Любовь приходит дважды

Пятница началась не с будильника, а с тишины. Она была такой плотной и ватной, что казалось, её можно коснуться рукой. Девушка проснулась раньше срока, и первое, что почувствовала, — это вязкий, почти осязаемый запах лимона и имбиря. Он не просто витал в воздухе; он, казалось, въелся в керамику кружек, впитался в занавески и забился в поры известковых стен. Лихорадка ушла ночью, оставив после себя странный осадок: слабость в коленях и тонкую, как папиросная бумага, тревогу. Это было похоже на отдалённый гул соседского перфоратора за несколько этажей монотонное дребезжание, которое невозможно игнорировать, только на этот раз источник звука находился у неё под рёбрами. Полина должна была вернуться в полтретьего. Май выучила эти цифры, как молитву или приговор. Проверяла расписание поездов трижды, надеясь на задержку, на метель, на поломку путей, на любое чудо, которое отсрочит момент, когда пространство квартиры снова придётся делить на двоих. Май бродила по комнатам, поправляя несуществующие детали: разглаживала складку на покрывале, переставляла книги. Пыталась подготовить декорации к разговору, которого, как она пообещала себе, никогда не случится. Сходила в ванную, посмотрела в зеркало. Вроде нормально: волосы живые, кожа не зелёная, температура ушла. Но взгляд, как будто кто-то вчера вытащил из неё проводку и вставил обратно неправильно. На столе стояла кружка, из которой Ася пила чай, когда смеялась над носками Май. От неё пахло имбирём даже после того, как Май трижды вымыла её под горячей водой. Этот запах стал маркером преступления, которого не было в реальности, но которое уже совершилось в голове. Смотрела на фарфоровый бок и медлила. Убрать её в шкаф значило признать, что есть что скрывать. Оставить, значило выставить напоказ улику собственного смятения. В итоге Май спрятала её в самый дальний угол полки. Правда была в том, что её пугала не сама посуда, а тот факт, что она вообще потратила десять минут жизни на размышления о ней. В 14:37 дверь распахнулась с грохотом, который был свойственен только тем, кто абсолютно уверен в своём праве на это место. Я знаю эту цифру, потому что посмотрела на часы ровно в тот момент, когда дверь поддалась ключу. Полина ворвалась в прихожую, как стихийное бедствие: облако холодного уличного воздуха, чемодан на колёсиках, шарф, обмотанный вокруг шеи в два небрежных витка, и шуршащий пакет с кондитерской фабрики. — Май! — выдохнула она, обнимая одной рукой, пока вторая всё ещё судорожно сжимала ручку чемодана. — Боже, я чувствую себя так, будто пережила Новый год три раза подряд. Эти мамины «семейные советы и застолья»… ты бы видела, там настоящие траншейные войны! Полина отодвинула от себя чемодан, сняла верхнюю одежду и снова обняла любимую, но уже двумя руками. Крепко. Нежно. Тепло, уверенно, привычно. Май ответила, скорее автоматически, но без фальши. Они так делали уже тысячу раз. Май заставила свои губы растянуться в улыбке, но эта улыбка была похожа на натянутую струну. Я очень люблю Полину. Просто она появилась не в то время, не под то настроение. Девушка говорила быстро, сочно, её голос заполнял все те пустоты, которые Май так бережно охраняла всё утро. С неё словно сняли тяжёлый детский рюкзак, позволив снова стать взрослой, ироничной и лёгкой. Полина скинула ботинки и прошла на кухню, на ходу втягивая носом воздух и ничего не замечая вокруг. — У тебя тут… лимонная плантация? — она прищурилась, глядя на брюнетку с лукавым подозрением. — Решила ударить по витамину С или у нас сменилась концепция интерьерных ароматов? — Заболела, — ответила Май. Её голос прозвучал суше, чем хотелось бы. Полина тут же преобразилась. Она отбросила пакет на стол и шагнула к Май. Её прохладные ладони, пахнущие морозом, мгновенно легли на щёки, лоб, шею. Фирменный «домашний термометр», который всегда казался проявлением высшей заботы. — Май! Почему ты не позвонила? Я бы бросила всё и приехала ночным! — Не нужно было. Я справилась сама. Она замерла, глядя прямо в глаза. Слишком внимательно. Слишком глубоко. В такие моменты казалось, что Полина видит не Май, а ту тень, которую она пыталась скрыть за спиной. — Кто-то тебе помогал, да? — спросила она негромко, и в её голосе скользнула странная интонация, не то ревность, не то простое любопытство. Её сердце совершило кувырок, физически ударившись о рёбра. — Вера заглянула. Принесла мёд, имбирь… всё в порядке, Полин. Это была идеальная ложь, потому что она на три четверти состояла из правды. А полуправда — это самый вязкий клей на свете. Внутри что-то окончательно расшаталось, как старый зуб, который вот-вот выпадет, оставив кровоточащую рану. Полина облегчённо выдохнула и отстранилась. — Ну конечно, Вера. Наша святая Вера. Что бы мы без неё делали. Май опустила глаза к полу. Святые — это те, кто спасают, заваривают чай, а потом уходят, не задавая вопросов, на которые у тебя нет ответов. Полина схватила чемодан и рюкзак из коридора и потащила в зал. Тот встретил её теплом нового света: стены цвета латте ловили солнце так, будто его кто-то специально пригласил пожить здесь пару недель. Девушка остановилась. Прямо замерла, держа рюкзак на одной лямке. Глаза медленно прошлись по залу: по полкам с книгами и керамикой, которые теперь не были свалены на подоконнике; по дивану, стоящему иначе, не фронтально к окну, а уютно, по диагонали; по столу, переехавшему ближе к кухне; по лампе с тёплым абажуром, которую Милана самозабвенно искала три часа. — Май… — только и выдохнула она. Брюнетка к этому моменту уже стояла в дверях, но ничего не говорила. Было интересно смотреть, как работает восприятие Полины: сначала глаза, потом дыхание, потом