувства живого существа. Стучит быстро — значит нравится, медленно — значит спокойно, обычно — значит все хорошо и это тоже здорово. Все, что он испытывал лишившись того, что в нем находили жители Татарасуны, это мучительные боли и страдания, грусть, злость и вечное варево компота из этих чувств. Точнее, ему так казалось — он испытывал всплески традиционного или даже химического счастья. Восхищался, приятно удивлялся, радовался победам, испытывал приятные физические ощущения. Просто игнорировал это, не чувствуя этой эмоции всегда, также, как раньше. Не знал, потому что никто и не объяснял, что без грусти не будет и радости, что это взаимосвязанные понятия и одно не исключает другого. Что вся наша жизнь, это подъемы и спады, даже если спады случаются чаще, без них мы просто не будем видеть подъемов. В этом весь смысл и вкус жизни — если ты умеешь наслаждаться ей и понимать ее законы, то ты проживёшь счастливую и качественную жизнь, проживая негатив с пониманием, а счастье в полной мере и объеме. Вот только Куникудзуси этого не понимает, потому что понимать неоткуда. Считает себя куклой, которой плевать абсолютно на все и которая обречена страдать и метаться от злости к грусти и обратно, потому что он неодушевленный предмет, которому ничего кроме скуки недоступно. Усиленно убеждает себя в этом, в то время как некоторые даже поддерживают такие мысли, не считая за полноценного человека. В то время как абсолютно весь спектр эмоций он имеет за счёт самосознания и возможности мыслить, возможности думать, имея то, что отличает его не просто от предмета, но и от животного. Он — настоящий человек, а единственное отличие — природа происхождения. А таких же как он, особенных существ, в Тейвате ой как много. Теперь Кабукимоно наконец-то досуществовал, иначе не описать, до момента, когда всё-таки сможет стать живым существом. Когда сможет испытать то, что так долго ждал, сможет понять людей, сможет быть счастливым! В день, в который назначена операция он пришел даже раньше в таком хорошем настроении, какое не бывало у него уже многие годы. Практически вприпрыжку зашёл в лабораторию, чем припугнул Доктора, занимающегося своими делами, поскольку дверь открылась резко. — Привет! — во всю улыбаясь и нетерпеливо быстро подходя к сидящему за одним из столов Зандику приветствует, весь светится. — Ну что, все готово? — сейчас взорвется от радости, что слышно по голосу и видно по лицу. — Доброе утро… — Иль Дотторе смотрит на все это со скепсисом и подозрением, поскольку обычно его многоуважаемый коллега ужасная злюка (как он выражается) и улыбки его исключительно едкие. — Ты чего так рано? — он, вообще-то, судорожно читает как правильно проводить операции в грудной полости и рассматривает всевозможные схемы, волнуется перед первым операционным вмешательством. — Пришел заранее, чтобы все успеть и вовремя сделать! — все ещё безумно радуясь предстоящему событию отвечает и, кстати, полностью игнорирует, что его предэйфоричное состояние сейчас не зависит от наличия сердца и произошло и без него. — Мне кажется, я не готов, — тяжело вздыхает и прикладывает листы открытого справочника к лицу, несильно бьёт себя книгой по лбу, чтобы прийти в себя. Ужасно переживает, потому что один — он наконец-то посмотрит на внутренности куклы, два — сразу будет выполнять невероятно сложную операцию. — Как понять не готов? — ошарашенно спрашивает, продолжая с претензией. — Ты же обещал! — он начинает напоминать Дотторе не умеющего в силу возраста терпеть ребенка. А его жутко бесят дети. — Морально не готов, уймись уже, — снова вздыхает, откидывается на спинку кресла, развалившись в нем в расслабленном состоянии. Смотрит в потолок. Охи-вздохи продолжаются, пока Доктор настраивается, говоря себе, что ещё никогда