Всего лишь интрижка.

Зандик не может сопротивляться вечно. Особенно такой важной составляющей в своем мироощущении, как эмоции. Доктор сам не почувствовал, что долго, планомерно и не останавливаясь, на протяжении огромного количества времени влюблял в себя куклу. Сам испытывая чувства невольно делал абсолютно все, чтобы он влюбился в него, не только в хорошем смысле — он манипулировал им все это время, а бесконтрольные манипуляции не обеляют людей. Постоянно наговаривал ему, какой тот особенный и чудесный, какой важный лично для него, сразу во время или после редкой поддержки опускал на место грубостью, то есть контрастом. Делал для него что-то и помогал, после этого заставляя сильно нервничать своим неадекватным поведением или наоборот страшными действиями внутри их сотрудничества. Был на первый взгляд открыт, при этом по сути ничего о себе не рассказывая и держа куклу в неведении. Пропадал из поля зрения куклы на недели, месяца, да даже на целые годы, после чего как ни в чем не бывало возвращался с резким приливом эмоций и действий, все это практически без объяснений причин. И при этом часто вел себя настолько рассудительно и рационально, логично, что не верить ему, его намерениям и выводам, мнению было невозможно, из-за чего в нем можно было увидеть так нужную кукле родительскую, заботящуюся, доминирующую фигуру. Все описанное происходило годами, а потому накопилось в такой «послужной список», в котором даже не нужно термины использовать, чтобы понять, что именно делал Иль Дотторе. Он хотел, чтобы Кабукимоно влюбился в него, потому что хотел чувствовать себя любимым тем, в кого влюблен. И у него это получилось, особенно хорошо, когда резко и по удачному стечению обстоятельств пришлось вытянуть уже из Скарамуччи нужные слова и поставить в его голову ассоциацию с собой. Он — равно искренность и отсутствие секретов, всеобъемлющее понимание в этом злом мире, Сказитель никому кроме него не нужен и не будет нужен. Потому что никому кроме него сломанная кукла не нужна, очевидно, а он его принимает и любит таким, какой есть. И все это как-то так закружились-завертелось… Что Зандик уже не в состоянии адекватно мыслить. Нет, он-то выписал на листке два столбика, начертил вверху плюс и минус, а далее разобрал, насколько хорошим решением будет любить Скарамуччу, стараясь полностью рационально решить вопрос. Но шутка-то, черт возьми, в том, что любовь — чувство иррациональное и логике не поддается. Сам Зандик отлично знает, что это набор биохимических реакций в мозгу, гормональный отклик на другую особь человека, которая кажется твоему мозгу подходящим. Это можно объяснить, но контролировать — едва ли, даже такой человек, как Иль Дотторе не смог, имея некоторые возможности и в тот момент четкую связь с реальностью. Ну не может он, все, устал уже! Это невыносимо, заставлять себя и дальше игнорировать сильное чувство в груди и то, как сердце заходится рядом с ним, как пальцы холодеют, в голове мутнеет, у горла ком искренней радости. Как когда долго готовился и учил, а теперь судорожно смотришь списки и видишь себя в списке сдавших экзамен, ещё и с максимально высокими баллами. Как когда лезешь через огромные холмы и джунгли несколько часов и наконец находишь гигантскую махину, о которой только слышал и читал. Как когда в расчетах что-то не сходится месяцами и все опыты проваливаются, но спустя долгое время видишь нужный тебе результат и хочешь от истерического восторга верещать и прыгать на месте. И кукла — тот винтик, который нужен был, чтобы почувствовать этот искренний восторг. И чтобы понять это понадобился еще год с лишним с момента, как Скарамучча сказал что, возможно, правда любит его. И принять это чувство в самом себе оказалось ужасно приятно, потому что теперь Сказитель никуда от него не денется, пока, наверное, не возненавидит. А от любви до ненависти, как часто говорят, всего один шаг.

