Шесть дней

Арман возвращается на рассвете, когда Дэниел уже теряет всякую надежду дождаться. Он лежит на диване, прижав колени к груди, уткнувшись носом в купленные Арманом брюки. И вдруг — щелчок. С таким щелчком ключ поворачивается в замке. Дэниел видит, как открывается входная дверь. И кто-то включает свет. Дэниел морщится. Он все еще находится между сном и реальностью. В месте, где боль и страх то отступают на задний план, то сметают с ног ударной волной. Завеса плотная. Через нее нелегко пробиться. И Дэниел бродит, как в горячечном бреду, не понимая, с какой он стороны и куда ему следует идти, чтобы все закончилось. Серый свет тянется сквозь незаклеенное окно, не касаясь ни Дэниела, ни Луи. Контуры комнаты размываются, и Дэниелу кажется, что он находится на тонущем корабле. И вдруг в голову приходит нелепая, но уж очень громкая мысль, которая завладевает всем его вниманием на несколько долгих секунд: когда корабль тонет, куда бегут крысы? Он не встаёт. Не идет к Арману. Не зовёт его. Просто смотрит. «Посмотри ему в глаза — ты увидишь в них только равнодушие. Но и за ним, под этой гладкой поверхностью, таятся тени, способные обгладать до костей, если зазеваешься». Дэниел даже не верит тому, что Арман настоящий. Не верит, что в руках у него бумажные пакеты. Что он стоит перед ним, как будто никуда не уходил. Его глаза ярче обычного, и Дэниел не может налюбоваться. — Кто поднял крышку гроба? — Я ждал тебя, — невпопад отвечает Дэниел. — Я вижу. Не заходи больше в эту комнату. Вся остальная квартира в твоем распоряжении, но сюда не заходи. — Я уж думал, ты сдох где-то. Дэниел не понимает, что именно должен чувствовать, но знает: то, что он чувствует — неправильно. Потому что слишком похоже на радость. Радоваться возвращению мучителя и потенциального убийцы? Он что, на помойке себя нашёл? — Я был занят. — Ага, конечно. Арман неторопливо подходит к гробу. Луи не двигается, не меняется в лице, но Дэниел видит голод в его глазах. И вот, до этих пор сдерживаемый, он загорается адским пламенем. Дэниел кладёт голову на подлокотник дивана, чтобы удобнее было наблюдать. Арман длинным ногтем вскрывает вену на запястье. А затем — резкое движение. Луи губами прижимается к ране, из которой непрерывным потоком льётся кровь. Он похож на пиявку. Он судорожно глотает. Его плечи вздрагивают от жадных глотков. Арман убаюкивает его, пока он пьёт. — Это отвратительно. — Это сама жизнь, Дэниел. Ты же не находишь отвратительным собственные приёмы пищи? — Ты принес? — нетерпеливо спрашивает он. Речь идёт о наркотиках. — Тебе это больше не нужно. — Тебя спросить забыл, что мне нужно, а что — нет. Так принес? Арман отнимает запястье и укладывает насытившегося Луи спать мёртвым сном. Он закрывает крышку гроба и поворачивается лицом к Дэниелу. Не прерывая зрительного контакта, он облизывает порез, из которого только что кормился Луи. Кровь останавливается. Скоро, Дэниел знает, от пореза не останется ни следа. Неподвижно застывшая фигура, желтый и по-кошачьи немигающий взгляд. В нем нет ничего от человека. Дэниелу остаётся только гадать, как тогда, в клубе, он не догадался, что перед ним за существо. Это же очевидно, разве нет? А был ли Арман человеком? Если судить по истории, записанной на кассету, — был. Но прошло много лет. Много веков, если говорить точнее. Человек в нем давно умер. — Я принесу воды. Ты ужасно выглядишь. — Благодаря кому? — У тебя обезвоживание. — Мне нужна доза. — Нет. — Но я хочу... — Перехочешь. Арман выходит на кухню. Дэниел слышит, как открывается кухонный ящик, как со стуком падает что-то