эмоция. Полина медленно обошла комнату. Точно так же, как это делала Май в субботу вечером, когда все ушли. Она коснулась пальцами полки, где рядом стояли книги, маленькое папоротниковое растение и керамический подсвечник, который Май с Миланой нашли в «Лавке авторов». — Кто это всё?.. — спросила она негромко, будто громкий голос разрушил бы атмосферу. — Командный проект, — ответила девушка. — Вера — прораб. Лев — грузчик и мастер по кривым линиям. Милана — дизайнер. Ася — держатель малярного скотча и голос разума. Ну, иногда. Полина обернулась, на лице было что-то между смехом и трогательностью. — А ты кем была? — Главное заинтересованное лицо, — пожала Май плечами. — И поставщик еды. Краска на голодный желудок — плохая идея, как мы поняли. Она подошла к дивану, провела пальцами по спинке, села. Проверила, как смотрится комната с этой точки. — Даже с этой стороны… — пробормотала Полина. — Чёрт. Здесь реально стало… уютно. И светлее. Май кивнула. — Мы всё делали под тебя. Ну, то есть… — она запнулась, — твоя мама вечно говорила, что у нас тут «серый офис». Я решила, что мама получит аргумент. Полина рассмеялась. — Она будет в шоке, — сказала она. — Майка, ты же понимаешь… Это очень много. Это не просто «переставить табурет». — Я знаю. Поэтому и позвала подмогу. И… — сделала паузу, — я хотела, чтобы ты вернулась не только в дом, но и в пространство, которое… тебя любит. Полина прикусила губу. На секунду взгляд стал мягким-мягким. — Милана, Вера, Лев и Ася — они правда помогали? — спросила она, чтобы занять руки вопросом. — Да. Каждый внёс вклад. Лев даже пытался сверлить стену. С дрелью. На глаз. Но мы вовремя отменили трагедию. Полина хмыкнула. — Ну да, Лев и техника — это как моя тётя и социальные сети: там постоянный риск уничтожить цивилизацию. Она встала, подошла к окну, посмотрела в зал оттуда. — Цвет… — она протянула ладонь к стене. — Как он называется? — «Латте», — ответила Май. — Милана сказала, что это лучший цвет, чтобы перестать с ума сходить от серого. — И… — Полина замолчала на секунду, — чтобы люди в таких стенах выглядели теплее. Этот момент был неожиданным. Для неё естественным. Для Май чем-то опасно точным. — Спасибо, — сказала девушка снова, не поворачиваясь сразу. — Правда, Май. Это не просто ремонт. Это забота. Я… не знаю, что сказать. Май уткнулась подбородком в плечо Полины. Она чувствовала тепло её тела, слышала искренний восторг, но внутри всё заледенело. Этот ремонт был её искуплением. — Я просто хотела, чтобы ты вернулась в дом мечты. Полина отстранилась, её глаза блестели от слёз радости. Она снова начала ходить по комнате, трогать новые поверхности, восхищаться цветом плинтусов. — Смотри как ровно! — Полина провела рукой по стене в углу. — Это ты так постаралась? Май усмехнулась и покачала головой. — Не-а. Этот угол и всю сложную отделку взяла на себя Ася, а я так… на подхвате была. Май почувствовала, как по спине пробежался холодок. Она вспомнила, как именно в этом углу они с Асей стояли вдвоём, обсуждая, как лучше наклеить молдинг, и Ася держала уровень, пока Май наносила клей. — Ася — золото, — сказала Полина, светясь от счастья. — Надо потом ребят пригласить посидеть где-то, хочу их отблагодарить. — Конечно, Поль. — Май подошла к девушке и провела рукой по плечу. — Давай посмотрим, что ты мне привезла. Суббота после возвращения Полины из Ярославля была объявлена «Днём Великого Воссоединения». Полина, заряженная родительскими пирогами и провинциальным спокойствием, фонтанировала энергией так сильно, что Май порой хотелось зажмуриться. — Так, план-капкан! — провозгласила Полина, затягивая на Май шарф так туго, будто боялась, что та улетит. — Сначала рынок, потом каток, а вечером Стас и Юля ждут нас на «настольный баттл». Никаких возражений, Май, ты и так две недели сидела тут как затворница в своей крепости цвета латте! Май покорно кивала. Она чувствовала себя декорацией в очень бодром и шумном фильме. К вечеру они добрались до Стаса и Юли. Их квартира была полной противоположностью обновлённому минимализму Май: везде валялись подушки, пахло жареной пиццей и каким-то очень сладким кальяном. Стас, парень с вечно взъерошенными волосами, уже раскладывал на столе поле для «Имаджинариума». — О, ремонтники прибыли! — пробасил он, обнимая Полину. — Май, слышал, ты там превратила хату в филиал Стокгольма? Поля все уши прожужжала, какой ты дизайнер от бога. — Старалась, — Май выдавила улыбку, присаживаясь на край дивана. Юля, его девушка, тут же сунула ей в руку бокал ледяного сидра. — Давайте играть! — скомандовала Полина. — Май, чур мы в одной команде. Игра шла шумно. Стас постоянно шутил, Юля спорила из-за правил, а Полина… Полина была в своей стихии. Она была яркой, громкой, постоянно касалась Май: то клала руку на плечо, то в порыве смеха прижималась к ней, то требовала «дать пять». — Так, ассоциация — «Тихий омут», — Стас выложил карту. Май посмотрела на свои карточки. На одной был нарисован человек, стоящий перед зеркалом, в котором отражался не он, а густой лес. Она выложила её. — Ха! — Полина победно ткнула пальцем в карту Май. — Это точно твоя! Моя загадочная Май. В тихом омуте, как говорится, ремонтные работы! Все рассмеялись. Май тоже смеялась, но внутри у неё было странное чувство «неправильности». Она смотрела на Полину: красивую, влюблённую, гордую своей «новой» квартирой — и видела за ней пустоту. Все эти шутки, касания, настолки казались Май попыткой заклеить огромную трещину цветным скотчем. — Ты сегодня какая-то задумчивая, — шепнула ей Юля, когда они вышли на балкон. — Переутомилась с ремонтом? — Наверное, — ответила Май, глядя на огни ночного города. — Просто ещё не привыкла к шуму.

