Шесть дней

Он лежит на диване. Тело начало сдавать, но ведь этого и следовало ожидать, верно? Когда он в последний раз употреблял? Так и не вспомнить. И сил вспоминать нет. Он в полудреме, но уснуть не получается. Слишком его крутит, слишком болят мышцы. Слишком он хочет есть, но в доме ни крошки еды. И кокаин закончился. А ему нужна доза. Очень нужна. Больше всего на свете. Дальше — Дэниел знает — только хуже. Арман куда-то ушел. И не возвращается. Вся мебель в комнате выстроилась по стойке смирно. Иногда он встаёт. Подходит к окну, с которого уже давно содрал газету, и смотрит вниз — на людей, которые его не замечают, и на асфальт, встреча с которым, реши он выпрыгнуть, моментально его убьёт. Последний — двенадцатый — этаж. Никакие решётки не нужны. Еще Дэниел смотрит на небо. На солнце. И у него начинают болеть глаза. На самом деле никогда не знаешь, когда видишь солнце в последний раз. Иногда он засыпает, и ему снятся странные сны. Невероятно реальные, очень яркие. Дэниел помнит их после пробуждения, пока бьётся в лихорадке, не зная, который час и где он находится. Такие моменты — моменты пробуждения — Дэниел ненавидит больше всего остального. Ненавидит больше, чем Армана. Каждый раз, открывая глаза, он первое время думает, что находится у себя дома. И это всегда больно. Когда приходит понимание. Как будто с тебя заживо сдирают кожу. Иногда он зовёт на помощь. Из соседних квартир до него периодически доносятся запахи еды и невнятные голоса, кто-то ругается, кто-то мирится, включается телевизор, хлопают дверцы шкафчиков и скрипят пружины кровати. Слышимость ужасающая. По какой-то причине его не слышат. Как бы сильно Дэниел ни драл глотку, на помощь к нему никто не торопится. Со временем он приучит себя к мысли, что эти люди, отделенные от него тонкими стенами, такие же узники, как и он сам. Настолько напуганные, что на зов себе подобного ответить не в состоянии. Возможно, Арман заставил их не слышать. Загипнотизировал, как его. Приковал к батареям, отрубил ноги и руки. Кто знает, на что способна эта тварь?.. От тишины квартиры становится жутко. Дэниел хочет, чтобы пришел Арман. Он хочет слышать голос Армана. Но Арман не приходит. Когда хватает сил, Дэниел заходит в комнату Луи. В первые дни он боялся, но сейчас одиночество вытеснило страх, и Дэниел готов поговорить хоть с самим Дьяволом. Лишь бы не быть одному. Дэниел поднимает крышку гроба, Луи все никак не приходит в себя. Спит. И спит. Дэниел смотрит на зарубцевавшиеся раны, сочащуюся кровь и сукровицу. И ему становится тошно. Долго стоять у гроба Дэниел не может. В трубах гудит вода. Что-то стучит в батареях. Дэниел слоняется по квартире, словно привидение. «Наверное, я умер? Поэтому Арман ушел? Но куда он дел мое тело?..» Он идёт проверить, не осталось ли какой еды в холодильнике, хотя прекрасно знает, что никакой еды там уже давно нет и в помине. Арман его наказывает. Сначала Дэниел этого не понимал, а потом началась ломка. Он не был к ней готов. К ней вообще трудно подготовиться, даже если знаешь, что она — явление неотвратимое. Сколько раз он переживал её? Не счесть. Но каждый — как первый. В тот день Дэниел порылся в карманах джинсов. Нашёл старый чек, жвачку и пять центов. На коленях обыскал каждый дюйм дома, расцарапал все ладони, сломал пару ногтей. Вытряхнул коробку с диктофонными кассетами, надеясь, что что-то у него осталось, затерялось между чужими историями. — Нужна помощь? — раздался тихий голос за спиной. Дэниел вздрогнул и обернулся. Арман стоял в дверном проеме. И в руках у него был пакетик с белым порошком. — Ты... — голос хриплый, прерывистый. — Ты тварь. Слюна во рту стала вязкой. Дэниел облизал губы. — Отдай. — Зачем? Арман поднес пакетик к глазам, рассматривая с наигранным любопытством. — Отдай! Дэниел рванулся вперед, но сила Армана, невидимая и удушающая, отбросила его к стене и придавила, как беспомощную