металлическое, как включается и выключается кран. Бесшумные шаги. И вот — Арман опускается на корточки перед ним. — Пей. Он протягивает руку, но Арман качает головой и сам подносит стакан, наполненный холодной водой, к губам Дэниела. Рука беспомощно повисает в воздухе. Все это совсем неправильно. Он давится унижением. И от приторной заботы его вновь начинает тошнить. Но он сдерживается. Не хочет казаться еще более слабым в глазах Армана. Он — мышь, которую кошка вот-вот поймает на коготь. Он наклоняется и делает маленький глоток. Еще и еще... — Хватит, — хрипит он. Арман не слышит. Вода стекает по губам и подбородку, за воротник новой футболки. Когда стакан пустеет, Арман убирает его. Смотрит на Дэниела задумчивым взглядом, а затем проводит большим пальцем по его нижней губе. Дэниел замирает, не дыша. — Что за хуйня творится в твоей голове? — А в твоей? Разве я перекрыл воду? — мягко спрашивает Арман. В его голосе звучит странное удовлетворение. — Нет. Ты не в состоянии о себе позаботиться. Но чего ждать от мальчишки-наркомана? Не пил, не ел... — Откуда бы я взял еду? Арман хмурится. — О чем ты? Холодильник полный. — Что ты несешь? Не дожидаясь ответа, Дэниел вскакивает и, держась за стену, идёт на кухню. В глазах темнеет, голова кружится и ноги слабы. Он распахивает дверцу холодильника. И застывает. — Боже, — выдыхает он. — Боже мой! Этого же не может быть... Полки ломятся от еды. Стейки в вакуумной упаковке, сыр, молоко, яйца, фрукты... Несколько часов назад здесь была пустота. Он в этом уверен. Дэниел опускается на краешек стула, уставившись в пространство. А Арман, проследовавший за ним, улыбаясь, начинает с невозмутимым видом разгружать бумажные пакеты, укладывая новые свежие продукты, выбрасывая старые. Он с укоризной смотрит на Дэниела, прежде чем вытащить почерневшую связку бананов и швырнуть в мусорное ведро. — Как? Ничего не было. Арман закрывает дверцу. Его лицо спокойно. В глазах таится что-то такое, чему Дэниел не может подобрать названия. — Ты устал. Тебе нужно отдохнуть и набраться сил. «Для чего? — проносится непрошенная мысль в голове». На столе — бутылка виски. Шотландский, односолодовый. Не дешевка, которую обычно покупает Дэниел. Этикетка переливается в свете лампы. Дэниел тянется к ней, но Арман тут же перехватывает его руку. Слишком много прикосновений. — Не сейчас. Сначала поешь. Арман разговаривает дружелюбно. От этого еще страшнее. Утро начинается сюрреалистично. Арман готовит. Арман готовит. Арман. Готовит. Для него. Дэниелу приходится повторить про себя это несколько раз, чтобы поверить. И он все равно не верит. Возможно, он все еще не до конца проснулся. Звук шипящего масла, запах кофе и яичницы — все это слишком нормально, чтобы быть правдой. И ненормально для сложившейся ситуации, в которой они оба оказались. Арман — вампир. Вампиры людям не готовят. Особенно тем людям, которых сами собираются съесть. «Но, может, он ради себя это делает? Вдруг ему так вкуснее будет?» Дэниел сидит за столом, ошеломлённый, и не отводит взгляда от ловко орудующего на кухне Армана. «Как какая-то домохозяйка из рекламы...» Потом перед ним ставят тарелку. Он ест, не чувствуя вкуса. А Арман садится напротив и разглядывает его с нескрываемым интересом. Потом Дэниел идёт в душ. Горячая вода смывает с него пот и остатки воли. Он надевает одежду, которую Арман оставляет для него на диване в гостиной, — мягкую кашемировую водолазку и темные брюки. Не его стиль. Но разве у домашнего питомца может быть стиль? Кому вообще интересно его мнение? С ним что-то совсем не так. Вечером, когда