***

Воскресное утро Полина превратила в кулинарное шоу. В новой кухне шкворчал бекон, пахло свежемолотым кофе, а на столе стояли те самые ярославские настойки (которые, по мнению Полины, идеально подходили к позднему завтраку). — Смотри, как здесь круто теперь! — Полина обвела рукой помещение. — Утром кухня совсем по-другому выглядит. Ребята большие умнички, особенно от Аси не ожидала такой отдачи и прекрасной работы. Май чуть не выронила вилку. — Она просто… серьёзно относится к своим обязанностям, — быстро ответила она. — Ты же знаешь Асю. — Ну да, ну да, — Полина присела рядом и обняла Май, уткнувшись носом ей в шею. — Знаешь, я так скучала. Эти две недели у родителей были как ссылка. Всё думала: как ты тут? Не замёрзла? Не забыла ли кормить нашу новую кактусовую плантацию? Она начала нежно целовать Май в шею. Та чувствовала тепло её кожи, слышала ровное дыхание. Это был «золотой стандарт» счастья. Уютная квартира, любящий человек, ленивое утро. Но в какой-то момент Май поймала себя на том, что не отвечает на поцелуй. Она просто замерла, позволяя Полине любить себя, как позволяют это делать старой, привычной вещи. — Пойдём в парк? — вдруг спросила Полина, отстранившись. — Там сегодня фестиваль ледяных скульптур. Милана со своим парнем тоже будут. — Пойдём, — согласилась Май.