букашку. — Какая грубость, Дэниел, — голос Армана был почти сочувственным. Он сокрушенно покачал головой. И в каждом его жесте сквозила издевка. — И все это не по правилам. У нас ведь есть правила, ты так не думаешь? Дрожь, мелкая и неприятная. — Какие… какие правила? — выдавил он. — Ты должен быть здесь. Ты должен слушаться. Ты должен отвечать на вопросы, — Арман перечислил, загибая пальцы. — И ты должен оставаться в своём уме. А этот мусор, — он потряс пакетиком, — делает тебя невыносимым. Я хочу избавить тебя от этой зависимости. — Я хочу, чтобы ты отъебался от меня. Отдай! — Мне нужна твоя честность. Твое доверие. Ты получишь дозу. Ровно столько, чтобы тебе полегчало. — И что я должен сделать? — Говори правду. — Ты же и так знаешь, когда я вру, а когда говорю правду. — Я жду, когда ты сам расскажешь. Давление ослабло. Дэниел рухнул на пол. — Мне… плохо. — Я знаю. Первый вопрос. Самый простой. Почему ты начал? Не «за компанию» и не «чтобы было веселее». Настоящая причина. Почему ты, Дэниел, начал? Дэниел спрятал лицо в ладонях, чтобы тусклый свет лампы не резал глаза. — Чтобы было не так больно... Чтобы перестать чувствовать так много, — наконец ответил он. Арман задумчиво кивнул. — Хорошо. Очень хорошо. Арман подошёл к кухонному столу, насыпал из пакетика на гладкую поверхность стола порошок. Совсем немного, но Дэниел и за эти крохи готов был его расцеловать. Он кое-как поднялся. Припал к столу, пальцами прочертил два ряда дорожек и втянул белый порошок. Эйфории не было, только спокойствие. Он расслабился, сполз на пол и прикрыл глаза. В голове прояснилось, дрожь в теле исчезла. И по нему разлилась горячая волна тишины. Глубина его падения его ни капельки не тревожила. — Теперь так, да? Ты мне показываешь косточку, а я делаю все, что ты захочешь? Дэниел рассмеялся. — Тебе же не нужна моя честность, Арман. В наших... Как это назвать?.. В наших взаимоотношениях о доверии и речи быть не может. Он открыл глаза и с усталостью посмотрел на Армана. — Тебе нужно моё унижение. Скоро стыд начнёт жечь его изнутри похлеще любой ломки. Но пока этого не случилось, Дэниел почти что счастлив. — Что ты почувствовал, когда Луи укусил тебя? Страх? Дэниел всхлипнул, вытер нос. Образ всплыл сам собой: не страх, а... — Возбуждение. Ликование. Я был рад. Я думал, он обратит меня. Даже думать об этом было глупо, конечно. Но как он мог остановиться? Он видел все своими глазами, чувствовал своей кожей. Слушая Луи, он прожил целую бессмертную жизнь. Но жизнь эта была чужой. Он желал свою собственную. «Всё правда, и я в центре этого». — Я думал, я часть чего-то. Думал, я буду, как Луи. Особенным. Не... Не просто закуской, понимаешь? — Ты хочешь быть вампиром? Голос Армана приобрёл странную, нежную мелодичность. — Не знаю. Я хотел... Хотел жить вечно. Дэниел сел, потом медленно, с трудом поднялся на ноги. — Не уверен, что хочу этого сейчас. Арман хмыкнул, но ничего не ответил. И с этого дня — ночи, если точнее — существование Дэниела замкнулось в дугу, превратившись в цикл болезненного припадка и кратковременного забвения. Он постоянно копался в своей памяти, пытаясь отыскать в ней то, что могло бы заинтересовать Армана. Постыдные секреты, пьяные выходки. И боль, которую он прятал в том ящичке, где хранились воспоминания, которые он настолько ненавидел, что, заперев их единожды, больше не отворял эту дверь. И не знал, где лежит ключ. Возможно, он его выбросил. Или он где-то здесь, всегда рядом. Но где — Дэниел не знал. Получив дозу, он пытался отстоять достоинство — то, что от него осталось. Он кричал, что больше не будет играть в игры Армана. И тогда Арман улыбался. Молча убирал пакетик с кокаином в карман. И когда Дэниел ломался, он сам, ползая на коленях, умолял Армана задать ему вопрос. Он стал идеальным питомцем. Послушным, смиренным, болезненно честным. И готовым предугадать желания своего хозяина. Дэниел только что