Арман направляется в комнату Луи, Дэниел поднимается и, словно на невидимом повадке, плетется за ним. Он садится на пол в дверном проеме, прислонившись к косяку. Чтобы видеть его. Боится снова остаться один. Воспоминание о пережитом одиночестве вызывает панический, животный ужас. Если Арман снова уйдёт, Дэниел с этим уже не справится. «Неужели такой и будет моя жизнь? День за днём побитая собака будет таскаться за своим хозяином, пока ее не усыпят за ненадобностью. Арман наиграется. Я ему наскучу. И тогда он меня убьёт. Вопрос времени, когда это случится. Но случится обязательно. Как и со всеми остальными мальчиками, сгинувшими до меня». Почва уходит из-под ног в прямом и переносном смысле. Он не верит ни во что. Особенно в себя самого. И сейчас, сидя на ледяном полу, он возвращается мыслями в прошлое: интервью, чужие признания, случайные связи. И, конечно, его семья. Воспоминания о матери и сестре — бледные, как выцветшая фотография. Дэниела никто не ищет. Он точно знает, что его пропажа осталась незамеченной. Все привыкли к его разгульной жизни и внезапным исчезновениям. «Нагуляется — и вернется». Так думают они все, разве нет? Вот только на этот раз они заблуждаются. Когда Арман его убьёт, как он избавится от тела? Распилит на кусочки? Растворит в кислоте? Выбросит в залив? Или вынесет с мусором, в черном мешке? Спросить он не решается, потому что боится услышать ответ. И с какой лёгкостью он прозвучит! На описания Арман явно скупиться не станет. «Завтра. Завтра это закончится». Само собой, Дэниел в это не верит. Но лживая мантра — единственный наркотик, который у него остался. Она помогает ему прожить еще чуть-чуть. Секунды, часы. Дни. Бывает, что паника подступает внезапно, мир сжимается до размеров крошечной квартиры, а сердце колотится так, что Дэниел думает, что оно вот-вот разорвется. Он забивается в угол, кусает кулак до крови. И шепчет: завтра. Все закончится завтра. И так по кругу. Он закрывает глаза и, словно наяву, видит мать за обеденным столом. Она смотрит с нежностью, со слезами в глазах. «Как ты справился? — спрашивает она». А у него не находится слов. На заднем дворе призрачного дома сестра кидает мяч собаке. У Дэниела никогда не было собаки. Но пусть в этой идеальной жизни, созданной его воображением, собака будет. Он представляет себе книгу. Скандальную, сенсационную. Обязательно в красной обложке. Его фото на форзаце — загадочный, усталый взгляд. Автограф-сессии. Один и тот же вопрос от восторженных читателей: как вам удалось выжить? Дэниела будут рассматривать как чудо. Как того самого «последнего парня» в фильме ужасов, обманувшего судьбу. Он рисует в воображении триумф: славу, богатство, победу над Арманом. Сладкая, ядовитая ложь, за которую он цепляется. «Ищет ли меня кто-нибудь на самом деле?» Звук шагов возвращает его в реальность. Арман выходит из комнаты. Дэниел, не раздумывая, поднимается и плетется за ним следом. «Я понятия не имею, как выбраться отсюда». В кино преступники всегда оказываются побежденными. В фильмах, где преступники — вампиры, они тоже оказываются побежденными. По-крайней мере, в большинстве случаев. «Но будем честны. Я далеко не Ван Хельсинг. Не Блейд. И даже не Баффи. У меня нет ни святой воды, ни осинового кола. Только записывающее устройство да расшатанная психика. Я беспомощен. И если Арман не сжалится — а он не сжалится — то именно здесь, в прокуренной квартире, мне и суждено будет остаться навсегда». — Арман, почему я? Арман отрывается от чтения книги. — Прошу прощения? — Почему ты считаешь меня очаровательным? Арман долго смотрит