Шесть дней

Опять этот проклятый вопрос повисает в прокуренном воздухе, и Дэниел в который раз думает о том, что вот-вот сойдёт с ума. Так оно, наверное и происходит, да? Ты сидишь в темной комнате, окна которой заклеены старыми газетами и не пропускают солнечного света. Сидишь на полу, держишься за него, за стены, за что угодно, пока твой мир раскачивается, словно маятник часов. Ты на самом дне. Но чувствуешь — можно упасть и ниже. «Что делает тебя очаровательным?» — тихий, вкрадчивый голос Армана. Дэниел не знает, сколько времени прошло с тех пор, как он впервые услышал этот вопрос. Счёт идёт на дни или секунды?.. Может, на годы? Сколько он уже здесь? Пожалуйста, пусть это закончится. Но не похоже, чтобы Арман собирался его отпускать. А Дэниел исчерпал запас упрямства, на котором держался до сих пор, устал, и в этом никогда не было смысла. Что-то внутри неумолимо перекосилось. Не достанешь и не выправишь. «Высшая добродетель — смирение». Наверное, мать была права. Свобода требовала воли. Дэниел слишком истощен, чтобы о ней мечтать. Для него не имеет значения, день сейчас или ночь — большую часть времени он спит и не видит причин просыпаться. Это состояние не постоянное, но часто его посещает. Моменты, когда мир вокруг становится чужим и нереальным, когда его выталкивает из жизни. Сон, видение. Когда ты знаешь, что уже проснулся, но не можешь открыть глаза. Я хочу домой. Тошнота подступает к горлу. Вот бы это все было сном. Больше всего Дэниел хочет вернуться назад в прошлое, не связываться с Луи. Вообще не заходить в тот гей-бар. Наверное, так думают многие люди в момент катастрофы, когда все вокруг рушится и взрывается. Лучше бы я остался дома. Вот бы не быть здесь, оказаться где-то в другом месте, в другом мире, открыть глаза, понять, что это — плохой сон. Вампиров не существует, Луи не существует. Армана не существует. Господи, Дэниел так хотел, чтобы Армана не существовало. Он хотел проснуться в своей убогой квартире неподалеку от Бэйвью-Хантерс-Пойнт, в шумном баре до рокового решения последовать за новым знакомым. Сгодилось бы любое место, но не эта комната. Только не эта комната, где время теряло смысл. К сожалению, Арман существует, а Дэниел не просыпается. Воплощение его ночного кошмара, изящное и неподвижное, сидит на стуле напротив, не отрывая от него взгляда. Дэниел обнимает себя, ногти впиваются в кожу даже сквозь ткань рубашки. «Скажи мне», — повторяет Арман. — «почему Луи считает тебя таким очаровательным?» Дэниел прижимает руку к двум кровоточащим ранкам на шее — след укуса взбесившегося Луи. Дэниел вздрагивает, качает головой, отчаянно, как ребенок, отрицающий саму суть вопроса. — На знаю, слышишь? Не знаю. Отпусти меня уже, ну, пожалуйста! — его голос срывается на визгливую, почти истеричную ноту. — Сначала ответь на вопрос. — У меня нет ответа на твой блядский вопрос, ты, блять... — вырывается у него, прежде чем он успевает подумать. Впрочем, как и всегда. Воздух сгущается. — Следи за языком. Арман не двигается, не меняет позы. Но от его взгляда Дэниелу хочется забиться в самый темный угол и исчезнуть. Если бы взгляд мог убивать, Дэниел Моллой уже давно был бы пылью, развеянной по грязным улицам Сан-Франциско. — Говорят, у тебя увлекательная жизнь. — Я этого не говорил, — шепчет Дэниел, уткнувшись лбом в собственные колени. — Луи сказал. Дэниел сползает по стене. И теперь лежит на полу, в позе эмбриона, прижавшись щекой к холодным доскам. Его трясет, он пытается сжаться, стать меньше, просочиться сквозь пол и оказаться на воле. Арман не позволит. Он в ловушке. Капкан захлопнулся, переломав ему все кости. Слезы текут по его вискам, смешиваются с кровью. Плакать перед вампиром унизительно, но за эти бесконечные часы, как