ничего не боялся, особенно во времена жизни в Сумеру и под сильнейшим давлением, а значит и сейчас сможет. Это что, уже возраст так влияет на него, что он настолько волнуется? Или руки дрожат от того, что спустя время все же дорвется до тела, которое настолько влечет его своими интересностями и это предвкушение? — Ладно, раз ты уже припёрся… — упирается руками в подлокотники, встаёт со стула. — Пойдем вниз, что ещё делать, — а ещё его злит все, что происходит не по графику. В общем… Это тот редкий день, когда у Зандика плохое настроение и повлияли на это многочисленные обстоятельства. — А почему не здесь? — вторая комната на верхнем этаже буквально называется «операционная», странно, что операция должна проводиться не здесь. Доктор идёт в сторону названной комнаты, открывает для куклы дверь, тот проходит. — Потому что это помещение для вскрытий и исследований тел, которые тяжело или невозможно транспортировать на минус первый этаж, то есть для трупов, — он в качестве хобби проводит вскрытия различных монстров, желательно с аномалиями развития. Люди или иные от них мыслящие существа появляются там намного, намного реже. — Хочешь, чтобы я вспорол тебя, как труп заврина или какой-нибудь ядовитой рыбки из Инадзумы? — подшучивает, давит на скрытую в стене плиту, глянув на Кабукимоно. — Хотя, ты в целом похож на одну рыбку. Как ее… — усиленно вспоминает название, пока проходит на лестницу и слышит за собой злобное пыхтение и желание сказать ему что-то в ответ. — А, рыба-ангел Раймей, она обитает в водах под напряжением. Очень на тебя похожа, не находишь? — с улыбкой оборачивается через плечо, видя недовольство пациента. — Ты знаешь на кого похож? — злобно спрашивает, слыша вопросительное мычание. — На гниду последнюю, — вы же помните, что Зандик зануда? — На яйцо вши? Кстати, интересно, у тебя могут вши завестись вообще? — сразу погружается в новый мыслительный процесс, всеми этими глупостями, конечно же, стараясь перебить свое напряжение, что уходит на второй план, когда позволяет своим мыслям идти так сумбурно, как они хотят. — Наверное нет, у тебя же «кровь» не подходит для питания. Значит и другие паразиты не прицепится, — они в это время преодолели достаточно длинную лестницу. Кукле стало привычно это место, поэтому удивляться нечему, кроме того, что его поведут в новую комнату. — Да ты практически неуязвим, в курсе? — уже во всю спокойно улыбается, пока болтает, а они сворачивают сильно влево, пересекая зал нижнего этажа лаборатории. — Ага, наслушался, — и это правда, у Дотторе абсолютно всегда и очень много мыслей и вопросов по его поводу, на которые тот самостоятельно отвечает в процессе своих размышлений. — А как все будет происходить? Сколько нужно будет времени? — переводит тему на ту, что интересна ему. Если Предвестника спрашивать о том, что ему интересно, сделать это очень просто. — Я посажу тебя, обезболю, положу и начну операцию, продлится она от четырех до десяти часов, — его громко и с интонацией абсолютного шока и возмущения перебивают. — До скольки часов?! — мягко говоря офигевший от таких новостей Кабукимоно хмурит брови, проходя в комнату по левой стене за Доктором. Комната эта похожа на те, которые он давным-давно посещал в больнице — небольшая комнатка в светлых и отблескивающих серебром металла тонах, в которой пахнет антисептиком и чувствуется прохлада кафеля и на полу, и на стенах. В центре расположен регулируемый операционный стол, а вокруг него расставлено различное оборудование. Столик на колесиках, на котором разложено множество медицинских инструментов, дальше на стене висит экран, на который проецируются данные пульсоксиметра. Ещё два стола, соединяющиеся в углу комнаты, на которых также находится различное оборудование. Рядом