***

Зандик чувствовал бы себя влюбленным дураком, — чего не любит, быть дураком, то есть, — если бы не продумал все до таких мелочей, от которых аж тошно при рассказе о всем романтизме идеи. Стоит у двери и стучит в нее костяшками пальцев, отведя вторую руку в сторону так, чтобы при открытии не было видно предмета в ней. Слышит сначала отдаленные, а потом и совсем явные копошения за дверью. В приоткрытой щели видит с ходу удивленный взгляд, упершийся глаза в глаза снизу-вверх. Створка открывается чуть шире. — Привет?.. — за все время, пока Скарамучча общается с Иль Дотторе он ни разу без причины не приходил к его апартаментам, да даже если причина была не приходил. Настолько странно было видеть на пороге Доктора, что кукла на секунду задумался, не снится ли это ему, вроде на кровати лежал, вполне мог уснуть. — Что-то случилось? — настороженно спрашивает, наблюдая перед собой спокойную и мягкую улыбку. — Вполне, — ласково отвечает, подносит дальнюю руку ближе к себе и оценивающе оглядывает букет цветов в ней, слегка наклонив в стороны, переводит взгляд обратно на Сказителя. — Не хочешь прогуляться? — протягивает белые фиалки, между которых вложена трава наку тому, кому и предназначаются цветы. Теперь кукла смотрит на них, в недоумении пялится несколько долгих секунд. — Это… Мне? — только сейчас, когда была предложена прогулка, подметил, что на Иль Дотторе накидка Предвестника. Нет, ему точно снится это все. — Да, — качается в сторону, опирается плечом о стену, туда же наклонив и голову, продолжает говорить тише и так проникновенно, что у Скарамуччи по загривку проходятся мурашки. — Фиалки, говорят, символизируют любовь, верность и преданность, а белые, соответствуя самому цвету, чистоту и невинность. Траву наку же описывают как растение, которое «даже в безветренный день при звуке грома едва заметно дрожит. Его лепестки на самом деле являются продолжением листьев, которые защищают хрупкий цветок»… Единственные мои ассоциации с тобой, хоть и банальные, — усмехается, потому что как минимум пока что не хочет пугать куколку тем, какие на самом деле смыслы мог бы придумать, если бы заморочился сильнее и основательнее. В другой раз. — Ну так… Пойдешь со мной? — возвращается к тому, с чего начал. А Сказитель молча смотрит на него и сквозь пелену эмоций пытается анализировать. Сам и без предупреждения пришел, ещё и после рабочего дня, пришел с цветами и вручает с пояснением смысла, который не обязателен, зовёт гулять, то есть не просто пришел черт знает зачем и почему, а заранее обдумал этот поступок. Это настолько странно и не в духе Второго что, опять же, кажется не совсем реальным. Скарамуччу не то что сто лет никто не беспокоил в такое время и в таких обстоятельствах, ему цветы то дарили… В том смысле, который он видит и чувствует, ни разу, да и он не девушка, чтобы дарить на праздники, такое случается крайне редко. А тут ни праздника, ни особого случая, ещё и Дотторе! Но отказать Сказитель не мог, а потому согласился и попросил пять минут собраться. Ему отдали цветы, он положил их на ближайшую поверхность и чтобы посетитель не ждал, или, что вероятнее, от предвкушения и волнения, бегом пошел переодеться. Минут через семь вышел также в верхней одежде и выйдя из помещения обнаружил Доктора все также стоящего у стены, то есть это была не галлюцинация, уже хорошо. Они переглядываются, Дотторе встаёт ровно и кивает в сторону коридора, как бы призывая идти за собой. Начинает диалог первым, пока кукла не успел задать очевидные вопросы. — Я тут вычитал, что настой или экстракт фиалки может помогать при лечении дыхательных путей или ЖКТ, забавно, что такие очевидные в сопоставлении с тобой цветы были бы для тебя совершенно бесполезны, да? — мальчики направляются к лифту здания, чтобы спуститься на первый этаж, Доктор косится на Скарамуччу точно также, как и он на него, но взгляды, брошенные украдкой в достаточно неловкой атмосфере, не пересекаются. — Хотя отравиться ты, по идее, можешь… — уже думал об этом, но его не начавшийся поток мыслей останавливают. — Ты ещё и про лечебные свойства всего этого читал? — с лёгким удивлением, поскольку его, честно говоря, очень смутил такой красивый знак внимания. — Что-то случилось и ты не хочешь рассказывать, пока нас могут слышать? — из головы не уходит подозрение, что что-то здесь нечисто и Иль Дотторе своими словами на что-то намекает. И варианта этого «чего-то» в голове всплывает только два. — Что-то типа того, — снова негромко и коротко посмеялся, на самом деле слегка нервничая. — Но не в полной мере. Просто хотел увидеть тебя и поговорить, пока гуляем. Резиденция как раз стоит в лесу, свежий холодный воздух, разве не прелесть? Остудим голову, — скорее он остудит свою больную, потому что уже сейчас хочет насмерть затискать куклу и зацеловать все щеки. Так смешно фантазировать об этом, и правда испытывает к нему умиление, как к котенку. — Ты звучишь так, как будто в этом лесу меня и зарежешь, — не первая шутка между ними о том, что Второй Предвестник несомненно маньяк и где-то в недрах лаборатории у него хранятся трупы жертв. Что является правдой только отчасти и каждый труп регламентирован и его исследование задокументировано. — Я может темноты боюсь, а на улице уже почти ночь, — сказано с сарказмом, вот только не темноты он боится, а Доктора и его скрытности и странности. — Ничего страшного, я, например, слегка боюсь леса, будем квиты, — говорит так, что непонятно, правда это или нет, но уже он действительно чувствует приступы паники в лесу, когда один. — И уж там-то я тебя не трону. Да и снег не планирует таять или покрываться новыми слоями, кровь будет видна на сугробах с утра, — вот теперь полностью поворачивает голову на куклу и улыбается, подшучивая над ним. — У нас все еще есть конкретное место, в котором я мог бы потрошить тебя. Причем легально, — они подошли к створкам перед лифтовой кабиной и Иль Дотторе нажал на кнопку вызова. — Ключевое слово «мог бы», — напоминает, посмотрев в ответ, пока лифт едет. — И ты, получается, просто так пришел подарить мне веник и походить по улице? — очень явно исказил тон под непонимание, как бы подразумевая, что не понимает мотивов товарища. — Ммм… Да, — если обернуть все таким образом, то да, он правда пришел совершенно тупо и без дела потратить час жизни. Но способен принять это и позволить себе по одной простой причине. — Я ведь тоже умею скучать. Не думал об этом? — дверцы лифта открываются, пока молодые люди смотрят друг на друга во время диалога. Смотрят дольше, чем стоит людям, между которыми присутствует исключительно дружба, даже если с некими привилегиями. Молча и достаточно, чтобы за время, пока мальчики разглядывают друг друга, обдумывая, что говорят и слышат друг от друга, створки начали закрываться. Такое, знаете, странное состояние лёгкого влюбленного транса, когда не можешь оторвать взгляд от любимого лица и прервать зрительный контакт без причин. Потому что нравится этот микро-момент, ощущаемый в душе почти откровенно горячо теплым и сердце стучит чуть быстрее. Доктор отвлекается только чтобы выставить руку вперед и не дать лифту закрыться. Двери со слабым грохотом механизма останавливаются на полпути, а потом открываются вновь, датчики уловили преграду. Дотторе кивает на лифт. — Пойдем, — почти смеясь кладет ладонь на лопатки куклы и они всё-таки заходят, кнопка первого этажа нажата. — Ты… Просто по мне соскучился? — переспрашивает для верности, потому что слышать такое от Иль Дотторе не был готов, встаёт спиной к стене кабины. — Да. И хотел загладить вину за то, что мы опять долго не общались, а для этого в определенной группе населения используются «веники», — его почему-то начало виноватить это обстоятельство, чего с Зандиком практически никогда не происходит. Скорее это как раз его тоска без Скарамуччи, а не чувство вины на его собственное поведение, что путает и думает, что ему жалко куклу. По факту просто скучает без него, даже если есть, чем заняться и это важные дела. — Ты о чем? — со смешком недоумения спрашивает конкретно о том, что Доктор имеет в виду говоря о группах населения и вине. — О том, что между людьми, которые друг друга любят, принято дарить цветы в том числе в качестве извинения, — этими словами Иль Дотторе выстрелил Сказителю в голову, потому что выражается он отлично от того, как обычно называет их «отношения». То есть они уже любят друг друга? В смысле он любит его? — Ты тоже дарил мне свойственные парочкам штучки, конфеты например, — шире улыбаясь смотрит на куклу, который слишком очевидно