***

Весь день прошёл в режиме «активного веселья». Они ели вату, фотографировались у ледяных лебедей, Игорь подкалывал Милану, та делала вид, что обижается. Полина была душой компании, тянула Май за руку, заставляла пробовать медовуху из пластиковых стаканчиков и постоянно напоминала всем, какой классный ремонт они сделали. — Мы теперь как в новом доме живём! — восклицала она, прижимаясь к Май под одобрительные возгласы друзей. Май улыбалась. Она была отличным соучастником этого «счастья». Но каждый раз, когда Полина смеялась, девушка вспоминала тишину оранжереи, о которой рассказывала Ася. Май не хотелось медовухи и ледяных лебедей. Ей хотелось того самого чувства, когда от одного взгляда перехватывает дыхание и мир вокруг рассыпается в прах. Вечером, когда они вернулись домой и Полина заснула в обнимку с новой подушкой, Май долго стояла у окна. Она смотрела на свои руки, которыми недавно обнимала свою девушку, и понимала: активные выходные не помогли. Ремонт не помог. Смех друзей не помог. Нихрена не помогло.

***

Понедельник на работе выдался стерильным и бесконечным. Офисный гул: звук принтеров, щёлканье клавиш, дежурные вопросы коллег о здоровье — казался Май белым шумом. Она смотрела в монитор, где ряды цифр и графиков складывались в бессмысленные узоры. Внутри неё всё ещё жил тот «автопилот», который она включила в выходные с Полиной. Май ловила себя на том, что механически поправляет манжеты блузки и пьёт уже пятую чашку кофе, чтобы занять руки. Мысли то и дело соскальзывали в воспоминания о прошлой неделе: тишина, запах имбиря и то странное, невесомое чувство защищённости, которое исчезло вместе с уходом Аси. Экран телефона ожил около трёх дня. Короткое уведомление заставило сердце пропустить удар. Ася: «Привет) Как самочувствие? Надеюсь, лимоны и имбирь сделали своё дело и ты уже в строю». Май смотрела на сообщение пять минут. Пальцы зависали над клавиатурой. Написать «всё хорошо»? Слишком формально. Написать «скучаю»? Слишком опасно. Она чувствовала, что ей катастрофически не хватает воздуха в этом оупен-спейсе, среди запаха чужих духов и пыльного пластика. Май: «Привет. Выжила) Но в офисе сегодня подозрительно душно. Знаешь, я как раз думала, может, выпьем кофе после работы? Хочется немного пройтись по парку, пока окончательно не стемнело». Ответ пришёл мгновенно, будто Ася ждала этого вопроса.