расположена широкая и глубокая раковина, сбоку от нее локтевой дозатор мыла и такой же с антисептиком. В противоположном скоплению предметов углу стоит двойной металлический шкафчик, а рядом с ним такой же высоты полки. Над кушеткой от потолка опускается регулируемая в углах света лампа, само помещение освящается в пределах нормы, создаёт холодный подтон помещению за счёт белого и чуть синеватого свечения. На одной из поверхностей кукла видит свое сердце, спокойно плавающее в консервирующем растворе. — А ты что думал? Это буквально пересадка сердца, ты считал, что мы пол часика посидим и разойдемся? — продолжает исходиться сарказмом, параллельно отходит мыть руки и менять перчатки, на ходу снимает с крючка около раковины латексный фартук, снимает медицинский халат. — Ну… Не настолько же это должно быть долго, — почему-то не задумывался, что такое большое количество времени нужно, чтобы просто положить в него орган. — Так, правый стол второй ящик снизу, бери клеёнку и стели себе, — сам занят сменой одежды и наведением чистоты, поэтому и командует. Кабукимоно начинает поиски. — Это моя первая операция, а это ещё и кропотливая работа, чтобы ты знал! — не упрекает, скорее строит из себя бедного и несчастного, хотя сам считает, что фортуна на его стороне и он наконец-то пороется в своей вкусняшке. — Мне нужно будет подсоединить орган к венам и сосудам в твоем организме, чтобы циркулирующая жидкость давлением, которое у тебя откуда-то есть, могло создавать перепады пульса, — сердце, конечно же, не настоящее, в смысле не полностью сделано из мышц и живых тканей. Наполовину, если не больше, это трубки и механизмы, благодаря которым оно сможет реагировать на перепады давления и другие изменения в организме. — А не просто поместить его в тебя. Ещё и активировать и настроить так, чтобы сердцебиение было нормальным и стабильным. А до этого сделать надрез, распилить кости, потом все это зашить… — уже чувствует себя уставшим, перечисляя это, но энтузиазма не убавляется, ему нравится вид крови и ощущение прикосновений к голому мясу. Создаёт чувство какой-то власти над живым или мертвым, приятное чувство. — Звучит супер мерзко, — а вот Кабукимоно, мягко сказать, не очень нравится то, что ему объясняют, хоть и избегая подробностей. Представлять это… Черт, да он же скоро увидит это, резать же его будут. Аж ледяные мурашки по спине прокатились, пока сглаживает изломы на ткани на кушетке. — И больно… — ещё хуже, это же будет больно… — Не боись, я сделаю тебе местную анестезию или, если все равно будешь плохо себя чувствовать, попробуем сделать седацию, — он, кстати, профан в анестезии и понятия не имеет, как это правильно делать, знает только инструкцию по правильному выполнению. Но это не особо важно, кукла же все равно не умрет, правильно? — Мне нужно, чтобы ты был в сознании и описывал мне свое самочувствие в процессе посадки органа и его подключения. Что чувствуешь, когда тебе распорят грудь, так уж и быть, можешь не рассказывать, — улыбчиво поворачивается на Кабукимоно, что заметно помрачнел по сравнению с тем, как выглядел, когда только зашёл. — Чего стоим? Раздевайся, — оборачивается обратно к раковине, трясет руками, чтобы сбрызнуть с них воду. — Раздеваться? Прям полностью? — обычно такие указания шли с дополнением в виде того, что конкретно надо снять. — Конечно, одежду можешь сложить в шкаф, — на фартук также были повешены перчатки по локоть, все в черном цвете, чтобы кровь не впитывалась и не оставляла на белом жёлтые разводы после стирки. Их Доктор и надевает, слышится скрип резины, он оборачивается, видит, что товарищ слегка смутился от поручения. Равнодушен к этому, встаёт к столам, чтобы собрать все нужные инструменты. — Так, смотри, — думает, как же ему уместить все