тапочки в зубах не приносил — но все было впереди. Кто знает, сколько Арман еще его будет держать при себе?.. Дэниел бы убил за порошок. Которого, к слову, становилось все меньше и меньше. А потребность Дэниела в нем, наоборот, возрастала все больше. А потом Арман исчез. И Дэниел перестал получать свое освобождение. Включив программу новостей, Дэниел узнает, что прошло уже три дня с тех пор, как Арман его запер. «Уже три дня? Или всего три дня?» В любом случае три дня кажутся вечностью. — Эй?.. Кто-нибудь? Помогите... Прошу, помогите. Он снова и снова бьётся о дверь, кричит. Но никто его не слышит. «А что будет с Луи? Ему же нужно питаться?..» Арман, разумеется, может бросить Дэниела. Но он не может бросить Луи. «Вдруг с Арманом что-то случилось?» Он снова подходит к окну. Люди внизу такие же маленькие и безразличные, как и до этого. Солнце садится за горизонт, заливая его кровавым светом. Он не боится высоты. Он боится, что солнце снова взойдет, а он все еще будет здесь. Совсем один. «Ну... Не совсем один». Дэниел отворачивается от окна и смотрит в сторону комнаты Луи. Тишина оттуда идёт другого качества — она густая и насыщенная, очень напряжённая и осязаемая. Кажется, ее можно потрогать, если протянуть руку. Вот только... Где гарантия, что, если он протянет руку, ему ее не оторвут? Дверь в комнату приоткрыта — Дэниел не закрыл ее с прошлого визита. Луи лежит в гробу, глаза закрыты. Он не двигается. Его изуродованное лицо, частично скрытое тенями, застыло маской Смерти. И запах от него омерзительный — старая кровь и резкий, сладковато-приторный запах жженого мяса. Дэниел, к своему удивлению, не морщится. Он хочет поговорить. «Может, он мертв? По-настоящему мертв?» — думает Дэниел и тут же отгоняет мысль. Нет. Он чувствует его присутствие. Луи не может быть мёртвым. Он все еще здесь. Дэниел опускается на пол рядом с гробом, прислонившись к нему спиной. — Эй, — хрипло шепчет он. — Луи. Проснись. Никакой реакции. — Он ушел, — продолжает Дэниел, не зная, обращается он к Луи или к самому себе. — Арман. Бросил нас. Или с ним что-то случилось. Мне нужна доза. Ты понимаешь? Мне очень плохо. Я умираю. Он молчит, прислушивается к тишине. Ему кажется, он слышит дыхание Луи. — Мы оба в ловушке, да? А он ушел. И теперь его нет. Вдруг он не вернется? Мы так и будем здесь торчать? Ты — пока не умрешь от голода, а я... я, наверное, тоже. Да, от голода. Скорее всего. Холодильник же совсем пустой. Ничего не осталось. Он закрывает глаза. Перед ним проплывают воспоминания: пакетик в руках Армана, белая дорожка на столе, зудящее желание, потребность. Одержимость. И стыд снова накатывает волной. Но стыд смешанный с яростью. На Армана. За то, что он сделал с ним. И продолжает делать. На себя. За то, что теперь, лишившись этой жалкой подачки, чувствует себя совершенно потерянным, оболочкой без человека. Внезапно он слышит звук. Тихий, едва уловимый. Дэниел замирает, затаив дыхание. Звук раздается снова. Из гроба. Дэниел поднимается. Луи не двигается. Но его веки слегка дрожат. — Луи? — Дэниел смотрит на него, не отводя взгляда. Сердце колотится в горле. — Ты слышишь меня? «Что, если Луи проснется голодным? Что, если его первым инстинктом будет...» А ему есть, чего бояться? Луи открывает глаза. И смотрит на Дэниела долгим, немигающим взглядом. — Ар... ман... Арман... Имя произнесено на выдохе, чуть слышно, но Дэниел слышит. Дэниел не понимает, как Луи удаётся говорить. Губы его сожжены. — Его нет, — быстро отвечает он. — Ушел. Луи слабо шевелит рукой, пальцы сжимаются в подобие кулака, потом разжимаются. Дэниел понимает, что ему тоже больно. Не физически, само собой. Что-то другое, более древнее и глубокое подтачивает его душу. И Дэниел чувствует нечто, отдаленно напоминающее связь. Не сочувствие. Скорее, признание общей беды. — Он вернется, — вдруг говорит Дэниел, и сам удивляется уверенности в своем голосе. — Он не