Всего лишь интрижка.

Две недели с добрыми и заботливыми санитарами и медсестричками прошли для Зандика молниеносно в силу постоянно сонного состояния. На третьей неделе лечения он начал полностью осознавать реальность и в частности сессии с психотерапевтом, то есть своим лечащим врачом. Ясное дело, он не доверяет ему и не собирался реально жаловаться на то, что его тревожит, он вообще не хочет об этом говорить. Вот только ему уже несколько раз жирно намекнули на то, что если он не прекратит держать маску во время сеансов, о его нежелании принимать терапию сообщат кое-кому и хорошо это не кончится. Только из-за угроз и того, что Иль Дотторе рационально обдумав их понял, что последствия обойдутся дороже, парня было возможно разговорить. И после этого у Доктора начался новый псих, но уже от того, что его буквально силой заставили заново проживать самые ужасающие события его жизни, потому что иначе с травмой невозможно справиться. Психология и психиатрия на то и являются крайне специфическими сферами медицины — если изменения в мозгу и веществах в нем поправить можно, то склад ума и самоощущение человека без его усилий нереально. Стереть что-то из прошлого человека невозможно и терапия направлена именно на то, чтобы научить человека жить с тем, что с ним случилось, дать ему способы, как справляться со своими чувствами и ощущениями, как принять реальность такой, какая она есть. И ведущему терапевту Зандика пришлось сначала не показать ему, в каком замешательстве он находится от его слов, а потом очень постараться, чтобы к следующей встрече придумать, как ему помочь, потому что случай крайне тяжелый. У мальчика наблюдаются бредовые состояния и мгновенный ступор от очень четких раздражителей, которые можно точно написать списком. Он не может долго смотреть себе под ноги, потому что ему начинает становиться плохо от ощущения, что из него сейчас начнут вываливаться органы, это из-за того, что вилами распороли таз от бедра до бедра. Кстати, по возможности Зандик не ест вилками примерно по таким же причинам, но это не постоянный принцип, скорее исключение. Ему неуютно, когда кто-то стоит за его спиной так, что он не видит, потому что в молодости всю спину распорол Пернатый плесенник, когда он был в экспедиции и закончилась эта ситуация тем, что товарищи уйдя за помощью оставили его одного в лесу. Кстати, находиться в лесу в одиночку боится настолько же панически, насколько обожает природу — практически у него на глазах дикие звери загрызли девушку, с которой они общались на учебе и вылазках. А список все не заканчивается — ему вообще в принципе не нравится, когда его трогают. Во-первых, потому что буквально за пару дней до того, как он был изгнан из города Сумеру другая девушка разбила ему об голову бутылку и с учетом ее легких телесных повреждений это превратилось в слух о том, что он пытался убить ее и она отбивалась. Намного позже ему стало на подсознательном уровне неприятно и тревожно от прикосновений к конечностям, о чем уже был разговор, но о чем он умолчал — так это о том, что продолжительное время сидел посреди громадной лужи крови среди трупов, сам в крови и от тусклого света видел в ней свое отражение. И уже тут стало понятно, что у него от огромного стресса и животного страха начались галлюцинации, мозг пытался рационализировать происходящее и Доктор придумал себе, что все, что происходило в том подвале было не с ним, а с его копией. Что ему это приснилось или показалось и никто его не похищал, не совершал насилие и он не убил их всех одним залпом так ненавистного глаза бога, сработавшего вспышкой на фоне жесточайшего испуга. После приобретения живой порчи психика, итак разбитая вдребезги, пошатнулась еще сильнее и галлюцинации вместе с природной склонностью к агрессии превратились в жестокость и в прямом смысле жажду крови. То есть Иль Дотторе уже не просто от злости, как мы все иногда, хочет «убить» кого-нибудь и эта деструктивная мысль звучит не всерьез, порывом. Он в прямом смысле хочет причинить человеку насилие и чувствовать это насилие своими руками, видеть кровь, чувствовать от этого адреналин, выпускать свою злобу таким образом, кровожадным. Его привлекает тема смерти, боли, жестокости, отсюда интерес к вскрытиям в том числе. А ещё он не признает этого, но глубоко одинок. У него нет друзей, потому что он