***

Вечерний парк встретил сиреневыми сумерками и хрустом подмёрзшей грязи под ногами. Воздух был колючим, но Май наконец-то смогла вздохнуть полной грудью. Ася шла рядом, не слишком близко, чтобы это выглядело двусмысленно, но достаточно, чтобы Май чувствовала исходящее от неё спокойствие. Сначала говорили о пустяках: о завалах на работе, о дурацких правках от заказчиков. Май поймала себя на том, что с Асей не нужно «держать лицо». Не нужно быть весёлой или продуктивной. — Полина вернулась в пятницу, — вдруг сказала Май, глядя на свои ботинки. — Устроила «реанимацию» отношений. Гости, ледяные скульптуры, настольные игры… Она так старается, Ась. Она замолчала, подбирая слова, которые боялась произнести вслух даже самой себе. — Но знаешь, что самое странное? Я чувствовала себя как в музее. Смотрю на нашу жизнь со стороны, вижу, что всё красиво, правильно, ценно… но мне кажется, что я за стеклом. И чем больше она пытается меня «развеселить», тем толще становится это стекло. Я чувствую себя виноватой за то, что мне не хочется этого шума. Мне… — голос Май чуть дрогнул, — мне не хватает той тишины, которая была, когда я болела. Ася не перебивала. Она просто слушала, и в этом молчании не было осуждения или попытки дать совет. Она просто принимала эти слова, позволяя им раствориться в холодном воздухе парка. — Боже, кажется, я впервые сказала это вслух, — выдохнула Май и посмотрела прямо в глаза напротив. Ей вдруг стало удивительно легко, будто из рюкзака, который она тащила все выходные, выложили самый тяжёлый камень. — Спасибо. Мне почему-то важно было, чтобы это услышала именно ты. С тобой… не нужно притворяться, что у меня всё под контролем. Ася, уверенно удерживая взгляд, ответила без тени сомнения: — Всегда пожалуйста, Май. Девушки дошли до конца аллеи, где свет фонарей становился ярче. Май почувствовала, как внутри наконец-то улеглось то дребезжание, которое она называла «прозрачной тревогой». Поддержка Аси была не в словах, а в этом праве быть слабой, запутавшейся и неидеальной. У выхода из парка Ася остановилась и повернулась к ней. — Слушай, — сказала она, улыбнувшись, — раз уж тебе хочется чего-то далёкого от «семейного уюта» и настолок… В четверг открывается одна специфическая выставка «Тайны тела». Там настоящие человеческие экспонаты, разрезы, мышцы, сосуды, всё как есть, без прикрас. Звучит жутковато, но на самом деле это завораживает. Не хочешь составить мне компанию? Посмотрим, что там у нас внутри. Май посмотрела на неё, и в голове на секунду всплыл образ Полины, которая наверняка предложила бы в четверг пойти в кино на комедию. — Настоящие люди в разрезе? — Май слабо улыбнулась. — Звучит как раз под моё текущее состояние. Пошли. Мне сейчас очень нужно увидеть что-то настоящее.

***

Четверг обрушился на Москву серым небом и колючим предчувствием чего-то неизбежного. Весь день на работе Май чувствовала себя так, будто совершает тихий побег. Она отправила Полине короткое сообщение: «Задержусь, много правок по проекту, не жди к ужину». Пальцы предательски дрогнули, но ложь уже стала привычной, как разношенная обувь. И когда я стала так много врать? Встреча была назначена у метро. В вечерний час пик московская подземка превращается в самостоятельный живой организм: многотысячную пульсирующую грибницу, которая всасывает в себя людей и выплёвывает их на других станциях, слегка помятых и лишённых индивидуальности. — Ну что, готова к погружению в бездну? — голос Аси возник прямо над ухом, едва Май успела выйти из плотного потока людей у входа. Они нырнули в вестибюль. Эскалатор вёз их вниз, в чрево города. Вокруг бушевал человеческий океан, здесь были все: от угрюмых клерков с портфелями до студентов, уткнувшихся в телефоны, и бабушек, которые в этой толпе маневрировали с ловкостью элитного спецназа. Казалось, если сейчас все одновременно выдохнут, на станции поднимется давление, способное запустить турбину. Когда подошёл поезд, толпа за спиной Май превратилась в единую стену, которая просто внесла их в вагон. Внутри было тесно настолько, что само понятие «личного пространства» превратилось в миф. Май оказалась прижата к поручню, а Ася, пропустив её вперёд, встала следом, перекрывая собой остальной мир. Вагон дёрнулся, и люди качнулись, уплотняясь до состояния молекулярной решётки. «Мы как селёдки в банке, — подумала Май, чувствуя, как её ладони упираются в холодный металл поручня. — Только селёдки хотя бы мёртвые, а я чувствую каждый удар собственного сердца». Ася стояла так близко, что Май ощущала тепло её куртки всей спиной. Из-за очередного рывка поезда Асе пришлось опереться рукой о стену рядом с головой Май, фактически заключая её в кольцо. Теперь их разделяло лишь несколько слоев ткани и тонкий запах морозного воздуха, смешанный с тем самым едва уловимым ароматом, который Май запомнила во время болезни. Май замерла. Она чувствовала затылком дыхание Аси: мерное, спокойное, щекочущее кожу прямо под мелкими волосками на шее. Каждый вдох Аси отзывался в животе Май странной, сладкой тревогой. В этом переполненном вагоне, среди сотен потных, уставших людей, они внезапно оказались в самом интимном месте на земле. «Если я сейчас чуть-чуть поверну голову, я коснусь её щеки, — пронеслось в мыслях. — Если поезд снова качнёт, я упаду на неё. И самое страшное, что мне этого хочется больше, чем выйти на нужной станции». Ася чуть наклонилась к её уху, чтобы перекрыть грохот туннеля: — Ты как, жива там? Нас ещё не окончательно спрессовало в один объект? Май нервно усмехнулась, не оборачиваясь. — Кажется, я только что узнала анатомические подробности локтя соседа слева. Нам нужно быть осторожнее, Ась, а то мы сами станем экспонатами.