пытается не выглядеть смущенным. — Передачка в психушку — не то же самое, что подарок… — хмуро от стеснения поясняет, чувствуя, что они точно говорят о том, что он подозревал и ему не казалось, что Доктор пришел с романтическими намерениями. — Ты говоришь так, будто тоже меня, — с перепугу затыкается, поскольку они спустились и двери лифта открылись. Дотторе на это хихикает. Оба молчат, проходя сквозь холл резиденции, который отделяет основную часть здания от зала регистрации посещений, после проходят и его, далее выходя на улицу. Зандик выходит первым, придерживая за собой двери, вне лаборатории не особо располагает манерами пропускать людей вперед себя, еще с младшего возраста тащится везде первый и если надо распихивает лезущих под руку. Но сейчас они практически одни как в зале, так и на улице, поэтому приходится только легко кивнуть курящим на крыльце агентам Фатуи и юркнуть в бок, чтобы обойти здание и зайти за первый же поворот. Снег хрустит под обувью, ветра практически нет, на дворе полдесятого, совершенно темно и что придает еще большего погружения в нужную атмосферу — тихо. Скарамучча натягивает на голову капюшон, они с Доктором достаточно быстро сворачивают за угол здания и уже там равняются в шаге, имея возможность говорить наедине в тишине вечерней Снежной. Вокруг глубокая темень, нарушаемая лишь редкими яркими фонарями у забора в нескольких метрах, которые заставляют снег практически искриться бликами. Такие же искорки, но звезд, видны на черном небе, на котором ярким полумесяцем светит луна, также не позволяя потеряться в темноте. Холод морозит нос и щеки, без ветра чувствуется слабым, а ощущение это ужасно обманчивое, стоит пять минут подержать руку вне пазух пальто и станет ледяной. Иль Дотторе глубоко вдыхает, останавливается, поворачивается и опирается спиной о стену, поднимает глаза на небо. Сказитель невольно оборачивается, тоже смотря на небесное полотно и разглядывая притягивающую внимание луну. — То, о чем ты хотел спросить, — решил, что сам расскажет и все объяснит, не прибегая к шуточкам в духе «что ты там хотел спросить?», ему станет легче, если просто скажет. — Ты прав. Я говорю так, как выражаюсь сегодня, потому что тоже тебя люблю, — Скарамучча медленно, с глазами по мору каждый поворачивает голову обратно на Доктора. — И чем-то, кроме этого термина мои чувства назвать невозможно. Знаешь, чем отличается любовь и влюбленность? — улыбка постепенно растягивается на лице сама собой. Кукла не отвечает, ожидающе смотря на него. — Влюблённость, — раз не переспрашивают начинает объяснять, как вычитал. — Это временное состояние, которое может возникнуть под влиянием разных факторов, например, физической привлекательности партнера, общих интересов, совместимости характеров. А любовь — более длительное, глубокое и спокойное состояние, развивается постепенно, по мере того, как люди узнают друг друга, — хмыкает, поясняет, с чего ему стало смешно. — Мое состояние, правда, не спокойное, но настолько длительное и устойчивое, что подходит только под второй вариант трактовки чувств. Так что… Я, в целом, поэтому хотел встретиться, — ради признания и обсуждения того, что теперь между ними будет. — Погоди, зачем тогда ты все это время говорил, что все уже прошло и вообще мы не можем быть парой?! — моментально вскипел, потому что его, вообще-то, постоянно расстраивали эти слова Иль Дотторе, как и то, что они, якобы, могут быть только друзьями! Но его быстро осадили, не позволяя впадать в истерики. — Потому что откуда я знаю, что я к тебе чувствую? Уж тем более, что ты ко мне чувствуешь, — аж от импульса злости дёрнул головой, говоря с претензией. — Да ты сам в себе не разобрался, а уже что-то себе придумал про любовь ко мне, откуда я знаю, может тебе через месяц надоест! А я годами думаю о тебе и брежу, вот будет потеха, если я разрешу себе открыто проявлять чувства, а ты потом до конца жизни будешь меня попрекать этим, да? Мне надо было подумать и убедиться в том, что все под контролем, — отводит взгляд в сторону, сам начинает не только нервничать, но и смущаться того, что вообще высказывает все это, по сути открыто заявляя, что