лжет абсолютно всем. О том, что у него все хорошо, что он отлично себя чувствует, о событиях в своей жизни, буквально обо всем, он не искренен, он строит вокруг себя образ. И из-за этого образа, который включает в себя его реальный тяжелый характер и отсутствие принятия социальных норм его ненавидят. Просто ненавидят, на что имеют право — громкий, доставучий, раздражающий нахал, провокатор и так далее по списку, люди имеют право не общаться с ним или недолюбливать. Вот только не будь он один всю свою жизнь, не будь он изгоем во всех коллективах с раннего детства, не будь он местным сумасшедшим, чьи мысли и идеи осуждали, их даже принимать не надо было, нужно было просто понять его и дать нормально высказаться! Но этого не произошло, а потому Зандик является тем, кем он является. Теперь по своей воле стал белой вороной, уже по своему желанию не подпускающей к себе всех с темными перьями, потому что заклюют, даже если говорят, что хотят понять. Не удивительно, что в мире, где люди живут под взглядами и покровом ложной заботы богов, мальчик, с рождения названный еретиком, стал таким, в религиозном обществе одиноким и ненавидимым. В итоге со всем этим кошмаром придется разбираться врачу, пока Зандик от нахлынувших вследствие воспоминаний чувств сутками ревет в подушку. А что ему ещё делать? Ему больно, неприятно, противно, страшно, он чувствует себя никому ненужным и лишним в этом мире, его никто не любит и не хочет с ним общаться, что ещё делать, если не плакать? Все вокруг его ненавидят и считают ненормальным, не хотят даже слушать его, не то что понимать. А он… Подстроился под эти обстоятельства, буквально перепрошив себе голову от сумасшествия одиночества и обиды так, чтобы этой ненавистью упиваться. Иначе он бы давно повесился еще во времена учебы в Академии на ближайшем дереве от безысходности и перманентного отчаяния вследствие непонимания. Все эти душевные раны настолько болят, потому что Иль Дотторе огромное количество времени держал их в себе и консервировал. Это защитный механизм психики — забывать что-то, приглушать воспоминания и чувства, которые со временем накапливаются, никуда, естественно, из головы не деваясь. Поэтому, в целом, у Доктора и происходят все эти психозы и срывы — держит все в себе, выстраивая вокруг ироничную скорлупу образа, которая рассыпается в труху от малейшего прикосновения к сокровенному. А сокровенное это — его нежная и ранимая натура, его настоящая личность творческого и мягкого, веселого и игривого человека, которая кардинально изменилась с годами и накопившимися в них событиями. Тяжело признать это, но Зандик всё ещё ведёт себя как ребенок, пытающийся соответствовать взрослым, серьезным и деловым, хотя по сути таким не является, отчего им противопоставляется и пакостит, не слушается. С самого детства нужно было как-то успокаивать родителей, вечно в слезах и истериках то от его поведения, то от личных ссор, они ещё и изолировали его от общества из-за паранойи за здоровье. Нужно было доказывать всем, что он не инвалид и не отсталый, а потом и что не сумасшедший. Единственное, что у него действительно есть от природы — это его внутренний стержень и сила характера, с которыми он, как и мечтает, добьется того успеха, при котором его не смогут продолжать игнорировать, даже если ненависть не уйдет. Он умеет сублимировать эмоции через действия или другие эмоции, особенно в окружающих людях. Как раз о них. Точнее, Сказитель человеком не является, но, наверное, единственный из относительно живых существ, искренне волнующихся за Зандика. Он смог прочитать его личное дело когда лег в больницу исключительно в силу области своей работы в Фатуи и благодаря этому еще и договорился, что ему будут докладывать о состоянии Второго Предвестника. Все по его поводу было сказано ранее — кукла испытывает первую в жизни влюбленность, естественно с ходу сильную и адскую в смеси чувств, конечно, он мягко говоря помешался. Харизматичный, тоже не такой как все, умнее, сам проявляет к нему интерес — как, повторяя уже в сотый раз, не влюбиться? А драка, точнее избиение… Происходили вещи и похуже. На операционном столе, например. Тут его смогло хоть что-то остановить, а тогда… Скарамучче иногда снятся кошмары и об операциях, и о лечении, которое Доктор оказывал ему после боев с монстрами бездны. И этот страх при