***

Выставка встретила полумраком и специфическим, стерильным запахом. Вокруг на постаментах замерли те, кто когда-то ходил по этим же улицам. Тела в разрезе, застывшие в движении: бегуны без кожи, мыслители с обнажёнными нервными окончаниями, танцоры, чьи мышцы были препарированы с хирургическим изяществом. Это должно было быть пугающим, но с Асей всё превращалось в какой-то сюрреалистичный аттракцион. — Смотри, Май, — Ася указала на экспонат, где была видна вся кровеносная система человека. — Это же буквально карта московских пробок в пятницу вечером. Видишь вот этот узелок? Это точно затор на Садовом. Май прыснула в кулак. — А вот этот парень, у которого мозг разделён на слои… Кажется, я видела его сегодня в бухгалтерии. У него тоже было такое выражение лица, будто его когнитивные функции решили разойтись в разные стороны. Они бродили между витрин, и серьёзность выставки разбивалась об их тихий смех. Это был смех сообщников, которые сбежали с официального приёма в грязный подвал и обнаружили там сокровища. Ася постоянно что-то комментировала, её юмор был острым, иногда слишком чёрным, но при этом удивительно добрым. — А вот это — сердце, — Ася остановилась у подсвеченной колбы. — Видишь, сколько тут сосудов? Оно выглядит таким прочным, а на деле просто мышца, которую можно разбить одним неправильным словом. Май посмотрела на экспонат, а потом на профиль Аси. В тусклом свете выставочного зала та выглядела как-то особенно… настоящей. Без фильтров, без лишних слов. — Знаешь, — тихо сказала Май, — я шла сюда с мыслью, что мне будет противно. Но сейчас я смотрю на всё это и думаю: мы ведь все внутри такие. Одинаково хрупкие, одинаково сложные. Ни у кого нет инструкции, как со всем этим обращаться. Ася повернулась к ней, и на мгновение шутки стихли. — Инструкции нет, — согласилась она. — Но есть те, кто готов изучать твою схему сосудов просто потому, что им нравится, как они пульсируют. Май почувствовала, как к горлу подступил комок. Всю неделю она пыталась быть «правильной» для Полины, пыталась соответствовать образу здоровой, счастливой женщины. А здесь, среди препарированных тел и обнажённых нервов, Май впервые за долгое время чувствовала, что её не нужно «лечить» или «развлекать». Её достаточно просто видеть. — Пойдём, — Ася легонько подтолкнула её к выходу. — Хватит с нас биологии на сегодня. Пойдём искать самый плохой фастфуд в этом районе, чтобы уравновесить эту святую стерильность. Выходя из музея, Май поймала себя на мысли, что она совсем не хочет проверять телефон. Она не хотела знать, который час и что Полина написала про ужин. Ей хотелось, чтобы этот четверг длился вечно — в разрезе, без кожи, без лжи.