что надо на одном небольшом столе, заранее подготовил все нужное, но от волнения не сразу находит. — Первым делом вкалываем анестезию, это несколько уколов… Нет, короче, — дёргает головой, путаясь в том, о чем думает. — Тебе комментировать все что я делаю или молча стоять? — оборачивается на куклу, тот складывает одежду на полку шкафчика, уже голый. — Комментировать, — лучше уж будет слушать его болтовню и меньше думать, что его режут, концентрируясь на постороннем звуке. Ещё и не будет неожиданных прикосновений, от которых можно испугаться, ему обо всем скажут. — Очень хорошо, — доволен как слон, поскольку все равно бы невольно бубнил что-нибудь самому себе. Передвигает столик к кушетке, кивает на операционный стол. — Ложись, — разворачивается и садится на корточки перед столом, открывает один из ящиков, пару секунд смотрит, ищет, что ему нужно и встаёт уже с новой клеенкой. Натыкается на следующую картину: кукла стоит прикрывая пах руками и думает, как ему залезть на стол. — Я подержу, чтобы, не скользила, садись, — и берется за край невесомого покрывала на кушетке, чтобы дать лечь так, чтобы потом меньше поправлять. — Я голый как бы, — недовольно смотрит на Иль Дотторе, намекая на то, что ему стоило бы отвернуться. — И что? У меня обогревателя нет, привыкнешь, — Кабукимоно успел несколько раз нажаловаться, что ему холодно на нижнем этаже, девает вывод, что и сейчас продолжается это нытье. — Голова будет другим забита, — ещё и издевается над ним. — Я не об этом, — ещё более смущённо. Кто бы сомневался, что такой сухарь, как Зандик, не испытывает ни капли стеснения или стыда от того, что перед ним голый человек. — Отвернись, — далее следует несколько секунд тишины и тупое непонимание на лице Дотторе. — Ты думаешь, я не знаю, как ты выглядишь полностью без одежды? — первое — прочитал все отчёты о посещении врачей, второе — во время собственных обследований видел голым до белья, третье — у него есть фантазия, чтобы дорисовать все, что под этим бельем скрыто. А скрыто там… Нечто весьма впечатляющее, но Доктор не гениколог, чтобы лезть, куда не надо. — Не дури и ложись, ты сам хотел сделать все побыстрее, только время тянешь, — но ему, тем не менее, не принципиально — принимается разбираться со шприцами с анестезией, чтобы неженки лишний раз не волновались. И неженки в одном экземпляре быстренько садятся на стол, далее укладываясь на него спиной, вот теперь Дотторе может накрыть куклу второй клеенкой до пояса. — Моя главная просьба — не мешай мне и не дергайся. Если тебе станет больно скажи об этом, станет плохо тоже самое, да что угодно — просто скажи об этом, — берет в руки кусок марли и баночку йода, открывает банку, следующую фразу произносит по слогам и намеренно серьезной, практически угрожающей интонацией. — Просто не мешай мне, — протирает грудную клетку смоченным в йодофоре бинтом, Кабукимоно кивает, но чувствует, как начинает испытывать страх от предстоящих событий. — Мне уже страшно, — раз просят сообщает о своем состоянии, с дрожью выдохнув, на что получает чужую улыбку буквально над собой, а сразу после в поле зрения оказывается шприц. — Настолько, что по-моему трясет, — дополняет, потому что чувствует, что мышцы в руках и области солнечного сплетения дрожью сокращаются, обычно так бывает, когда очень сильно нервничаешь. — У меня тоже руки трясутся, так что поймаем одну волну вибрации и все будет отлично, — от волнения невольно шутит, чем, вообще-то, ещё сильнее напрягает пациента. Увлеченно улыбается, аккуратно вводя иглу в кожу. — Ввожу анестезию, понадобится около пяти уколов, — как и просили объясняет, что делает, слышит, что кукла тяжело вздыхает, пока закрывает глаза, чтобы то ли качественнее терпеть, то ли ничего не видеть. — Ты никогда не