волнуется о том, что потом его не будут любить в ответ. — Я уже говорил, что все это не так просто, как тебе с твоими розовыми соплями кажется. Перед тем, как любить кого-то, нужно подумать о, — его прямо-таки активно и грубо перебили. — Док, это спонтанное чувство, которое контролировать невозможно, какое нахрен подумать? — уже по себе понял, насколько это резкое и невменяемо бьющее в голову состояние, для него все сказанное Доктором чушь и отмазки. — Ты типа все это время проверял меня?! — исходя из его слов, так и есть. — Если вы два человека с улицы, то да, думать не надо, но если вы Предвестники, ещё и со специфическими взаимоотношениями, то думать нужно, Скарамучча, даже если чего-то очень хочется, — слабо толкнувшись от стены становится ровно, чувствуя напряжение, от которого не может дальше просто расслабленно облокачиваться. — Если ты воспринимаешь мои слова как бред сумасшедшего и не хочешь слышать то, что я тебе говорю, повторяю: я еще до первой нашей встречи чуть ли не помешался на тебе и твоей личности. Сказал ли хоть что-то, намекающее на то, что я хочу большего, чем сотрудничать? Набивался ли я тебе в друзья, в любовники, хоть в кого-то? Тронул ли я тебя хоть раз за все десять лет? Нет, а сдерживался и терпел я только потому, что умею контролировать себя и все, что происходит вокруг меня, потому что это нужно делать, чтобы все события шли по плану и в работе не возникало конфликтов. Сколько раз тебе нужно сказать это, чтобы ты наконец понял, что парой в наших обстоятельствах мы быть не можем?! — его самого расстраивает этот факт, он бы вообще хотел показывать свои чувства на людях, не переживать о том, что кто-то узнает об их отношениях, хотел бы ходить за ручку. Ему очень нравится такое, он тактильный и любвеобильный человек. Но это невозможно. — Зачем тогда снова поднимать эту тему, если она так тебя бесит? Продолжал бы называть это романом и все, зачем опять обнадеживать меня?! — ему больнее от того, что ему опять будто бы врут о любви из жалости, чем сам факт невозможности отношений. — Как раз сказать тебе о том, что точно уверен в своих чувствах я решил именно для того, чтобы ты не чувствовал себя нелюбимым и брошенным или одиноким, потому что я знаю, что это за чувство и мне обидно за тебя, имбецил, — цокает и смотрит в сторону, переводя дух, складывает руки на груди, что видно только в качестве шевеления пальто Предвестника. — Потому что теперь страдать от того, что мы не можем встречаться можешь не только ты. Потому что если бы мы не были политиками, а что ещё хуже, врачом и пациентом! — опять смотрит на куклу с какой-то глухой злостью, потому что его нервирует чужое непонимание. — Сейчас я бы предлагал именно встречаться, а не просто в любовях признавался. Ты думаешь мне очень хорошо? Легко и весело, думаешь, постоянно ограничивать себя и жить в постоянном стрессе от этого? Думаешь ты один такой особенный и тебе одному может быть плохо? — а ведь не зря любовные страдания так часто описываются в любом творчестве — они кажутся самыми мучительными из всех, если не брать в расчет физические боли и смерть. — Ты вообще не знаешь ни меня, ни того, что я делаю для того, чтобы оставаться и оставлять все вокруг себя в относительной норме, ты ни черта обо мне не знаешь. Ты не знаешь, что такое три года заставлять себя полностью игнорировать человека, который искренне нравится тебе, когда он постоянно маячит на периферии, потому что боишься, что в ином случае тебя возненавидят, — Сказителю опять не дают ничего сказать, поэтому ему приходится откровенно перебивать. — Дотторе, подожди, успокойся, я здесь в чем виноват?! — ему совершенно искренне стало как-то противно-больно от того, что ему рассказывают сейчас. Потому что это такой полу обвинительный и обиженный поток слов и информации, что слушать тяжело, в особенности, когда на тебя так резко вываливают свои внутренние переживания. — Ты мог сказать о том, что у тебя происходит и мы как-нибудь решили бы эту проблему, ты же сам постоянно то говоришь, что нужно быть открытыми друг с другом, то наглухо закрываешься в себе, — ответ не заставляет себя ждать. — Да потому что