***

Была найдена какая-то крошечная круглосуточная бургерная, спрятанная в подворотнях между старыми кирпичными домами. Место было из тех, где из интерьера только неоновая вывеска, пара высоких барных стульев и запах поджаренного бекона, который кажется божественным, если ты не ел с самого утра. — Здесь лучший кофе в радиусе трёх километров, если под «лучшим» мы подразумеваем «способный поднять мёртвого из могилы», — провозгласила Ася, затаскивая Май внутрь. Они устроились у высокого окна-витрины, выходящего на пустой переулок. Перед ними лежали два огромных, истекающих соусом бургера в пергаментной бумаге и картонные стаканчики с тем самым «реанимирующим» кофе. — Если Полина увидит, что я ем это в десять вечера, она вызовет мне экзорциста, — Май со смехом слизнула каплю соуса с пальца. — У нас дома культ авокадо, киноа и «не есть после семи, потому что это влияет на фазу глубокого сна». — Ужасно, — Ася с притворной сокрушённостью покачала головой, откусывая бургер. — Жить с человеком, который знает, что такое киноа — это уже подвиг. Ты герой, Май. Но сегодня ты официально в отпуске от здорового образа жизни. Время начало растягиваться. Сначала они обсуждали выставку, смеясь над тем, как один из экспонатов был подозрительно похож на Асиного школьного физрука. Потом разговор плавно перетёк в какие-то нелепые детские воспоминания. Май рассказывала, как пыталась дрессировать уличных котов, а Ася — о том, как однажды заблудилась в лесу и три часа объясняла берёзе, почему ей нужно домой. — Подожди, ты серьёзно читала стихи дереву? — Май хохотала так, что у неё заболели лёгкие. Напряжение последних дней, копившееся внутри как ядовитый газ, наконец-то выходило наружу через этот искренний, до слёз, смех. — А что мне оставалось? — Ася подмигнула ей, и её глаза в свете неона казались почти кошачьими. — Берёза была единственным слушателем, который не перебивал. В какой-то момент смех утих, сменившись той уютной тишиной, которая бывает только между людьми, которым не нужно заполнять пустоту лишними словами. Май смотрела на улицу, где редкие снежинки таяли, не долетая до асфальта. Она вдруг поймала себя на том, что сидит, подперев щёку рукой, и просто открыто рассматривает Асю. То, как девушка держит стакан, как щурится, когда улыбается, как поправляет прядь волос. Это было запретное удовольствие — просто смотреть, не боясь, что тебя поймают, не пряча взгляд за скучными бытовыми вопросами. — О чём ты думаешь? — тихо спросила Ася, заметив её пристальный взгляд. Она не отстранилась, наоборот, чуть подалась вперёд, сокращая расстояние над столом. — О том, что я забыла, каково это, когда время не тикает в голове, как бомба, — призналась Май. — С тобой я… я не чувствую, что должна куда-то успеть. Ася протянула руку и накрыла ладонь Май своей. Её пальцы были тёплыми и сухими. Этот жест не был требовательным, он был как якорь, заземляющий и возвращающий в реальность. — Время — это иллюзия, Май. Особенно в Москве, а тем более в четверг. Май посмотрела на их соприкасающиеся руки. У неё в сумке трижды завибрировал телефон — Полина. Она знала это, даже не глядя на экран. Но сейчас, в этой забегаловке, пахнущей фритюром и дешёвым кофе, звонок казался звуком из другой галактики. Она не убрала руку. Напротив, Май чуть переплела свои пальцы с пальцами Аси, чувствуя, как по коже пробегает электрический разряд, гораздо более мощный, чем свет всех неоновых вывесок города. — Знаешь, — прошептала она, — мне кажется, я сейчас совершаю что-то очень неправильное. Но почему-то это «неправильное» — единственное, что заставляет меня чувствовать себя живой. Ася ничего не ответила. Она только чуть крепче сжала её ладонь, и в этом жесте было больше поддержки и понимания, чем во всех разговорах о «семейном будущем», которые Май вела последние годы. Они просидели так ещё час, наблюдая, как пустеет переулок. Часы на стене показывали почти полночь. Они направлялись домой. Май замерла, и в этот момент вечерний воздух между ними наэлектризовался так сильно, что, казалось, протяни руку и между пальцами проскочит голубоватая искра. Ася стояла слишком близко. В свете тусклого уличного фонаря её глаза казались тёмными озёрами, в которых Май видела собственное растерянное отражение, застывшее и отчаянно ищущее опору. Девушка почувствовала, как внутри всё сжалось в тугой узел. Ей хотелось сказать что-то важное. Что-то, что разрушило бы эту стену из недомолвок и вежливого молчания, которую она возводила вокруг себя, как только «прошлое» появилось в городе. — Ася, я… — начала Май одновременно с тем, как Ася разомкнула губы. — Знаешь, я хотела… — выдохнула Ася. Они обе осеклись. Неловкий смешок, больше похожий на судорожный вздох, потонул в шуме ветра, гуляющего между многоэтажками. Момент хрупкий, прозрачный, как тонкий лёд на луже, треснул под тяжестью несказанного. Искренность, которая едва не сорвалась с губ, испуганно спряталась обратно в тень. — Говори ты первая, — Май опустила глаза, разглядывая носки своих ботинок, чувствуя, как горят щёки. — Да нет, ерунда на самом деле, — Ася тряхнула головой, и её взгляд на мгновение стал отстранённым, прикрытым какой-то невидимой вуалью. — Просто хотела предупредить… я уеду на неделю. Май вскинула голову. Новость ударила под дых сильнее, чем холодный февральский сквозняк. — Уезжаешь? Куда? — К дяде, — Ася криво усмехнулась, пряча руки глубже в карманы куртки. — Он живёт тут, на окраине, в старом частном секторе, где ещё остались те деревянные дома с садами. Помнишь, я рассказывала? Он затеял там глобальную перепланировку и ремонт, хочет восстановить старую оранжерею. В общем, ему нужна помощь с чертежами, разбором архивов и просто «пара лишних рук», которые не боятся шпаклёвки. Сказал, что если я не приеду, он окончательно вычеркнет меня из своего завещания. Май тихо посмеялась и представила Асю там: в тихом доме, пахнущем сухим деревом и пыльной бумагой, где нет офисного гула и шумных дорог. — Значит, тебя не будет в городе неделю? — голос Май прозвучал тише, чем ей хотелось бы. — Формально я в Москве, но… сама понимаешь. Там связи почти нет, да и дядя — человек старой закалки, не любит, когда в телефоны утыкаются, — Ася сделала шаг назад, восстанавливая ту самую «дружескую» дистанцию, которая сейчас казалась Май непреодолимой пропастью. — Мне нужно немного… проветрить голову. Слишком много всего накопилось здесь… Нужно всё это разложить по полочкам. Она улыбнулась, но в этой улыбке сквозила странная, светлая грусть. Ася не поцеловала её, хотя обе они знали, что до этого оставался всего один неровный вдох. Вместо этого Ася просто коснулась её плеча, сжав его чуть крепче, чем требовал этикет. — Спасибо тебе за прекрасный вечер. — Она немного помедлила, но всё же продолжила: — Передавай Полине «привет».