на него, а затем смеётся. — Дай-ка подумать. Действительно. Почему ты?.. Дэниел ждет. Он видит, как улыбка сползает с лица Армана, между его идеальными бровями появляется легкая складка. Он хмурится. В этом раздумье – замешательство. Дэниел с холодной ясностью понимает: ответа у Армана нет. Пальцы сами тянутся к шее. Он нащупывает две подсохшие и покрытые корочкой ранки. Он не помнит, когда Арман... Нет, точно Арман. Или Луи? Вчера? Сегодня? Когда Дэниел пришёл сюда? Он всегда был здесь. И, возможно, никогда не уйдёт. Дэниел привыкает. Все свои страхи и ожидания, жалящие мысли и неуемные воспоминания он прячет в ящичке, в своей голове, закрывает ящик на ключ. И забывает о его существовании. Арман ему готовит, читает с ним книги, которые Дэниел не воспринимает. Они разговаривают под запись и без записи. Дэниел не хочет жить. Не хочет умирать. Не хочет есть, читать. Он в том состоянии, когда всё вызывает раздражение. Он не может призвать себя к существованию. Он снова думает о том, как было бы хорошо исчезнуть с лица земли, не оставив следа. Раньше эта мысль его пугала. Он не хотел уйти без своего наследия. Он уже решил, что дети ему не нужны. И он реализуется как-то иначе. И хотя все вокруг твердили ему о том, чтобы он уже взялся за ум, встретил достойную девушку и завел семью, ничего, кроме тошноты, это в нем не вызывало. Он ненавидел оставаться в одиночестве — особенно сейчас это стало неким триггером, спусковым крючком, — но мысли о том, что какая-то девушка подрежет ему крылья, отталкивали его еще больше. Честно говоря, он понятия не имел, что делать со своей жизнью, и тот факт, что он может избрать абсолютно любой путь, какой захочет, сводил его с ума. Он не хотел брать за себя ответственность, и сейчас, когда ему просто не оставили никакого выбора, когда заперли в квартире, лишив даже надежды на будущее, он, конечно, боится и лезет на стену от тревоги, но одновременно с тем какая-то часть его души, которую он особенно в себе презирает, наконец-то умолкает. Такое бывает. Отчаяние идет рука об руку с надеждой. Когда ты понимаешь, что всё кончено, даже дышать становится легче. Но он всё еще пишет. Как-то Арман — Дэниел точно не знает, на какой день его заточения — отлучается ненадолго. Дэниел, пребывавший в своих мыслях, даже не замечает этого. Приходит в себя только когда Арман втаскивает в гостиную пишущую машинку «Ройал». Он внимательно смотрит на все эти рычаги, пружины, полукруг клавиатуры с парочкой пропущенных букв и, подняв взгляд обратно на Армана, задает только один вопрос: — Ты теперь у нас кто? Энни Уилкс? Арман недоуменно смотрит на него и ставит машинку на столик, где когда-то Дэниел раскладывал дорожки кокаина. В голове проносится мысль, что он и забыл, что употребляет наркотики, будто кто-то, какой-то этакий заботливый ангел, разрезал ему голову и аккуратненько, без особого нажима, выскоблил из его мозгов зависимость маленькой ложечкой для мороженого. Навряд ли Армана можно назвать ангелом. — Купил в «Macy's». Что скажешь? — Зачем она мне? — Разве ты не хочешь написать книгу? — Хотел, но сейчас не хочу. Если ты не заметил, мне немного не до этого. — Почему? Серьёзно? — Да знаешь, как-то не в настроении. Но если ты меня отпустишь, настроение сразу появится. Арман кладёт рядом с машинкой пачку бумаги «Коррасабль Бонд», заправляет машинку, клацает по клавишам, глядя, что получается, а затем с торжествующей улыбкой вытаскивает лист бумаги и протягивает Дэниелу. «Меня зовут Арман». — Я, блять, знаю, как тебя зовут. Зачем ты ее притащил? Я не буду ничего писать. Что я вообще