если я не буду так закрываться, все пойдет по пизде и ты тоже будешь меня ненавидеть до конца жизни, у нас похерится весь коннект, нахрена я вообще все это рассказываю, — кладет ладонь себе на лицо, совершенно расстроено и разочарованно выдыхает, понял, что слишком себя отпускает и наговорил откровенных глупостей. — Да откуда такая уверенность, что если ты будешь вести себя открыто все будет насколько смертельно плохо? Я с самого начала говорил тебе, что просто хочу общаться с тобой и быть рядом. Мне иногда кажется, что ты слишком сильно усложняешь абсолютно все, что происходит, — практически привык к тому, что ему нужно произносить вслух, что у него нет мотива, кроме чувств и он правда, точно, миллион раз «честное слово» и искренне хочет просто проводить вместе время. С тем Зандиком, который есть и которого он знает и может узнать, подозревая, какие еще демоны могут быть в этом человеке. — Я «не знаю тебя» только потому, что ты сам ничего не рассказываешь, — напоминает, для галочки практически съязвив. — Поздравляю, я вот, уже рассказываю! — неожиданно громко хохотнул, развел руками в стороны. — И тебя что-то не порадовало ни одно мое слово и мы сремся вместо того, чтобы мило гулять под луной за ручку! — злобно иронизирует, злится как раз из-за того, что его морально важное для самого себя признание в чувствах перешло в ругань. — Мы сремся из-за того, что ты выкручиваешь все так, как будто это я тебя практически год морожу! — а вспылил он как раз из-за этого и того, сколько грусти и обиды накопилось за то, что ему так долго не отвечали взаимностью которая, как выяснилось, была и ее без причин скрывали после первого признания. Ситуация сама по себе глупая и сюрреалистичная — Доктор постоянно что-то скрывает, из-за чего и Скарамучча начинает скрывать уже свои ощущения, пытаясь соответствовать его холодности и из-за этого между ними возникает все больше непонимания. — Пфх, ты морозишь меня на-амного дольше, — с ним тут же пререкаются. — Ты придумал это себе, потому что не мог признаться первым намного раньше, чем это случилось, — поправляет, с осуждением и некоторым вызовом глядя на Иль Дотторе, ожидая аргументов. — Если ты не забыл. — Это было опасно для моей деловой репутации, если ты не забыл, — передразнивает, корпусом слегка наклонившись в сторону куклы. — А напаивать меня и заставлять сказать это первым не было опасно для твоей и без того убогой репутации, значит? — с едким смешком спрашивает, намеренно выкручивая ситуацию из прошлого так, чтобы он был жертвой, хотя сам набухался и Доктор совершенно не виноват в этом, наоборот подтолкнул к решению их недомолвок. — Это я убогий, при том, что заранее догадался о твоей влюбленности, которую ты не пытался скрывать и о которой чуть не ссался сказать, пока не разрешили? — все помнят о том, что с Иль Дотторе невозможно спорить? — Да, потому что ты такой же, вот только нормально признаться не мог по сей день, потому что трус и боишься показаться слабым даже тогда, когда другой человек перед тобой все нервы себе изводит, — а Сказитель легко подхватывает переброс обвинениями, в арсенале имея свои многочисленные размышления и претензии, на которые наконец-то нашелся момент, чтобы высказать. — Ты, раз настолько «хороший» и пытаешься потакать мне, изводя себе нервы, как раз и являешься слабым и неспособным анализировать свои чувства и желания, чтобы твердо высказать их и поставить меня на место, — улыбается, почувствовав свойственное в таких обстоятельствах бурление в груди, наклоняется к кукле еще сильнее, чтобы как обожает это делать оскорблять его в лицо. — Просто ничтожная марионетка, которой и нужно управлять, раз ты настолько безвольное существо, — видит, что Скарамучча уже находится на грани добра и зла от бешенства, осталось только дожать, понизив голос. — За это я и люблю тебя — за то, насколько легко ты ведешься на все, что я тебе скажу, — Сказитель берет его за меховой воротник одежды и не думая тянет на себя с такой силой, какую ему позволит собственный вес. Иль Дотторе находится в слегка неустойчивом положении, под ногами еще и скользкий подмерзшмй снег, поэтому шатается, а через