пробуждении даже как-то приятен — значит он настолько любит его, что тот даже снится, даже если в плохом смысле. Но эти ситуации ведь действительно происходили, верно? Это просто воспоминания. И… Иль Дотторе ведь не был жесток к нему. Он утешал его, успокаивал, делал все как мог быстро и профессионально… Ну, он так оправдывает то, что другой человек резал его пока тот был в сознании и пару раз наживую зашивал чудовищные раны. Потому что не хочет думать, что Доктор мог быть жесток к нему. Не хочет обижаться на него и всерьез злиться. Потому что любит. А чувство это всепоглощающее, всепрощающее, туманит разум и мутит здравый рассудок. Поэтому Шестой Предвестник и решился ещё раз навестить Второго, которому продлили отпуск, который оперативно переоформили на больничный после третьей недели нахождения в учреждении, поскольку там он проведет минимум два месяца. В этот раз врачи добились почти адекватной беседы с пациентом и было принято решение о полноценной, нормальной реабилитации, а не только о купировании состояния психоза. Да, последний раз он также лежал в больнице лет семь-восемь назад, но это не меняет того, что нездоровые состояния не повторяется и не начнут возникать чаще. И, как назло для этого самого пациента, припереться он решил именно в период, когда тот максимально уязвим. Иль Дотторе живёт в перманентно подавленном состоянии, а лекарства это только усугубляют. Просто представьте — два раза в неделю вам нужно думать о самых отвратительных, омерзительных, страшных и пугающих событиях в жизни, обсуждать это с кем-то, хотя всегда пытались игнорировать. Уже в это время вы хотите спать, иногда не можете заставить себя поесть, а еще в кабинете специалиста начинаете рыдать как не в себя, после чего вас отпускают дальше плакать в палате. После этого вы спите, а дневной сон коварная вещь, просыпаешься в непонятках, где ты, кто и так далее. А там снова хочется рыдать, потому что понимаешь, что в психушке и отсюда тебя не выпустят, пока медик, почти такой же, как ты, не посчитает тебя полностью вменяемым. И так каждый день. Уже больше недели. Пока у тебя на работе непонятно что происходит с творением всей твоей жизни, между прочим. А к тебе ещё и приходит гнида, которую ты в прямом смысле хотел придушить… Зандик не отличается веяниями к мыслям о суициде, поэтому только думает, за что ему всё это и какого черта к нему вообще лезут. Так вот, Сказитель приходит в официальное время для посещений пациентов, еще и в выходной день, когда это время увеличено. Разбирается у стойки регистрации, поскольку заранее записался и его проводят к палате коллеги. От волнения до хруста упаковки сжимает в руке пачку карамельных леденцов, которые Иль Дотторе любит, принес передачку. Знает об этом, потому что появляясь в лаборатории весьма внезапно с приличной частотой видел, что он их грызет. Вообще интересное знание — Второй Предвестник во время работы в одиночестве постоянно сосет леденцы и в тишине жужжания аппаратуры может слышаться только хруст карамели, не мило ли это? Такими мыслями Шестой просто пытается отвлечься от того, что очень нервничает перед встречей — опять не виделись без малого месяц, ещё и после таких жутких событий, ещё и после того, как он лез к нему, невменяемому в последнюю встречу… И стыдно, и неловко, и практически страшно зайти и увидеть на себя какую-нибудь негативную реакцию, Доктору ведь заранее сообщили о его визите. Но кукла полностью по своей воле и прямому желанию в итоге оказывается у металлической двери и чувствует, что если бы сердце было, сейчас бы оно зашлось галопом от тревоги. Проводил его санитар, который отпирая дверь предупредил пациента о гостях. — К вам посетитель! — этот же мужик недели три назад скручивал Иль Дотторе, чтобы не переломал себе руки, пока вырывался с вязок. Из-за профдеформации эмоции притупились, но это не значит, что он не рад тому, что у «такого» человека есть хоть кто-то, кто хотел бы прийти к нему. Не успела дверь полностью распахнуться, как санитару приходится слегка выйти вперёд Сказителя, чтобы прикрыть собой. Как только Доктор увидел в щели створки силуэт куклы, так подскочил с кровати и практически бегом подошел к двери, с ходу начав верещать. — Скарамучча! — истерично зовёт по новому имени и выставив перед собой практически трясущиеся руки криво улыбается, пока мед