и за всю жизнь, Дэниел успевает привыкнуть к унижениям. — Встань. Спокойный, ласковый голос. От этого Даниэлу становится страшнее. Арман подходит к нему. Его движения бесшумные и плавные, какие-то по-кошачьи хищные. — Ты правда не знаешь? — его губы оказываются слишком близко к уху Дэниела. Дыхание Армана горячее. Дэниел быстро-быстро кивает. — Интересно. Ты, который любит копаться в чужих душах и выставлять напоказ грязное белье; который заставляет людей признаваться в том, в чем они боятся признаться даже близким. Ты, который знает о незнакомцах так много. И ничего не знаешь о самом себе. Взгляд Армана скользит по дрожащим рукам, по сгорбленной спине, по искаженному страхом лицу Даниэла. — Он видит в тебе жизнь, — продолжает он, и в его голосе звучит что-то похожее на ревность. — Остатки той самой человеческой искры, которая давным-давно в нем погасла. Луи... Он слишком чувствительный. Постоянно стремится стать тем, кем не является. Как и ты. — Я... не... Пальцы Армана нежно касаются щеки Дэниела. Прикосновение холодное, от него по коже бегут мурашки. — Что именно он нашел в тебе? Почему тебе, жалкому смертному, с которым он был едва знаком, он раскрыл свою подлинную сущность? Молчание. — Знаешь, что Луи мне сказал? Дэниел качает головой, не в силах оторваться от гипнотических жёлтых глаз. — Он сказал, что те десять часов, которые он провел, изливая душу тебе, жалкому репортеришке с диктофоном, были для него более захватывающими и увлекательными, чем все десятилетия, проведенные со мной. Со мной, — голос Армана срывается, и в этой крошечной трещине Дэниел видит бездонное одиночество. — Я никто... — выдыхает Дэниел, и это чистая правда. — Я ничего не... — Это мы проверим. — Хочешь, я на колени встану? Дэниел готов на любое унижение, лишь бы это прекратилось. Лишь бы это прекратилось. Давление возникает из ниоткуда, обхватывает его спину, плечи, руки — Дэниел напрягается, хватается за ножку стола, пытаясь найти хоть какую-то точку опоры. Но его тело ему не принадлежит. Одним взглядом Арман поднимает его на ноги, отрывает от пола и на секунду подвешивает в воздухе, как безвольную марионетку. А затем опускает на колени. — Торгуешься? Торгуешься своим унижением, своей позорной готовностью ползать? — спрашивает Арман, глядя на него сверху вниз. — В этом и есть твое очарование? — Он меня даже не хотел! — Но он тебя не убил. И Дэниел не выдерживает. Где-то внутри него, в пустоте, к которой он привык, начинает зарождаться дикий, утробный вой, и Дэниел думает, что, если он сейчас же не заткнется, потом такой возможности не представится. И он будет кричать, кричать, кричать. До тех пор, пока не упадёт замертво. Он кусает себя за руку. Глухие всхлипывания сотрясают тело, его ломает от стресса и потребности накидаться кокаином. — Я не чувствую тела, я не... Мне страшно. Он бормочет бессвязные слова, ощущая, что вот-вот спятит окончательно. Арман опускается рядом с ним на корточки. Он не прикасается к Дэниелу. Только смотрит. — Тихо, тихо. Я не причиню тебе вреда. Но ты... Ты научишь меня быть интересным. Ты вернёшь мне Луи. — Я?.. — Дэниел с трудом поднимает голову. — Я... не могу... — Луи считает меня скучным, — продолжает Арман, и в его словах впервые звучит подлинная боль. — Ты с ним согласен? — Нет. Нет. Нет... Арман склоняется над ним, его лицо в нескольких миллиметрах от Дэниела. — Хочешь услышать мою историю? — Да, — выдыхает Дэниел. — Да. Расскажи. Пожалуйста. Арман улыбается. На столе рядом с пустой бутылкой «Jack Daniel's» и разложенными дорожками кокаина, лежит диктофон — самый важный предмет в комнате. Красная лампочка «запись» кажется единственным живым существом на многие и многие мили вокруг. Сам Дэниел, Арман и спящий в гробу Луи не