задумывался, почему когда с усилием дышишь воздух в лёгких циркулирует, а когда чувствуешь себя нормально у тебя просто двигается грудная клетка? Да и «кровь» всегда насыщена кислородом почти одинаково, если нарочно не начнёшь насыщать, — пока выполняет инъекции болтает, не собираясь успокаивать этим Кабукимоно, но не подозревая об этом делает благое дело. — Тебе настолько нравится моя кровь? — с долей и подшучивания, и осуждения спрашивает, далее поясняя, о чем говорит. Уколы, кстати, глубокие, чувствуются неприятно. — Постоянно о ней говоришь. — Для начала мне в целом нравится кровь, — «у него глаза красного цвета и зубы как у акулы, конечно нравится» — про себя думает кукла, которому особо некуда смотреть, кроме потолка, лампы и лица Доктора над ним. — И потом та смесь, которая находится в тебе, подозрительно похожа на жидкость, которая циркулирует в культиваторах, позволяя им черпать энергию для некоторых атак, — берет второй шприц, потому что всю жидкость из первого вколол. — У меня не получается повторить ее, потому что, очевидно, они создавались по особым технологиям Каэнри’ах, а твоя мамочка как-то смогла воссоздать подобное в тебе, — корпусом слегка наклоняется в сторону, чтобы сделать укол под правильным углом. — Я завидую, вообще-то, — потому что и смесь, что находится в кукле воссоздать не смог, хотя она казалась проще по составу. — Так, с этим закончили, — говорит более бодро, на несколько секунд отходит от Кабукимоно, чтобы выкинуть оба шприца в мусорное ведро, возвращается к столу и берет в руки скальпель. — Что ж… — свободной рукой без силы растирает места, в которые сделал уколы, чтобы разогнать жидкость внутри и анестезия быстрее подействовала. Он, к слову, не знает, будет ли она работать на кукле… — Еще минутка и можно начинать операцию, — после того, как сказал это вслух, понял, что, кажется, у него немного кружится голова. Как долго он ждал этого, черт возьми. — Готов? — Нет, — слегка истерично усмехнувшись отвечает, естественно шутит, хоть и ужасно переживает о том, что сейчас будет происходить. Но… Все это ему на благо. Он сам попросил об этом. Он хотел этого. Поздно отказываться. И Иль Дотторе начинает. По мере их происхождения описывает каждое свое действие и параллельно спрашивает, чувствует ли что-то его пациент. При любых операциях используют маркеры, чтобы обозначить линию разреза на коже, но Доктор решил, что смысла в ровности нет, если на кукле не остается шрамов и режет так, как получается. Сделал глубокий вдох, сосредоточившись на предстоящей процедуре. А далее скальпель скользнул по коже, начиная с верхней части груди и постепенно продвигаясь вниз. Зандик действовал уверенно и аккуратно, соблюдая все анатомические ориентиры, поскольку при вскрытиях уже делал такие надрезы. Он прошёл через эпидермис и дерму, чувствуя сопротивление тканей под лезвием. Почувствовал, насколько напряг руку от нервозности и волнения, от этого захотелось улыбнуться только шире. Обычно такого стресса он не испытывает, даже начавшая сочиться кровь не то что не волнует его, просто совершенно не мешает. В каждом движении он контролирует глубину разреза, чтобы не повредить подлежащие структуры. После того как кожа была разрезана, теперь уже хирург перешёл к подкожной клетчатке. Он продолжил аккуратно продвигаться вперёд, используя острые ножницы для разделения тканей, сменив инструмент. С каждым движением лезвия он обнажал более глубокие слои — фасции и мышцы. Важно было работать быстро и эффективно, чтобы минимизировать время операции и снизить риск осложнений, но… Доктор, кажется, слишком перевозбудился уже просто от осознания того, что режет куклу. От того, что тот лежит и упорно смотрит в потолок, до ужаса взволнованным тоном отвечая ему, что не чувствует