работник преграждает ему доступ к Шестому. — Архонты, я так рад, что ты пришел, — берется за голову, с голосом и почти смешком выдыхая. — Успокойтесь, Зандик, если вы находитесь в таком состоянии, никакой встречи не состоится, — настороженно предупреждает, не совсем понимая, откуда взялась такая реакция. Скара же косится на него, услышав новое обращение к Доктору, он ведь не знает его настоящего имени. — Я спокоен, отойдите, нам очень нужно поговорить, — теперь уже санитар косится на Сказителя, как бы спрашивая взглядом, не передумал ли он заходить. Он кивает, понимая намек, после чего мужчина отходит вбок и слегка назад, а Шестой неуверенно шагает в комнату. Иль Дотторе тянет к нему руки, немного дрожащие, берет его лицо в ладони, в глазах прослеживается маниакальный блеск. — Куколка, мой хороший, умоляю тебя, пожалуйста, — голос невольно искажается от истеричного состояния и Второй говорит на тон выше, чем всегда. — Спустись в лабораторию и проверь что с объектом Z-246, там есть диктофон, я записал на него свою речь, тебе надо просто включить его и оставить перед колбой, пожалуйста, — припадочно тараторит, потому что едет крышей от того, что его будущий клон остался в лаборатории без ухода и присмотра, которые требуются, а в Шестом видит возможность хоть как-то повлиять на ситуацию за стенами учреждения. — Я дам тебе официальное разрешение, подключи моих людей, чтобы выполнили все процедуры по поддержанию его работы, там уже нужно фильтры менять и проводить техосмотр, там без меня все к чертовой матери испортится… — Скарамучча кладет ладонь ему на грудь, чтобы оставаться на некотором расстоянии, чувствует, что на них пялится врач в проходе, понимает, что краснеет. — Да-да, я все сделаю, успокойся, пожалуйста… — Дотторе только что… Умолял его? Живот приятным, колющим спазмом свело, он слегка поворачивает голову на санитара, пока на его щеках все еще чужие руки, улыбку от смущения и неловкости ситуации перекосило. — Все нормально, он почти всегда так себя ведёт, можете оставить нас, — глупо хихикает, не понимая, как растерянно выглядит и звучит со стороны. Врач ещё несколько секунд оценивает ситуацию и с подозрением выходит, дверь щелкнула при закрытии с той стороны, но они, естественно, не заперты. — Но я не для этого пришел, вообще-то, — чувствуя достаточно приятную смесь эмоций снова переводит взгляд на Доктора, все еще смотрящего ему ровно в глаза и держащего за лицо. — Скарамучча, прости меня, мне жаль за то, что я сделал, только сделай, как я попросил, прошу, — а его капитально заело — перед ним прямая возможность оставить свое детище в сохранности, ради этого готов унижаться, как только можно. — Хочешь, я встану на колени? — да, настолько. — Стой, Док, успокойся! — еще более красный теперь уже от резкого шока вследствие чужого поведения двумя руками держит Второго за плечи, чтобы ничего не делал. — Я итак не обижаюсь на тебя, прекрати так себя вести! — потому что иначе кое-кто начнет заводиться, потому что Дотторе никогда так не вел себя при нем, настолько озабоченно стелясь, лишь бы помог. — Я просто хочу поговорить и узнать, как ты себя чувствуешь… — его практически перебивают. — У меня все нормально, это совершенно не важно, — трясет головой на секунду зажмурившись. — Просто сделай, — уже его перебили. — Если сделаешь, как я хочу, то я выполню твою просьбу! — у него у самого от стеснения уже истерика начинается, выпалил первое, что пришло в голову, чтобы также, как Доктор проманипулировать им. У них ведь отношения построены на выгоде, верно? Значит он выполнит желание Дотторе, если тот выполнит его, все честно. — Я что угодно сделаю, — низко и максимально уверенно отвечает, считая, что сам уволится из Фатуи к чертовой матери, если его проект пропадет и сдохнет где-нибудь в холодной канаве Снежной, потому что сопьется с горя, даже уверен в этом. — Тогда успокойся уже наконец! — начинает более нервно, чем ранее, далее ставит условия. — Я просто хочу искренне поговорить. Мы не на работе, нас долгое время никто не прервет, я пришел не для того чтобы винить тебя или устраивать разборки или обсуждать работу… — видит, что выражение лица напротив слегка меняется, теперь выражая скорее непонимание. — Просто хочу узнать тебя поближе, потому что… Несправедливо, что ты все обо мне знаешь, а я о тебе ничего, — это, конечно, правда, но