более, чем призраки; тени, так и не сумевшие обрести плоть и кровь. — Твоя история... Пожестче, чем у Луи. — Я старше. И мир, в котором я жил, был каким угодно, но точно не дружелюбным. И не милосердным. Пока Луи оплакивал свою человечность и беспокоился о потере души, я видел, как с тысячи людей заживо сдирали кожу. Да и сам висел на цепях. У меня было много имен. И еще больше хозяев. Дэниел открывает рот, чтобы сказать, что ему жаль. Но ему не жаль. — Думаешь, я это заслужил? — Нет, я так не думаю. Нет. Не заслужил. Арман задумчиво смотрит на него. — Ты говоришь то, что я хочу услышать? — Если любопытно, ты всегда можешь влезть ко мне в голову и трахнуть мой мозг. У тебя это здорово получается. Лицо Армана застывает, и Дэниелу хочется отвесить себе затрещину. Он отворачивается, смотрит на дверь, за которой лежит Луи, и хмурится. Эти существа — они должны были остаться выдумкой, запертой в веках или на кассетах с фильмами, которые он когда-то брал в прокате вроде «Вампиров-любовников» или «Носферату». Или«Дракула», и «Дом Дракулы», и «Невеста Дракулы», и «Дочь Дракулы», и «Сын Дракулы»... Наверняка существовал даже «Пёс Дракулы», но такая кассета ему пока на глаза не попадалась. — Самый долгий трип в моей жизни. За последние часы его не раз посещала мысль: будь все это галлюцинацией, игрой его воспаленного из-за наркотиков сознания, он бы тут же отправился в клинику, лег под капельницу, приковал себя к батарее — лишь бы никогда больше не испытывать ничего подобного. Подумать только... Жаль, мать этого не видит. Она бы, наверное, пожала руку этому кровососу в благодарность за то, что он, наконец, вправил мозги её нерадивому сыну. — Продолжай слушать. Это то, что ты любишь, не так ли? Красная лампочка мигает, успокаивая и нервируя одновременно. — Это моя работа. И надежда. Ведь пока идет запись — он все еще репортер. А пока он репортер — он жив. Силуэт Армана вырисовывается на фоне окна, заклеенного газетами. Дэниел не знает, который час, но надеется, что рассвет не за горами. И, как и в тех фильмах, которые Дэниел смотрел, с первым лучом солнца все вампиры, не успевшие захлопнуть за собой крышку гроба, отправятся ко всем чертям. Где им и место. Или превратятся в пыль. Ох, как он был бы рад услышать предсмертные крики Армана. Увидеть, как он дёргается в конвульсиях, мечется из угла в угол, пытаясь сбить пламя; как идёт волдырями его кожа, как она плавится и слезает кусками, а запах гари и жареного мяса... — О чем ты думаешь? — Ни о чем, — быстро отвечает Дэниел. Повисает тишина. И Дэниел слышит собственное сердцебиение. Громкие и быстрые удары, неровный ритм, отдававшийся в висках. Бум, бум, бум. Как будто грудная клетка сейчас разорвется. И что-то страшное выберется наружу. Арман смотрит на него. И выуживает все то, что Дэниел хотел бы скрыть. — Лжешь, — произносит Арман. Он отходит от окна, и его тень ползёт за ним по пятам, накрывая и Дэниела. — До восхода солнца еще около двух часов, Дэниел. Но спешу тебя разочаровать: мне оно не принесёт вреда. Я достаточно стар, чтобы не беспокоиться о таких вещах. — То есть, ты не сгоришь? — Нет. Разочарован? — спрашивает Арман. — Нет, — выдавливат он. — Я не это имел в виду. Арман протягивает руку и касается пальцами кнопки диктофона. У Дэниела перехватывает дыхание. — Пожалуйста, хватит. — Хватит что? — переспрашиват Арман. Его палец все так же лежит на кнопке диктофона, готовый нажать на нее и оборвать нить, связывающую Дэниела с реальностью. Кем он будет без этой записи? Спятившим наркоманом, запертым в комнате с убийцей. Только и всего. — Хватит играть со мной. Я устал. Я ничего тебе не сделал. Я ни в чем перед тобой не виноват. За что ты так со мной? Тебе лечиться надо. Знаешь, эти твои охуеть