бросит тебя. Он не может. Ты для него... все. А я... — он прерывает себя, не зная, как продолжить. Луи не отвечает. Но напряжение, сквозящее в его глазах, немного бледнеет. Или Дэниелу хочется в это верить. Он сворачивается на диване, все также не отводя от Луи взгляда. Голова на подлокотнике, ноги не умещаются, и ему приходится свернуться в неудобной позе. Он не может уйти. Не хочет снова остаться в одиночестве. У него никого нет, кроме Луи. Он — его надежда на жизнь. И смерть. Если Луи станет лучше, он его либо отпустит, либо убьёт. Поэтому он будет рядом. Ждать, когда это случится. В гостиной продолжает работать телевизор. Какие-то новости из мира кино. Дэниел плевать хотел на кино. Присутствие другого существа рядом делает все чуточку терпимее. Дэниел рад, что Луи очнулся. Он подождет. Да, подождёт, когда Луи заговорит. Когда сможет встать. Возможно, поможет ему. Или они помогут друг другу. Руки и ноги затекли, левая часть лица пульсирует болью, молоточки стучат по затылку и векам: тук-тук, тук. Дремота накатывает волнами, но она слишком темная и тревожная, чтобы Дэниел погрузился в неё с головой. Каждый шорох и скрип старого здания возвращают его в реальность. Сердцебиение медленное, но громкое. Он смотрит на Луи, и его одолевают странные, бредовые мысли. — Ты жалеешь о том, что стал вампиром? «Луи вампир. Ему нужна кровь. У меня нет кокаина. Но у меня есть кровь». Мысль пугает его. И соблазняет одновременно. Это был бы выход. Непонятно куда. Вероятно, на тот свет. Ему не придётся ждать Армана. Если Луи напьётся, то, может, окрепнет. Сломает дверь. Или сожрет его, и все это закончится. Хочет ли он, чтобы это закончилось? — Тебе нужно поесть, — наконец говорит Дэниел, и его голос звучит неестественно громко в тишине комнаты. Луи медленно поворачивает голову, его глаза горят во тьме, но голода Дэниел в них не видит. Только усталость и боль, как и у него самого. Он поднимается с дивана, подходит к гробу, волоча ноги. Как пьяный. Желчь подступает к горлу, просится наружу. — Давай с этим покончим? Он не спрашивает, а предупреждает. Говорит, что сейчас будет ужин. Или обед. Или завтрак. Или что там еще... Он закатывает рукава кофты, обнажает бледное запястье — прозрачная кожа, выступающие синие вены. Он ждет, когда Луи поймёт, чего Дэниел от него хочет, но тот только закрывает глаза и качает головой. — Почему? Пей. Пей, Луи! Давай же, ну, блять, давай, давай! — Нет. — Ты притащил меня сюда, так что, будь добр, возьми ответственность за случившееся. — Я не... сдержусь. — Я не прошу сдерживаться. Луи снова качает головой. Дэниел замахивается, чтобы ударить по стенке гроба, но сил не хватает, и рука беспомощно скользит по красному дереву. — Но я не, я... Почему? Наконец он давится рыданиями. И желчью. Захлебываясь в слезах, опускается на корточки, бьётся в беспрерывных спазмах, изливая внутренности на пыльный ковер. Он плачет, как не плакал никогда, он не может остановиться. Зубы стучат, ему то жарко, то холодно. И запах крови и рвоты сводит с ума. Если бы только Арман пришел, если бы дал ему совсем чуть-чуть... В самый последний раз почувствовать покой. И все, и он завяжет с этим навсегда, он сможет, справится. — Он вернется, — повторяет Луи слова Дэниела. — И ему не понравится, если он... Луи морщится. — Если он... Найдет тебя мёртвым. Дэниел утирает лицо грязным рукавом. — Мне нет до него дела. — А мне — есть. Дэниел смеётся, тихим и истерическим смехом, затем смех переходит в очередные рыдания, а рыдания — в икоту. Он не уходит. Остаётся сидеть рядом с гробом Луи, ведь и идти-то ему особо некуда. Он ждет чего-то, сам не понимая чего. И так вечер переходит в ночь. Луи снова засыпает. В гостиной не умолкает голос телеведущего. На этаже сверху лает собака. За окном сигналят машины. Ночь продолжается... И где-то там, в этой ночи, бродит Арман. Он обязательно вернется. И Дэниел будет здесь, ждать его.