скорее отмазка, он тупо хочет узнать Зандика, чтобы лучше знать, как к нему подступиться. Уже додумался, что его чувства не такие уж и взаимные, а значит нужно как-то добиваться расположения. — И… Всё? — зная, как Скарамучча обращается со своими подчиненными и насколько властным или мстительным может быть, как минимум хочет казаться, думал, что ему без шуток придется извиняться на коленях или делать что-нибудь подобное. Уж никак не беседовать с ним задушевные беседы. — Ну… Да? — он, кстати, все еще его побаивается и именно поэтому унижать не хочет. На это также влияет и его странное восприятие последнего конфликта, но больше, конечно, чувство влюбленности и легкий страх. — Я и до этого много раз говорил, что мне интересно послушать о тебе и твоей жизни, зачем мне ещё приходить? — Доктор всё-таки отлипает от него и развернувшись идет к своей кровати. — Не знаю, чтобы заставить меня ползать в твоих ногах и умолять о прощении в слезах перед твоим величием? — понял, что добиться своей цели у него получится без особого труда, а потому достаточно резко переключился на более менее нормальное состояние, даже издевается, произнося реплику иронично. — С чего ты вообще взял, что я бы хотел этого? — нахмурившись проходит дальше в комнату и приметив у стола стул берет его, переставляет к постели, пока Дотторе наплевав на приличия сразу развалился в ней, садится перед товарищем. — Слухи, — с улыбкой пожимает плечами и ложится на бок, нижней рукой подпирает висок, выжидающе смотря на Сказителя. Заметил в его руках упаковку, которую быстро узнал. — Ага, это тебе, — со стеснением протягивает Второму леденцы, тот довольно забирает и сразу открывает, вынимает конфету, остальную пачку не заморачиваясь скидывает на пол. — Спасибо. Сладкое поднимает настроение, ты в курсе? — намекает на то, что Шестой напряжен и пусть тоже берет вкусняшку, не задумываясь о том, что именно он так напрягает его. Открывает леденец и даже не собираясь делать вид, что не хочет или чего-то стесняется сует за щеку. — Я думал, ты пришел обсуждать работу или компенсацию за ущерб, так что расслабься, — поясняет, откуда взялась вся его дурь как только он зашел. — Раз хочешь пообщаться, хоть не сиди, как будто я экзамен у тебя принимаю, — говорит немного невнятно из-за леденца во рту, который тут же шумно хрустнул на зубах. Скарамучча же думает, что сейчас скорее он будет принимать экзамен, с учетом его желания задать кучу вопросов. — Ну я же не могу также просто как ты взять и начать разговор с пустого места!.. — естественно, ему неловко, очень даже. Чувствует себя не в своей тарелке, потому что в любой из ситуаций обстановку контролирует именно Иль Дотторе, а не он и изменить это практически невозможно. — Ммм… — дожевывает осколки карамельки на палочке, пока думает, как ему быстренько удовлетворить желание Сказителя и сделать так, чтобы он свалил и пошел разбираться с его делами в резиденции. — Хорошо. Я натворил много дел, поэтому, раз ты хочешь быть ближе, — протягивает кукле руку для рукопожатия, улыбаясь ещё шире и устраивая небольшую игру. — Начнем все с чистого листа. Зандик, — представляется настоящим именем, потому что сейчас они действительно не на работе и скрывать свое имя после того, как грёбаный санитар зачем-то назвал его так при посторонних, нет смысла. Да, он заметил, просто проигнорировал. — А… — немного растерялся, но руку протянул, пожал. — Тебя правда так зовут? — почему-то мало задумывался о реальном имени Иль Дотторе и узнав его сейчас даже думает, что оно как-то не особо ему подходит, как будто. Звучание непривычное, вот и все. — Да, обычное Сумерское имя, — на самом деле не совсем обычное, далеко не каждого второго ребенка называют именем, которое в переводе означает «еретик», но знать об этом не обязательно. Хотя, у Кабукимоно тоже проблема с именами и их значениями, он бы понял Зандика, если бы тот объяснил. — Естественно, при посторонних не нужно звать меня так, — усмехается, отпуская руку куклы, тот кивнул. — Поехали — родился в полной семье, единственный ребенок и жертва, хотя сейчас это слишком громкое слово, межвидовых отношений, поэтому было отвратительное здоровье и пол детства провел в больницах. Потом ты сам знаешь — Академия, пустыня, Фатуи. Не понимаю, что ты хочешь узнавать, если я итак разболтал все что только