боли, но чувствует копошения у себя в мясе. Чувствует, как холодный инструмент проникает в щель в груди, как ее раздвигают его теплые пальцы, как это мерзко… Иль Дотторе глубоко, тяжело вздыхает, сглатывает густую слюну, испытывая сильное возбуждение от понимая, что, естественно, возбуждение это не только моральное. Сейчас он буквально смотрит внутрь того, что создал бог. На что-то сакральное, запрещенное, он оскверняет это невинное и неизведанное творение… Выполнять работу, связанную с сильной концентрацией, когда у тебя колом стоит член, конечно, не очень приятно, но такое периодически происходит и Зандик почти привык к своим… Странностям. Когда он достиг грудной фасции, то осторожно раздвинул её с помощью специальных инструментов — тупферов или расширителей, это позволило ему получить доступ к ребрам. Правда ужасно не понравилось пациенту — у Кабукимоно началась паника от того, что его будут держать в таком состоянии какими-то инструментами. Пришлось доступно объяснить ему, что это обязательное условие и без этого не будет доступа к нужной области. Парень вцепился в края стола пальцами, чтобы не мешать и этим напряжением в кистях рук как-то гасить жутчайшее беспокойство. Он итак всеми силами пытается не смотреть на свою грудь, итак пытается игнорировать щекочущее и теплое ощущение того, как по его бокам стекает его же кровь. Сможет ли он выдержать еще несколько часов такого кошмара, при котором он, в целом, может увидеть свои внутренности и чувствует, как другой человек сует руки буквально внутрь него, совершенно не нормально улыбаясь при этом?.. Далее Доктор, используя резаки, о чем предупредил пациента, аккуратно разъединил ребра, создавая доступ к грудной полости. В этот момент он был особенно внимателен, чтобы не повредить нервные окончания и сосуды, проходящие в этом районе, если они вообще есть у куклы. А марионетка в этот момент зажмурился, чтобы ни в коем случае не увидеть этот отврат и страшную мерзость. Правда от чувства вибрации, отдающей во всю грудь, от того, что ему пилят ребра, избавиться не получилось, из-за чего Куникудзуси понял, что не может просто лежать и терпеть. Естественно, он пытался не подавать виду, но не заметить, что он плачет, было невозможно. — И чего мы разнылись? — наигранно жалеющим тоном спрашивает Кабукимоно, пока тот уже открыто всхлипывает, чем, вообще-то, мешает работать. — Это полный пиздец, Дотторе, — его начинает крупно трясти от, вероятно, панической атаки, держит только то, что уже до боли сжимает края стола под собой. — Я так не могу, мне больно, я умру сейчас, — он явно не умирает, но чувствует, что это действительно происходит. Чувствует, что сейчас сознание потеряет от тех эмоций, которые испытывает. От животного ужаса от понимания, что с ним делают, от каждого прикосновения к голой плоти внутри себя, от того, что все вокруг в крови и она буквально капает со стола, постоянно скапливаясь на новых разрезах, пока на прошлых остановилась в силу его физиологии. — Так, спокойно, — Дотторе понимает, что если сейчас не успокоит его, они не продолжат, а следовательно надо что-то делать. Вот только дело в том, что он не силен в поддержке, его вообще раздражает практически любое нытье и чужие слезы. — Ты не умираешь, все нормально, ты физически не можешь умереть от таких контролируемых действий, — не понимает, как утешить, видит, что пациент продолжает реветь. Раздраженно вздыхает, спешно стягивает с левой, ближней руки, перчатку, запачкаться не боится, ничего страшного. Кладет ее поперек живота Кабукимоно, берет его за подбородок, чуть сжав пальцы задирает лицо и поворачивает так, чтобы смотрел на него. — Кабу, — иногда называет его так, сокращая имя. — Слушай меня. Ты можешь это сделать? — ему дергано кивают, снова