секунду кукла делает шаг в бок, оставляя ногу вытянутой в сторону, то есть толкает Доктора за себя с подножкой, чтобы точно швырнуть. Тот теряет равновесие. — Ах ты сука! — успевает вцепиться в одежду Скарамуччи, чтобы если уж и падать, то не одному. А далее Предвестники заваливаются в в сугроб следующим образом: Второй даже выставив руки перед собой упал в глубокий снег лицом, поскольку задел Шестого тот через секунду грохнулся на задницу аккурат рядом с ним. Дотторе, злобно фыркнув от того, что в отверстия для глаз и на подбородке в маске забился снег быстро нащупал Сказителя, сощурившись взял в кулак снега и влепил ему в лицо, тот взвизгнул, толкнул его руку от себя. Пихнул снег сбоку от себя в сторону Доктора, как можно плеснуть водой, сел, смахнул снег с лица и принялся убивать. Со всей дури толкнул Дотторе в плечо, пока тот пытался сесть на колени, снова взяв за воротник толкнул на спину, оперся поудобнее и уже набрал в руку снега, чтобы запихать его ему под накидку Предвестника, но тот перехватил руку. — Уйди от меня! — он в целом не напрягается и вообще начинает ржать, не воспринимая куклу как хоть сколько-то угрожающее обстоятельство и теперь чувствуя, что они просто играются. — Да чтоб ты сдох! — вырывает руку, поскольку она скользкая это было не сложно и все равно кидает в Дотторе снег, правда он россыпью попадает только на одежду. — Я сам сейчас тебя тут убью, — нехитрым образом перекинув колено через таз Доктора садится на него и берет за шею, ему не сопротивляются, руки сжимает совершенно серьезно, слыша смешливое кряхтение под собой. — Души сильнее, мне нравится такое, — хрипло издевается, зная, как сделать так, чтобы куколка брезгливо убрал от него руки и зафукал, это, к слову, и происходит, после чего Зандик кашлянув снова засмеялся. — Да я уж заметил, мерзость, — припомнил, что Док уже душил его, сидит пытается отдышаться от злости. — Любит он меня, пошел ты, — небрежно опирается о его грудь, чтобы встать, уже даже поднимается на ноги, собирается перешагнуть Иль Дотторе, как вздрагивает от того, что ледяные руки легли на щиколотки, не позволяя. — Ты конченый?! — дёргает ногой, чтобы отпустил, но держат удивительно крепко. — К сожалению да, люблю, — дурачась сам дергает руками, Скарамучча слегка шатается на месте, удерживая равновесие. — Ты же недавно хотел, чтобы все было взаимно, куда делся твой пыл? — лезет руками выше по ногам куклы, прежде чем тот что-то предпринимает аж весь дергается, надавив за коленями Сказителя и таким образом заставляя его сесть обратно, тот жутко неловко делает это, сев в снег и чуть ли не ему на грудь. — Да пусти ты меня! — Дотторе физически сильнее него, поэтому не смог отойти, сейчас же действие было слишком неожиданным, чтобы хорошенько сопротивляться. Чувствует, что чужие кисти шерудят уже по бедрам, опускает уже свои под верхнюю одежду и берет Дотторе за запястья, а у него ледяные руки, кстати. — Отвали отсюда, я сдохну сейчас от холода! — тот только давится смехом, но трогать, намеренно пытаясь запихать под пояс хотя бы пальцы, чтобы было резко холодно, прекращает. — Успокойся уже, мы же дурачимся, мне тоже холодно, — сгибает ноги в коленях, убрав руки от куклы сразу тянет их к маске, потому что все лицо под ней теперь мокрое, хочет хоть немного протереть рукавом. — Не надо бесить меня, чтобы не надо было успокаиваться, — когда Доктор снял маску назло взял небольшую горстку снега и сыпанул ему на лицо. — Так, — начинает раздражаться, пихает Скарамуччу, чтобы получилось сесть, отряхивает затылок и лицо от снега, пока уже тот начал посмеиваться, берет его за капюшон, который все еще на голове. — Прекрати, у меня вся голова уже мокрая, еще простыть мне из-за тебя не хватало, — серьезно говорит, на что ему ехидно улыбаются. — Успокойся уже, мы просто дурачимся, — бросает Дотторе ответочку, совершенно не понимая, что такое болеть и насколько это возможно, когда ты валяешься по сугробам и сидишь в нем с мокрыми руками и головой. — Это ты нас сюда кинул, напоминаю, я просто защищался, — обтирает лицо рукавом рубашки, оборачивается за маской, чтобы минимально отряхнуть и протереть ее. — Ты