можно, — а Скарамучче очень даже есть, что спросить. — За что тебя вообще исключили? И как ты в пустыне оказался если, как я понимаю, жил в деревне или городе? — разболтать то он разболтал, вот только ни крупицы информации кроме ключевых событий не описал, только заходясь в истериках о том, какие все скотины и не поняли его, гения. — Кхм… — отвел взгляд в сторону, взяв палочку от леденца изо рта, чтобы крутить ее в пальцах и колупать. — Я постоянно нарушал внутренние правила Академии, потому что мне не разрешали делать то, что я хочу и не считались с моим мнением, — и не важно, что он был студентом, у которого не особо много прав и его не обязаны были слушать. — А потом из-за одного серьезного случая всё-таки исключили, хотя до него держали только за счёт потенциала, как мне говорили. Хотя мне кажется, что в их тупых конкурсах и олимпиадах просто никто, кроме меня, не горел желанием участвовать, — он, конечно, утрирует, в настолько престижном заведении много активистов, но это субъективное восприятие эгоистичного Зандика, что поделать. — А что за случай? — тут же спрашивает. — На одной из экспедиций погибла девушка и какого-то черта я стал причастен к этой ситуации, — его уже тогда знали как достаточно циничного и сумасшедшего человека, вот и пошли слухи, что это он ее убил, но рассказывает более сухо, чем это есть на самом деле. — И чтобы закрыть эту тему меня турнули. Кстати, почти сразу после этого меня и изгнали в пустыню, как монстра, еретика и психа. Вот и вся история, — скрыл столько подробностей, что кажется, будто он святой и ни в чем не виноват, а ещё не страдал и гнали его не вилами и факелами, с криками о том, что он убил трех людей и распространяет ересь. — И все? — переспрашивает, потому что прямо чувствует, что он недоговаривает. — Тц, тебе в подробностях все рассказывать?! — только вышел от мозгоправа почти по этой теме и тут же этот пришел, жутко раздражает. А кукла угукает, имея намерения все узнать. — Ладно, хорошо, — злобно вздыхает и на одном дыхании выдает все, как есть. — После того как исключили я пошел работать техником благодаря незаконченному образованию и связям на факультете, еще с курса амурты у меня осталась подруга, которая позвала ещё и подрабатывать в место, где у нее практика. Мы с ней работали вдвоем и проводили терапию людям с элеазаром, я начал экспериментировать по этому поводу, она быстро подключилась, потому что частично разделяла мои идеи, — вообще-то, они встречались, но об этом Доктор не скажет. — Пациенту стало плохо, он потерял сознание, она попыталась пойти вызывать помощь, но нас обоих бы уволили, если не судили за эти опыты, поэтому я пытался ее остановить. Мы начали драться и после этого уже не по Академии, а по городу пошел слух о том, что я пытался убить ее, пациент, кстати, умер из-за этой идиотки, — считает, что если бы она не начала истерику, они бы откачали его и все было бы хорошо. Он от паники из-за того, что она сдаст их и в целях самообороны разбила ему бутылку об голову, воспользовался острыми зубами, которыми выдрал ей из шеи кусок мяса. Она выжила, кстати. Ну это так, к слову. — В итоге моя репутация ненормального сыграла роль и люди начали сначала шарахаться, а потом бояться и от этого страха изгнали, грубо говоря свершили самосуд. После этого я попал в реанимацию, а как очухался меня настоятельно попросили больше не появляться в тропической зоне, ибо в конечном итоге кто-нибудь да прирежет, да и по идее меня должны были посадить, — нервно улыбается, сам удивленный, что у него до сих пор нет судимостей. И умолчал о том, что из родной деревни его тоже изгнали и отказались родители, потому что вести дошли и до туда. — И всё. Потом я устроился в другую больницу в пустыне, уже плотно связанную с элеазаром и оттуда через несколько лет уволили как раз по статье. — Какой?.. — Скарамучча, ранее не зная подробностей, в данный момент находится в шоке. — Мошенничество. Люди итак были неизлечимо больны и последствия моих экспериментов тупо не находили, потому что смерть была логичным исходом, но поскольку я предлагал пациентам передовое лечение, их родственники позже начали писать жалобы. Правда денег от них я не получал, так что посадить меня было не за что. В общем… Веселое было время, особенно то, насколько все вокруг тупорылые, ничего не понимающие дегенераты, — сейчас