могу сейчас написать? — История уже есть. Моя. Луи. Лестата. Осталось только записать. И ты создашь нечто такое, о чем будут говорить во все последующие столетия. — Ты уж, конечно, меня извини, но сомневаюсь, что история вашей гейско-вампирской коммуны заслуживает сохраниться в анналах истории, во всех смыслах этого слова. Он отворачивается. Наверное, так должен себя чувствовать человек, которого выпотрошили и набили брюхо и голову соломой. — Ты напишешь. Потому что не можешь не написать. Потому что где бы ты ни был, с кем бы ни находился, твоя жизнь никчемная и пустая и лишь желание писать придает ей смысл. Если ты не писатель, Дэниел. Если ты не журналист. Не рассказчик истории, то кто ты? Теперь уже даже не спрячешься за кайфом от кокаина. И никакой другой наркотик тебя не возьмет. Печально, да? Потерять что-то такое, что было половиной тебя. Пусть речь и идет о наркозависимости. Он надолго замолкает. А затем направляется к выходу. Дэниел смотрит ему вслед, следя за каждым движением. — Куда ты? — У меня дела. Вернусь ближе к утру. Арман выходит. И не закрывает за собой дверь. Щелчок замка не звучит. Створка остается приоткрытой. Узкая полоса желтого света ложится на пыльный пол коридора. Секунду, другую царит полная тишина. Кроме, пожалуй, звона в ушах Дэниела. Дэниел не шевелится, не отводит взгляда от этой полоски света на полу. «Это ловушка». Голос в его голове холоден, и Дэниел с ужасом узнает в нем интонации Луи. «Он ждет тебя за дверью, Дэниел. Он проверяет тебя. Сделаешь шаг — и все кончится. И вся эта видимость заботы испарится. Он тебя убьет. Выпьет досуха. Замучает. Или оставит умирать в темноте, и ты будешь умолять его вернуться. Днями. Неделями. От тебя не останется ничего, кроме костей. Повезет, если соседи вызовут полицию, когда твой труп начнет вонять, но ты же знаешь: этот дом — призрак, и соседи, которые так и не удосужились пойти проверить, кто же так дерет глотку, моля о помощи, не обратят внимания и сейчас. Не делай этого, Дэниел. Проживи еще. Еще немного. Может, Арман когда-нибудь тебя сам отпустит? Может, он начал тебе доверять?» Горло пересыхает. Дэниел медленно встает на ноги. «Он ошибся». Другой голос. Его собственный. Голос того Дэниела, которым он был когда-то, до встречи с Луи и Арманом. Наглого, дерзкого, готового рискнуть всем ради истории. Голос надежды, такой же безрассудный, как и он сам. «Арман устал. Смотри — он оставил дверь ОТКРЫТОЙ. Это твой шанс. Возможно, другого шанса никогда больше не представится. Неужели ты им не воспользуешься? Как ты будешь потом жить, зная, что мог рискнуть, но не рискнул и остался в этих стенах добровольно? Иди. Иди, Дэниел. Сейчас или никогда». Он делает шаг, потом еще и еще. Ноги тяжелые, как будто каждая весит тонну. Дэниел думает, что он идет к двери слишком медленно. И громко. В висках грохочет кровь. Он видит тусклую латунную ручку, царапину на косяке. Его рука, дрожа, ложится на гладкую поверхность двери. «Ты обретешь не свободу, ты все потеряешь». Голос страха становится громче, он завывает в голове пожарной тревогой. Дэниел отдергивает руку, отступает назад, и сердце колотится так, что больно. Проходит, наверное, полчаса. Он то подходит к двери, то отходит от нее. Касается ее, вглядывается в коридор через небольшую щель между дверью и косяком. Но повернуть ручку не находит в себе смелости. Мешает страх потерять то подобие мира, ту хлипкую и убогую стабильность, которую ему предоставили. Он желает уйти каждой клеточкой тела, каждой живой мыслью, но сделать это физически не может — ну никак не получается, — и