***

Когда тяжёлая дверь подъезда закрылась, Май ещё долго стояла в холодном тамбуре, глядя на пустую улицу через мутное стекло. Квартира встретила её всё тем же «лимонным» порядком. В прихожей было темно, только полоска света из кухни падала на паркет, как лезвие ножа. — Правки затянулись до полуночи? — голос Полины раздался из глубины кухни. Май начала разуваться, чувствуя себя преступницей, которая вернулась на место преступления, которого не совершала. Полина стояла в дверном проёме, как воплощение домашнего спокойствия в шёлковой пижаме. — Да, — Май прошла мимо, стараясь не задевать её взглядом. — Заказчик сошёл с ума. Я ужасно вымоталась. Она зашла на кухню, чтобы налить воды, и замерла. На столе стоял свежезаваренный чай и тарелка с аккуратно нарезанными фруктами. Полина всегда так делала: создавала уют, даже когда Май этого не заслуживала. — От тебя пахнет костром, дешёвым фритюром и чем-то ещё… свежестью, — Полина подошла ближе. Она остановилась в шаге, и её рука медленно поднялась, чтобы убрать прядь волос с чужого лица. Май застыла со стаканом в руке. Пальцы Полины были привычными, тёплыми, родными. Но она невольно вспомнила вес руки Аси на своём плече всего десять минут назад. Контраст был почти физически болезненным. Ложь, которую Май заготовила, внезапно показалась ей картонной декорацией, которая вот-вот рухнет под тяжестью этого внимательного взгляда. — Мы заказывали еду в офис, — Май сделала глоток воды, чувствуя, как та комом встаёт в горле. — И я прошлась пару остановок пешком, чтобы голова проветрилась. Полина долго молчала. Так долго, что Май захотелось выложить всю правду на стол. — Ты какая-то… прозрачная сегодня, Май, — тихо сказала девушка. В её голосе не было злости, только тихая, надломленная грусть. — Как будто тебя здесь нет. Только оболочка. — Я просто устала, Полин. Пойдём спать. Май выключила свет, погружая квартиру в милосердную темноту. Она легла в постель, стараясь дышать ровно. Полина придвинулась ближе, обняла со спины и положила руку ей на плечо, утыкаясь носом в затылок. Май была счастлива с Полиной в горизонтальной плоскости их быта, но по вертикали, там где живут смыслы и тайные желания, она была абсолютно одинока. Май лежала, глядя в потолок, на котором плясали тени от фар. Она чувствовала вес руки Полины — этой надёжной, законной руки. И в то же время всё ещё чувствовала прикосновение Аси. Девушка представляла заснеженный берег озера и Асю, которая сидит у камина, перебирая старые чертежи. Она думала о том, что Ася уезжает не просто помогать дяде. Она уезжает от неё и, возможно, от самой себя.