то он уже знает, как лечить элеазар, назло всем. Правда способ этот крайне болезненный, жестокий и имеет ужасающие последствия, но рак тоже лечится нелегко, знаете ли. — А из-за чего… Подожди, поэтому тебя нельзя называть монстром? — не знает, какой вопрос задать первым, на этот Доктор кивает. — Хорошо, а почему ты был в реанимации? — Живот распороли. Вообще это настолько смешная ситуация, я в шоке, — прыскает смехом, а Сказителю ничего из сказанного, естественно, смешным не кажется. — Я стоял у стены, один из идиотов орал на меня и махал своей кривой колымагой, видимо, чтобы запугать и случайно полоснул так, что острие прорезало всё от кости до кости таза. Иногда вспоминаю его лицо и… Приятно видеть этот ужас от его же собственных действий, — Дотторе немного залипает в одну точку, в этот момент и представляя лицо человека, о котором говорит. — И слышать, как вся эта безмозглая, безвольная толпа вскрикивает от испуга, видя, что взрослый мужик резанул мелкого пацана так, что у него практически тут же кишки вылезли… — говоря это Зандик выглядит, мягко говоря, жутко. Смотрит в одну точку стеклянными глазами, слабо улыбается, говорит практически монотонно. — Я потерял сознание и очнулся от того, что какой-то еблан прижигает мне рану и кричит в лицо, что надо остановить кровь, — заговорился, потому что погрузился в воспоминания и рассказывает дальше. Плюс кукла — второй человек в его жизни, которому он это рассказывает и первый, кто не является врачом, слушая это. — Я до сих пор иногда ловлю себя на мыслях, что у меня мясо торчит из раны, хотя она, ясное дело, уже давно зажила. Когда просыпаюсь посреди ночи из-за темноты и того, что шрам весь искореженный после ожогов вокруг кажется, что так и есть, — Скарамучча тихо и в ужасе от омерзения из-за чужих слов матерится, невольно потянув руку к лицу, чтобы прикрыть рот. — А… Можно посмотреть?.. — Иль Дотторе выходит из лёгкого транса своих мыслей и переводит взгляд на куклу. — Извини, просто… Ты же видел на мне раны, я подумал, что раз так, мне тоже можно, — осекается, предполагая, что это тяжёлая тема для товарища, но тот без эмоций поднимает край больничной футболки и оттягивает пояс штанов, показывая уродливый, действительно кривой и неровный и в краях, и в рельефе шрам над лобком. Вторую руку открывает ладонью сбоку от лица, чтобы перекрыть самому себе обзор на область своего паха, потому что смотреть, особенно долго, на этот шрам не может. — Охренеть… — оказывается, его шрамы на руках это еще цветочки. — Оно болит, да?.. — пигмент кожи в этом месте темнее и розовее, чем обычный тон Доктора, поэтому выглядит, как будто воспалено, хотя это уже давно не так. — Нет, — усмехается, возвращая одежду на место. — Только чешется иногда, как и все шрамы. — Мне так жаль тебя, это просто ужас, — все-таки плотно прикладывает ладонь ко рту, потому что вдруг осознал, что он совершенно не понимает Зандика. Он не может умереть и чувствует боль тупее, чем обычные люди, он не может потерять слишком много крови, потому что она генерируется в нем бесконечно, если выпадут органы их можно будет положить обратно, даже не обмывая, у него не будет заражения и инфекций. Именно поэтому он никогда не поймет того страха, боли и страданий людей от увечий. От этой мысли по спине прокатываются мурашки. — Мне не нужна твоя жалость, Скарамучча, — кто первый угадает, что случилось с Доктором, после настолько откровенного для него разговора, который он, вообще-то, хотел вести как игру в первое знакомство? Правильно — приступ расстройства в виде реакции психического ступора и неконтролируемого потока слов. — Я заслужил это, — говорит сипло, не моргая смотря Сказителю в глаза. — Не зря все вокруг ненавидят меня. Это происходит потому, что я плохой человек. И никогда не изменюсь, — практически переходит на шепот, потому что к горлу резко подошёл ком. — Потому что моя судьба в этом мире — быть тем, кого никто и никогда не поймет. Тем, кого всегда осуждают и это не прекратится ни-ког-да, — теперь у куклы идут мурашки от интонации Иль Дотторе и того, что по мере слов он снова начинает улыбаться. — Потому что я просто тот, кем являюсь. И единственный в этом гиблом месте понимаю, что цель оправдывает средства, а пустословием делу не поможешь, нужно не молча наблюдать и терпеть, а делать. Потому что абсолютно каждый