серьёзные травмы можно было бы проработать с психологом, но нет, блять. Ты лучше будешь похищать и силой удерживать невинных людей. Да я твоего Мариуса ни в жизнь... — Ты говоришь о вещах, в которых не смыслишь. И лучше бы тебе заткнуться. — А, да. Ты ведь такая сложная личность. Такой особенный. Многогранный кусок говна. Слушай. Если тебя сломали, иди ломай того, кто это сделал. Не меня. — Я сказал, замолчи. — А не то что? Что ты сделаешь, если не замолчу, а? Что, Арман? Убьёшь? Давай. Убивай. Как будто я не знаю, что в любом случае именно этим все и закончится! Дэниел отворачивается, закрывает глаза. — Я больше не могу. Отпусти меня. Прошу, отпусти. Отпусти. В ответ — ни звука. Когда Дэниел открывает глаза, Армана в комнате уже нет. Он не знает, сколько времени прошло. Как будто он застыл в какой-то точке. И так было всегда. И так всегда будет. Дэниел вдруг ловит себя на том, что не верит в существовании мира за пределами прокуренной комнаты. Он не верит в существование кого-то, кроме Армана. На самом деле, Арман и есть его мир. Центр его существования. Вампир почти не оставляет Дэниела одного. Уходит только в соседнюю комнату, чтобы позаботиться о Луи, напоить его кровью. У этих двоих все трещит по швам. Дэниел даже в своем ослабленном состоянии не может этого не заметить. И он думает: как обратить разлад себе на пользу? Как спастись? Один раз Арман ненадолго покидает квартиру, а после возвращается с тяжелыми пакетами. Овощи, фрукты, крупы, кофе и чай, мясо, рыба, молоко, до неприличия много конфет. — Я не знаю, что ты любишь. Арман не хочет, чтобы его маленький пленник голодал. А Дэниел смотрит на пакеты и думает, что смерть — не худшее, что с ним может случиться. Гораздо страшнее остаться здесь навсегда. Арман рассказывает историю, влезая в сознание Дэниела и заменяя его воспоминания своими. Дэниел разрушается. Он больше не знает, кто он. Не знает, когда родился, кем были его родители. Едва ли способен вспомнить, почему с самого детства мечтал стать журналистом. От него остается только имя — Дэниел. И то лишь потому, что так к нему обращается Арман. Виски по вкусу ничем не отличается от крови, а к запаху его немытого тела примешивается запах орхидей, роз, медоносов и других цветов, выращиваемых много веков назад Мариусом. В редкие минуты забытья Дэниел просыпается, думая, что он на шелковых простынях в борделе. И скоро придёт новый клиент. Однажды, глядя на свое отражение в темном экране телевизора, он видит не себя. Вместо этого ему мерещится изможденное лицо с горящими глазами. Лицо Армана. Дэниел кричит, швыряет в телевизор уже пустую бутылку виски. И закрывает глаза. — Хватит. Перестань. Арман появляется бесшумно, как и всегда. — Что-то случилось? — Ты случился. Убери это из меня, — говорит Дэниел, сжимая голову руками, словно боясь, что она разорвется. — Убери это из моей головы. Я больше не хочу это видеть. — Я ничего не делаю. — Я ненавижу тебя. — Я знаю. — Я сойду с ума. — Может, да, а может, уже сошел. Если честно, я не самого высокого мнения о смертных. Арман проводит ладонью по щеке Дэниела. — Тебе нужно принять душ. И Дэниел поднимается — ненавидит себя, но плетется в ванную комнату, раздевается и тупо ждет, когда Арман заталкает его в душевую кабину и включит горячую воду. Он даже не пытается сопротивляться. Он просто хочет, чтобы все закончилось. И он выдохся. На пререкания сил не осталось. А Арман, кажется, доволен тем, как безропотно ведет себя Дэниел. И Дэниел думает, что это странно. Ведь Арман веками желал найти того, кто даст ему силу и волю, которых ему не хватает. К Дэниелу это, конечно, никоим образом не относится. В конце концов, он всего лишь наркоман. Дэниел долго стоит под обжигающе горячими струями воды, смотрит, как