всхлипнув. — Молодец. Все хорошо. Я контролирую все что происходит. Потеря крови, судя по объему, не слишком значительная. Я уже вижу нужную для установки сердца полость, — наклоняется к нему, второй рукой опирается о часть стола, дальнюю от него, как бы слегка перегнувшись через куклу, чтобы его лицо было над чужим и тот даже краем глаза не видел распоротую грудь. — И если ты не будешь мне мешать, я постараюсь быстро установить его и зашью все обратно. Ты можешь это вытерпеть, — утверждает, на что ему тут же пищат сквозь слезы. — Нет… — выдохнув с голосом и крупной дрожью, как бы булькнув этим выдохом, снова жмурится, чувствуя на сыром мясе холод, от которого становится ещё хуже. — Можешь, — сквозь зубы и наклонившись к кукле сильнее, чтобы говорить в лицо. — Ты просто кукла, которую можно разбивать сколько угодно раз, потому что возможно собрать обратно. Ты — просто конструктор. Не живой человек, которого можно случайно убить во время операции. Соберись, — перемещает ладонь выше и зачесывает челку Кабукимоно к его макушке, чтобы убрать со лба. — Все нормально, тебе не больно, ты себя накручиваешь. Возьми верх над своим разумом и приди в себя, потому что ты сам настроил себя на то, что тебе плохо, — понятия не имеет, правильно он рассуждает или нет, но говорит все это для того, чтобы как раз накрутить Куникудзуси на мысли о том, что он неодушевленный предмет и он нормально себя чувствует, потому что не может быть плохо. Прикосновения нужны для большего эффекта, они отвлекают от физических ощущений в других частях тела. — Ты умница, ты уже долго справляешься, осталось две трети работы и мы закончим, — Дотторе аж немного пугается, когда рука куклы ложится на его, берет за запястье. — Держи меня за руку, — все еще немного захлебываясь воздухом просит, пытается успокоиться из-за всех сил и чувствовать присутствие, а не только физическое нахождение рядом другого человека правда хоть немного отвлекает. — Пожалуйста… — Я не могу работать одной рукой, — но перехватывает руку куклы так, чтобы держать его в своей, слегка сжимает. Думает, что делать. — Ты можешь держаться не за стол, а за меня, — придумал. Встаёт к столу вплотную, сам встаёт ровно, опускает руку Кабукимоно к своим бедрам и кладет его ладонь себе на середину ляжки с задней стороны ноги. — Так будет удобно? — ему то плевать, как стоять, главное, чтобы доступ к разрезу был. Кукла несколько секунд думает, смотря то ему в лицо, то на область, в которую разрешили положить руку. — Да, будет, — уже почти успокоился, но дышит тяжело, пытается игнорировать все, что не связано с тем, что держится за штанину брюк. — Тебе… Не плохо смотреть на это всё? — потому что ему, как Второй уже знает, ужасно тошно. Задает вопрос, чтобы и дальше отвлекаться. — Нет, — ему даже нравится, возможно, в более извращённом смысле, чем может показаться. — Я, с некоторых пор, не отношусь к человеческому телу как к чему-то страшному и мерзкому, — для начала ему распороли пузо от кости до кости таза и он частично видел свои внутренности. А потом это просто стало его хобби ради изучения анатомии в наглядном формате, а режет он не живых людей, что еще менее страшно. — Или как к храму, что есть в мировоззрении некоторых. Это просто очень сложный механизм, благодаря которому мы имеем возможность существовать в этом мире, также, как например культиваторы, — считает так ещё с времён Академии, сохраняя такую точку зрения. — Вот только они — практически вечны, а мы нет. Точнее, почти все, — слабо улыбается, надевая перчатку обратно на руку и опять пачкая рукав рубашки в крови, пока его пациент, кажется, почти пришел в норму. — Поскольку все ещё находятся такие особенные, как, например, ты. — Я не считаюсь, я же не человек, — хрипло произносит, шмыгая