боится сделать шаг в пропасть, а я нет, — почти всхлипывая усмехается, сводит брови к переносице, глаза застилают слезы, которых Зандик уже ничуть не стесняется. — Страшнее будет сдохнуть здесь без дела, чем умереть, борясь за идеалы. Я один, без помощи всех вас изменю этот мир и переверну его с головы на ноги, — голос дрожит, потому что он плачет, непонятно, к кому он вообще обращается. — Даже если мне придется убить всех теней и Фанета сразу в одиночку, я сделаю это, чтобы мне это не стоило. Даже если я умру в бою с каждым из бесполезных и невежественных Архонтов и других глупых, ведомых страхом богов, я буду не просто готов к этому, я буду искренне счастлив умереть именно так. Потому что это всё ещё лучше любой смерти, доступной на этом чертовом огрызке земли под наглухо фальшивым куполом, в заточении идиотов, желающих только власти и силы! — конечно, как же без религиозного психоза, только этого не хватало. — В конечном итоге найдется кто-то такой же как Ирмин и все мы сдохнем от бездны, так чего они ждут?! — уже кричит, до этого постепенно повышая тон, сквозь слезы махнув напряженной рукой в сторону. — Где-то тут ходит сошедший, умеющий управлять бездной и в итоге убьет нас всех из мести, так почему все молчат об этом и складывают полномочия, не в силах найти ее и остановить?! — Скарамучча вздрагивает от истеричного визга, завороженно слушая и наблюдая за Зандиком, видимо, сходящим с ума. — Мы все сдохнем здесь в муках, если я не буду тем самым «злодеем», который, как все хотят думать, делает зло, так чего мне стыдиться, если я пытаюсь спасти их?! — прикладывает руку к груди, сжимая на ней футболку и Сказитель всё-таки решает угомонить его, потому что если врачи услышат из палаты крики, будет не очень хорошо. — Тише, Дотторе, — наклоняется к нему и кладет ладонь на плечо, чтобы погладить и постараться успокоить этим. — Ты не плохой, ты просто… Не такой, как все и понимаешь больше, — не знает, как подобрать слова, когда человек перед тобой бредит то ли о каком-то спасении мира, то ли о том, что изменит законы мира. Тот от сильного желания реветь роняет голову на подушку, уткнувшись в нее лицом скулит. Кукла гладит его по лопаткам. — Док… Все нормально, все будет хорошо, ты очень умный и придумаешь, как воплотить все что хочешь, пошли они все, они просто ничего не понимают, — придумал только такое утешение. — Я хочу убить их всех, я ненавижу весь этот ебаный мир, — конечно, уничтожать Тейват не планирует, говорит это от болезненных ощущений из-за грусти и отчаяния своего положения. — Почему со мной никто не хочет общаться, почему со мной никто не хочет дружить, мне так плохо и больно и вообще… — мямлит в подушку, просто жалуясь на то, почему ему грустно. — Ну ты чего, Дотторе, — мягким тоном, чтобы звучать нежно и ласково, спокойно. — Не все не хотят. — Да кому я нужен, — шумно всхлипывает, давясь слезами. — Мне, — неуверенно и тихо отвечает, на что ему тут же возразили. — Ты говоришь это, потому что любишь меня, — озвучено как упрек, на что ему тоже возражают и парируют его аргумент. — Так в том то и дело, что люблю… — вздыхает, потому что от такого зрелища на душе тяжко. — А ты говоришь, что никто тебя не любит и не хочет общаться. Пока я каждый раз пытаюсь донести до тебя, что как раз этого и хочу. — Я не хочу… — скрипуче отвечает, сам себя перебивая сбившимся дыханием. — Это закончится тем, что мы сделаем друг другу больно. Потому что все отношения так заканчиваются. В любви нет смысла, если не хочешь сначала подняться до небес, а потом разбиться насмерть, — может и говорит красиво, будто выбирает цитаты, но по факту достаточно давно пришел к этому выводу и считает эти слова истиной, полностью отражающей реальность. — Но ведь… Если не начинать отношения, не нужно будет их заканчивать, верно?.. — Доктор сам говорил ему, что они не могут позволить себе встречаться, отсюда такая мысль, кажущаяся Скарамучче здравой. После этих слов наступила тишина, прерываемая тяжёлым дыханием и всхлипами Зандика. А когда он успокоится они, может, не вернутся к обсуждению конкретно этой темы, но явно отвлекуться на другую, более позитивную, чтобы Дотторе больше не нервничал. И действительно станут ближе, обсуждая что-то бытовое и узнавая друг друга не только в работе, но и обычной жизни, раз уж встретились по воле одного из них.