краснеет его кожа, как от тела поднимается пар. Арман массирует ему голову. Дэниел мочалкой трет кожу, царапает, чтобы избавиться от въевшихся под нее грязи и страха. И чужих страданий. Он делает больно себе, чтобы больше не чувствовать грубых пут на запястьях. Он пытается расцарапать себя до крови, чтобы не чувствовать запаха горящей плоти. Не видеть насилия. Не видеть шелковых простыней и крови. Когда Дэниел вытирается и смотрит в запотевшее зеркало, у него на мгновение перехватывает дыхание. Он ожидает увидеть лицо Армана в отражении. Но нет. Он видит себя. — Пойдем. Чистая одежда стопкой лежит на диване: футболка с мерчем какой-то незнакомой ему рок-группы и обыкновенные спортивные штаны. Вещи новые, купленные Арманом. Даниэл старается избавиться от образа вампира, который подбирает для него фасон и цвет. Перед глазами всплывает сцена — Арман идет между рядов с одеждой, перебирает ткани пальцами, внимательно рассматривает, прикидывает, подойдёт ли этот размер Дэниелу. Глупости! Он просто взял первое, что попалось под руку. Вот и все. Арман ненадолго выходит из гостиной, пока Дэниел переодевается. А когда возвращается, Дэниел одет в новенькое, чист, свеж и почти что в своем уме. Взгляд Дэниела падает на тарелку в руках Армана. На тарелке — два сэндвича и зелёное яблоко. — Завтрак. Не отравлено Еда выглядит соблазнительно, но Дэниел качает головой. — Не хочу. — Хочешь что-то другое? — Да. Хочу домой. — Что-нибудь еще? — Я не голоден, Арман. Из твоих рук точно есть не стану. Я тебе кто?.. Домашний любимец? Отъебись. — Значит, умрешь от голода. — Ты ведь и так убьёшь меня, когда история подойдёт к концу? — Да. — Что мне сделать, чтобы остаться в живых? Арман улыбается. — Почему ты так цепляешься за свою жалкую жизнь? Думаешь, впереди тебя ждёт что-то хорошее. Уверяю, не ждет. — А ты почему после всего, что с тобой случилось, не прыгнул в костер? Думаешь, впереди тебя ждет что-то хорошее? Уверяю, не ждет. Дэниел подходит к столику, садится на колени и занюхивает дорожку кокаина. Он резко проводит тыльной стороной ладони по носу, наркотик обжигает слизистую, проникает в кровь, убивает его изнутри гораздо быстрее, чем его убивает Арман. Становится тепло. И безразлично. На некоторое время он чувствует только ясность. Принятие, эйфорию. Будто вся жизнь, ему принадлежащая, не так уж и важна, но и закончится ничем она не может. Впереди точно должен быть свет. И свет этот прямо сейчас греет Дэниела изнутри. Арман не двигается. Его лицо лишено выражения. — Кокаин превратит тебя в безмозглого идиота. Выжжет последние остатки разума. И похоронит мечту стать журналистом. Дэниел смеётся. — Чтобы стать журналистом, нужно выбраться из этой квартиры. Ты уже вроде как сказал, что этого не случится. Он кое-как поднимается, садится в кресло и поднимает взгляд на стоящего в дверном проеме Армана. Все еще с тарелкой в руках. — Ты знаешь, мне вообще-то никогда не нравились вампиры. Типа... вся эта лабудень с кровью и вечной жизнью. Да и выглядите вы как-то... по-покойничьи. Вот оборотни — это да, это тема. С другой стороны, я рад что ты не оборотень. Когда мне было двенадцать, меня покусала собака — так пять швов наложили. А уколы? У-у, ну и болючая дрянь. Ты только прикинь, если... — Отдыхай. Глаза слипаются, как склееные. — Я проснусь? Ты же не убьёшь меня во сне? Не убьёшь? Арман ничего не отвечает, и Дэниелу до безумия хочется узнать, что творится в его голове: какие крутятся мысли и чем они ему, Дэниелу, грозят. Но Арман ничего не отвечает. Он борется со сном. Понимает, что, скорее всего, проснуться ему не суждено. И где-то на краю сознания, рядом со страхом, нежеланием умирать и отчаянием, мелькает предательская мысль: «А может, оно и к лучшему?»