меня спровоцировал, ничего не знаю, — и обоим очень резко стало плевать, что они сидят один на другом под стенами резиденции Фатуи и занимаются какими-то детскими глупостями. Странно, что об этом не думает Зандик с его паранойей и конспирацией. — Ты уже меня сейчас спровоцируешь и плохо будет всем, — угрожающе улыбается, но угроза не работает и у него из рук буквально вырывают маску, сразу уводя руку себе за спину, как бы не собираясь отдавать. — Скара, хватит, я сказал, — проговаривает сквозь зубы и ничего не стесняясь прижимается к кукле так, чтобы достать руками до его спины и отнять маску, пока тот пискляво смеётся ему в ухо и перекладывает ее в другую, замахивается. — Хочешь до забора прогуляться? — теперь угрожает он, и угрожает сохранностью предмета преданности не только Фатуи, но и душевного равновесия Доктора. И он ведь бросит, сомневаться в этой язве не стоит, следовательно Дотторе нужно быстренько перехватить его руку и держать, желательно вообще заломать, начинается возня с попыткой перехватить руки друг друга. — Я башку тебе оторву, если кинешь, — оперативно берет Скарамуччу в области локтя, быстренько перекладывает руку на запястье и сразу прихватывает вторую руку, забирает маску, держа оба запястья куклы в одном своем, тот уже из-за смеха не препирается. — Может, как ты и хотел, закопать тебя где-нибудь здесь в сугробе? — невольно улыбается, легко заражаясь веселым настроением. — Хотя ты все равно не умрешь. Сам буду ампутировать тебе все, что отморозишь, как раз новый опыт, — Сказитель все еще улыбчиво хмурится на такие заявления. — Иди ты со своими опытами знаешь куда? — дёргает руками не столько, чтобы его отпустили, сколько чтобы толкнуть Второго. — Достал уже, — а у него так поднялось настроение, потому что они и правда просто колбасятся в снеге. Да, ругались, но вся злость от этой ссоры ушла во время попыток кинуть друг в друга снег или запихать его друг другу за шиворот. — Достал? — якобы крайне удивлённо спрашивает, перекладывает обе руки на мех капюшона куклы, чтобы не делся от него. Они подвигались, от холода мышцы сокращаются, химия в организме сработала, злоба сошла на нет, а на ее место пришло какое-то ребяческое веселье, желание баловаться. Давно Скарамучча так себя не чувствовал, а Дотторе и подавно, он ещё и любит так придуриваться. — Уже разлюбил меня со всеми моими замашками? Мне заплакать? — он изначально шел сюда с очень нежными романтическими веяниями, конечно, имея возможность, не может ей не воспользоваться, когда они относительно успокоились. Говорит совсем в лицо кукле, пар от его дыхания клубится между их лицами. — Тц, нет, хватит гнобить меня за это, — за любовь к нему, имеет в виду. Тоже берется за одежду Доктора, как бы находясь наготове, чтобы сопротивляться подлянкам. — За что? Мы теперь в одной лодке, — говорит немного тише, взгляд сам собой опускается ниже глаз Сказителя, особенно радуясь и веселясь от того, что и ему смешно и забавно вот так баловаться. Скарамучча не отвечает, потому что чувствует, что делать этого не нужно. Теперь они в одной лодке. Фраза прямо-таки осадила особо ярую игривость, напоминая, что пятнадцать минут назад Зандик сказал ему, что разобравшись в себе принял то, что тоже любит его. А следовательно, что теперь не один Сказитель здесь объект для шуточек и насмешек или вечного ковыряния собственных мозгов мыслями о том, насколько все нормально и что между ними. Что не он один способен скучать, хотеть увидеться, обняться и поговорить, погулять, сделать приятно подарком или незаметным ни для кого теплым прикосновением. Что не он один чувствует бурю эмоций и не хочет, чтобы эта буря когда-нибудь заканчивалась. Морозная тишина, свет луны и фонарей падает на блестящий и хаотично промятый и разбросанный снег. Пар дыхания одного из существ медленно растворяется в холодном воздухе, влагой оседая на ресницах обоих. Зандик немного тянет края капюшона куклы на себя, чтобы он приблизился к нему еще на несколько сантиметров и их такие же, как и все вокруг холодные губы соприкоснулись в поцелуе, который обязательно согреет достаточно, чтобы без тряски дойти до зала резиденции.