носом и смотря на Зандика, сам не знает почему так внимательно и долго. — Ты потому и особенный, что находишься на грани человека и робота, — Иль Дотторе все это время мог видеть плевру — тонкую оболочку, покрывающую легкие. Он осторожно отодвинул её в сторону, чтобы получить полный доступ к области сердца, делает все медленно и аккуратно. Видит там просто глубокую ложбинку и ту самую вмятину в органах, что нужна была под гнозис при создании куклы. — На мой взгляд это… Фантастически удивительно и красиво, — в свое удовольствие ведёт пальцем по нижнему краю раны, остановившись в уголке складки. — В живую видеть такое идеальное существо и иметь возможность прикоснуться к нему… — проталкивает палец в кровавое месиво чужого тела, чувствуя структуру мяса, обволакивающего палец. — Будоражит… — не замечает за собой, что прекратил улыбаться и капитально залип на вид, который ему открывается. Разрезанная кожа и все ее слои, натянутые железом, голые ребра, легкие. Его стремительно кроет. — Можешь продолжать, я вроде успокоился, — говорит, даже не подозревая, что у кое-кого проснулась жуткая жажда крови и он еле держится, чтобы не облизать собственные руки, испачканные в его биологической жидкости. И не обмазать ей все свое лицо и… Много чего ещё сделать. Но Доктор профессионал, верно? Поэтому продолжает работать, внутренне радуясь, что теперь перед ним наконец открылась возможность для выполнения необходимых манипуляций на сердечно-сосудистой системе. А далее начинается самый кропотливый и требующий сильного сосредоточения этап — посадка самого сердца, того, ради чего они и собрались. Иль Дотторе внимательно рассматривает то, что окружает образную дыру под орган, чтобы найти вены или артерии, к которым его можно будет подсоединить. Находит нечто похожее на нужные ему части организма и сильно наклонившись к груди куклы работает скальпелем, аккуратнейшим образом отделяя их от других, неработающих органов и после прижигая места кровотечений термостеплером, что также подготовил заранее. После этого слегка сдвинув лёгкие кладет сердце в нужную область и подводит к нему найденные вены, чтобы соединить их с сердечными. Не все, но самые крупные отыскал, а потому теперь осталось соединить инородный предмет с телом, на что также уходит большое количество времени, ибо кровь периодически заливает обзор, а работа ещё и ювелирная. Но дело сделано, теперь нужно запустить новоиспеченное сердце, а для проверки пульса нужен пульсоксиметр. Поскольку все время, пока Доктор занимался различными венами и артериями, Кабукимоно внятно и нормально поддерживал любой диалог, ещё и участвуя в нем, видимо, для собственного спокойствия, ему получилось объяснить, что после активации сердца нужно будет подождать и измерить сердцебиение. Для этого Иль Дотторе включает экран в комнате, ставит кукле пульсоксиметр на палец и, собственно, активирует орган, в котором находится механизм, такой же, как и в кардиостимуляторах, но производящий импульсы для стимуляции мышц сердца намного чаще. И через десять минут, в которые Зандик внимательно следил за тем, не напортачил ли, на экране начала скакать линия пульса куклы. Не живой, созданной искусственно и у которой никогда не было сердцебиения. Причем достаточно быстро, потому что тот взволнован. И ещё быстрее, когда Кабукимоно задрал голову, чтобы посмотреть на экран. Дотторе тактично попросил не волноваться, а то вдруг ещё остановится, и принялся зашивать всю эту безобразную прелесть обратно. Процесс полностью повторяет разрез в обратном порядке: поставить подпиленные ребра в анатомическое положение, убрать фиксаторы, сдвинуть ткани плотно друг к другу и зашить. Как только последний шов был наложен, Зандик выполнил первый пункт своего договора с Куникудзуси.