он ненавидит себя за эту трусость. Он просто ненавидит себя. «Слабый. Бесполезный. Всегда таким был. И вот сейчас это может стоить тебе жизни». Он сидит на полу в коридоре, в двух шагах от свободы, и смотрит на дверь, как узник, который годами мечтал о побеге, а когда тоннель был готов, побоялся в него ползти. Наконец, он заставляет себя подняться. Натянутые до предела нервы рвутся, и он вылетает через дверь, не давая себе времени на то, чтобы передумать. Он боится потерять возможность. И принять то, какой он жалкий, ни на что не способный. Коридор пустой, длинный и тускло освещенный. Он прекрасно помнит, куда бежать, хотя по ощущениям прошла целая вечность с того момента, как он приехал сюда, чтобы переспать с Луи. Он врезается в дверной косяк, оказывается перед дверью лифта, начинает долбить по всем кнопкам, но лифт поднимается к нему медленно, безумно, ужасно медленно, поэтому он, наплевав на всё, разворачивается и бежит по лестнице, сшибая углы и горшки с засохшими фикусами. Цепляясь за скользкие перила, падая и снова вставая, этаж за этажом. В ушах звенит. Он не видит перед собой ничего, кроме бетонных ступеней, через которые перепрыгивает, рискуя свернуть шею и проломить черепушку. Он чувствует такой подъем сил, такое невероятное возбуждение, что почти и не боится. Надеется только побыстрее отсюда выбраться, чтобы оставить весь кошмар позади. Быстрее и быстрее и быстрее. Он вырывается на улицу. В ночную темень. Воздух пьянящий, мимо него идут люди, они толкаются, громко разговаривают. Из открытых дверей забегаловки пахнет пивом и жареным луком, перезрелыми бананами из мусорного бака, «Табаком и ванилью» от проходящих мимо девушек. Под ногами хрустит битое стекло, вдавленное в асфальт, и фантики, а окурок, прилипший к голой ступне, оставляет на дороге едва заметный след. Гудят машины, надрываются тормоза. Дэниел прячется в тенях от чужих ссор, слишком громких, от чужих поцелуев, мокрых, от живых человеческих существ, от которых успел отвыкнуть. Они пульсирующие, полные чувств и желаний. Рядом кто-то смеется, и Дэниел вздрагивает, потому что забыл, как звучит смех. А люди идут мимо, не зная, кто он и от чего сбежал. Им всё равно. Они видят босого чудика, но это Сан-Франциско, и психов здесь и без него хватает. Дэниел не может надышаться. Он смотрит на них — на кривые улыбки, на мятый пиджак мужчины, застывшего с сигаретой, на девушку, поправляющую лямку платья, на парня, который яростно о чем-то спорит, разговаривая по телефону. Он поднимает взгляд на окна. Там высоко, почти под крышей, горит свет — окна его тюрьмы. Он вглядывается в них, и на сердце одна за другой образовываются язвы. Он кричал из этих окон. Кричал до тех пор, пока не срывал голос. Он звал. Умолял. Никто не слышал. Не поднял голову. Не набрал 911. Все эти люди, даже если и услышат его, то не захотят вмешиваться. У них собственные проблемы, требующие незамедлительного решения. Кому вообще есть какое дело до Дэниела? Никому. Ни тогда, ни теперь. Он набирает полную грудь этого горького клоачного воздуха и бежит. Сам не зная куда. Ноги несут его в гущу толпы, под неоновые вывески. Он врезается в тела, его толкают в ответ, матерят, но он продолжал бежать. Будто бы сам Дьявол гонится за ним по пятам. Что, собственно говоря, близко к правде. Дыхание сбивается, болит в боку, колотится сердце и подкашиваются ноги. Его несколько раз чуть не сбивает машина — визг тормозов, ругань. Он не останавливается, огни смазываются в длинные цветные полосы. Он понятия не имеет, куда бежит. Впервые за долгое время — этого ему достаточно.