На нашей стороне

Я не знаю, чья я, чья я? Безуспешно силюсь вспомнить, о ком плачу так безутешно Ты не знаешь, чей ты Если ты обнаружишь чей ты Расскажи мне хоть ты, кому служишь

      Олег еще толком не успел глаза разлепить, а голос Влада уже громко и настойчиво разрезал тишину утра, как будто этот идиот за дверью забыл, что такое «тихо» в принципе. Влад орал в трубку так, что казалось его собеседник находится не в другом городе, а где-то в соседней галактике.       Олег хрипло выдохнул, оторвался от подушки, скинул с себя одеяло — оно тут же сползло на пол, будто и не держалось вовсе. Ноги нащупали тапки сами, а мозг тупо пытался сообразить, какого хера вообще происходит в пять утра под его дверью. Не то чтобы он спал — спал он плохо, с перерывами, как и всегда — но вот такой бодрый пиздец точно не входил в планы. Вообще ни в какие.       Он побрел к двери, спотыкаясь о собственные ноги, и резко дернул ручку на себя. Влад стоял спиной, уткнувшись в телефон, и кричал так, словно на том конце провода был не человек, а целый стадион. Олег застыл на пороге, скрестив руки на груди, и тупо пялился на затылок писателя. Солнце еще даже толком не поднялось, а этот псих уже устроил тут шабаш.       — ...да все норм, не парься, — Влад вдруг выдал это так мягко, почти ласково, что Олег даже поморщился. — Место правда крутое, тишина, птички чирикают... Ага, конечно, передам. Целую.       Он развернулся от резкого звука, и неприкрытая улыбка еще не успела сползти с его лица. Увидев Олега, Влад не смутился, не нахмурился, а просто кивнул на телефон, подняв бровь: мол, ну вот, опять эти звонки.       — Жена. Паникует, — пожал плечами, сбросив вызов.       И это «жена» — простая, бытовая, повседневная деталь — вдруг ударило Олега под дых так, что он едва не споткнулся на ровном месте. Вот он. Живой. С семьей, звонками, утренними «передам-целую» и всем этим ебучим бытом. Не мираж, не видение, не его больной сон. Приземлило — будь здоров.       Службу Влад отстоял у самого входа — не крестился, не молился, просто пялился на лики, будто ждал, что те вот-вот заговорят или, на худой конец, моргнут. Когда народ разошелся, они остались одни в пустом храме, который тут же начал давить на виски неловкой тишиной.       — Спасибо, что пустили, — сказал Влад, оглядывая своды. — Место у вас тут, конечно... сильное. Чувствуется.       Олег вел его по храму молча, больше пальцем тыча в иконы, чем рассказывая. «Вот, смотри, семнадцатый век», — бросил он куда-то вбок, но Влад уже не слушал. Взгляд у него был пустой, вроде бы смотрел на золото окладов, а видел, наверное, что-то свое. Кивал иногда, да, но было это чисто механически, губы чуть шевелились, про себя начитывая что-то.       Вопросы задавал правильные, даже слишком правильные — про стиль, про школу иконописи, про слои реставрации. Как будто не в церковь пришел, а на экзамен к какому-нибудь зануде-искусствоведу. Олег чувствовал эту фальшь кожей и молча злился, до хруста сжимая в кармане связку ключей, когда Влад вполголоса, нарочито-вежливо, спрашивал про какого-то очередного святого — имя-то только что на табличке прочитал.       Когда они дошли до придела с аналоем и темной иконой, Влад резко затормозил. Ногами шаркнул по каменному полу, от чего звук гулко отдался где-то под куполом и прилип взглядом к темному дереву, словно там, в этих потертых сучках и трещинах, можно было разглядеть что-то важное.       — Наверное, такого наслушаешься здесь, что потом всю ночь не заснешь, — сказал он, и в голосе прорвался какой-то голодный интерес.       — Люди приходят с покаянием, — уклончиво ответил Олег.       — Ну да, — Влад кивнул, соглашаясь с чем-то внутри себя. — Тяжело, наверное, тащить на себе весь этот груз. Чужие грехи, страхи, всю эту... грязь. — Он сделал паузу, а его взгляд снова уперся в аналой, будто пытался прощупать дерево насквозь. — А вам самому никогда не хочется выговориться после такого? Ну, кому-нибудь. Сбросить это все.       Вопрос прозвучал на удивление мягко. Казалось он и правда видел, как Олег устал.       — Есть Бог, — автоматически ответил Олег.       — Да, конечно, — Влад опустил глаза, но в этом жесте не было ни смущения, ни стыда, скорее тихое разочарование. — Простите, не в свое дело лезу.       Он отступил к свечному ящику, засунул руки в карманы, пошарил по ним и достал несколько монет слегка подрагивающими пальцами — или это Олегу только так показалось.       — Можно я? За здравие... жены и сына.       Олег молча кивнул, не отрывая от него взгляда. Смотрел, как Влад зажигает свечу — пламя колыхнулось, отразилось в темных глазах, будто кто-то чиркнул спичкой прямо у зрачка. Как ставит ее рядом с другими, поправляет аккуратно, боясь, что та упадет. Простой мужчина, скучающий по семье. От этой простоты, от этой бытовой, дурацкой обыденности, внутри у Олега все туго и болезненно сжалось.       Весь день Влад околачивался с местными. Таскал той самой Агриппине Федоровне ведро с водой, трепался с мужиками у магазина, смеялся своей широкой улыбкой, показывал пацанам какие-то дурацкие фокусы с монеткой, заставляя тех визжать от восторга. К вечеру о нем уже бубнили как о «рукастом парне» и «своем в доску». Своем. Словно он здесь родился и вырос, а не приехал вчера с одним рюкзаком.       Когда стемнело, Влад снова завалился к Олегу — все с той же дурацкой шкатулкой чая да еще и с полбуханкой хлеба под мышкой, завернутой в газету.       — Агриппина Федоровна угостила, — Влад выдохнул, уже занимая свое привычное место за столом, словно жил тут всю жизнь. — Говорит, я ей калитку починил. Я, конечно, не мастер, но скрип убрать — это мне под силу.       На этот раз разговор лился как-то проще. Влад травил байки про свои поездки, смешные истории про сына — про то, как тот в три года пытался втолковать коту азы великого и могучего. Олег в основном молчал и слушал — не терпел, не ждал, пока это кончится, а вот так, просто слушал, и от этого внутри что-то странно щемило. Было непривычно даже. Как будто в его затхлой жизни кто-то приоткрыл форточку и впустил туда свежего воздуха. Он даже пару раз неосознанно ухмыльнулся, больше уголком рта.       — Знаете, Отец Олег, — Владу удалось смягчить «г» так, что обращение прозвучало по-ребячески, нелепо-нежно. Чай был давно допит, на дне осталась только гуща да горький осадок, но писатель все пялился в пустую кружку, будто искал там, на донышке, разгадку на все свои вопросы. — Я все сегодня думал о вас.       Олег почувствовал легкое напряжение, приглушенное теплом чая и вот этим его взглядом, который всегда как бы прожигал насквозь.       — Не в плохом смысле! — Влад резко дернул головой, только сейчас осознавая двусмысленность сказанного. Его глаза, обычно такие темные и пронзительные, сейчас казались просто выцветшими от усталости. — Вы просто... светлый — идиотское слово, простите, но другое в голову не лезет. Чистый, наивный — называйте как хотите. Таких сейчас днем с огнем не сыщешь, и мне почему-то кажется, что именно таким, как вы, всегда самый тяжелый груз на шею и вешают. А потом тащи все это в одиночку.       Он сказал это с такой необъяснимой горечью, что у Олега под ребрами заныло. Это не была лесть, это было наглым прицельным выстрелом, который попал куда надо.       — Я не одинок. У меня есть моя вера, моя паства.       Влад мягко улыбнулся, как бы прося прощения за свою навязчивость.       — Конечно. Простите, опять сморозил какую-то херню. — Он помолчал, разминая в пальцах хлебный мякиш, пока тот не превратился в липкую бесформенную массу. Потом поднял взгляд, и в темноте его зрачков вспыхнул новый интерес. — Отец Олег, а семья у вас есть? Ну, кровная. Кроме той, что в церкви.       — Нет, — солгал Олег, даже не моргнув.       — Понятно, — Влад кивнул, не настаивая. Но в его молчании читалось не равнодушие, а какая-то странная заинтересованность. Он снова помолчал, разглядывая крошки на столе, а потом выдавил, пробуя слова на язык: — А знаете, пока копался в материалах... наткнулся на одно имя. Совпадение, наверное, дурацкое, но... Александр Шепс.       Пауза.       — Это не ваш, случаем, брат?       Олег внешне не дрогнул ни единым мускулом, только пальцы непроизвольно впились в край стола до побелевших косточек. Откуда? От Агриппины? Та еще болтушка, но она ж ничего не знает — ни про прошлое, ни про фамилию, ни...       — Мы не общаемся, — выдавил он хриплым голосом.       — Извиняюсь, если в душу полез, — Влад приложил ладонь к груди, изобразив этакое показное извинение, но глаза так и искрились интересом. — Но поговаривают, он, вроде как, умеет решать нестандартные вопросы. Да? Это ж почти как магия, а? Мне бы с ним поговорить для книги. Он мог бы стать главным героем.       Олег молчал. Не потому что не находил слов — их было дохрена, целый вагон, перемазанный грязью, обидой и матом. А потому что внутри все сжалось окончательно — этот узел под самой грудью перекрыл сразу все: и воздух, и голос, и возможность думать хоть о чем-то, кроме этого вопроса. Комната, еще минуту назад такая уютная, вдруг съежилась до размеров тесной, душной клетки — без окон, без щелей, без единого шанса вырваться.       — Не могли бы вы... — Влад наклонился ближе, голос опустился до почти интимного шепота. — Просто скинуть контакты? Или сами позвоните? Скажите, мол, писатель один интересуется. Очень прошу. Для меня это важно.       Он смотрел прямо, открыто — ну просьба как просьба, че бухтеть-то. А внутри у Олега все разом оборвалось, будто кто-то вырубил рубильник, отвечающий за дыхание и ровный стук сердца. Это было хуже любого ночного кошмара, они хотя бы заканчиваются, стоит только открыть глаза, а это — нет. Это было наяву. И сейчас этот тип с невозмутимой рожей пытался всунуть ключ в самую наглухо заваренную дверь его прошлого — ту, за которой остались Саша, их общий дар, и все, от чего он когда-то бежал, сверкая пятками как последний трус.       И глядя в это улыбающееся лицо Олега снова окатило ледяной водой. Лучше бы ударили, серьезно. С размаху врезал бы по лицу, под дых, по ребрам — куда угодно, это и то не так больно было бы. Потому что этот человек с обаятельной ухмылкой пришел не просто так, он пришел за ним. Не просто за Олегом, а за тем мальчишкой, который до сих пор прятался где-то внутри, дрожа от каждого шороха.       Олег поднялся медленно, будто к ногам приковали даже не гири, а целые бетонные плиты. Каждое движение давалось с таким скрипом, что кости вот-вот развалятся на мелкие кусочки, а мышцы откажут нахер. Словно он не вставал с этого кресла лет сто, а может, и все двести.       — Нет, — голос прозвучал резко. — Никаких контактов. И звонить я тоже не буду.       Улыбка на лице писателя не пропала, а просто застыла, будто ее вырезали ножом и приклеили поверх настоящего лица. Стала какой-то мертвой, восковой, точь-в-точь как у тех кукол из дешевых ужастиков, которые он смотрел в пятнадцать, прячась под одеялом.       — Отец Олег, — Влад сделал паузу, подбирая слова, — Кажется, вы меня не так поняли... Я же не хотел вас тревожить. Это просто профессиональный интерес.       — Я сказал — нет. — Олег чувствовал, как подкашиваются ноги, но взгляд не отвел. — Чаепитие окончено. Спокойной ночи.       В глазах Влада что-то мелькнуло — не злость, не обида, а скорее любопытство. Словно он не просто нащупал открытую рану, а уже просунул туда два пальца, ощутил мокрый жар и липкость, и теперь представлял, как будет медленно, со смаком давить в нее, наблюдая за каждой твоей судорогой и слушая этот сдавленный хрип.       — Ладно, — Влад поднялся плавно, неспешно, как будто просто разминал затекшие ноги, а не собирался уходить. — Семейные дела — штука тонкая. Просто подумайте, ага? Я не тороплю.       Он направился к выходу, но на пороге замер, вдруг вспомнив что-то очень важное. Лицо его все так же выражало лишь легкую, почти дружескую озабоченность, и только в уголках губ играла та самая улыбка, от которой становилось не по себе.       — И все-таки, отец Олег... — голос Влада осел до шепота, словно говорил не с ним, а с самим собой. — Такая жизнь в гроб загоняет, а не в праведники. Тащить все в одиночку — это не сила, а самое тупое наказание, какое только можно придумать. Так что хоть брата своего не отталкивайте, ладно?       Он не стал ждать ответа — да и какого хера тут отвечать, слова в горле комом встали, перекрывая воздух — развернулся и вышел. Дверь захлопнулась не громко, и в комнате повисла именно та тишина, что не успокаивает, а давит на виски изнутри, пульсируя тупой болью.       Олег застыл посреди комнаты, слушая, как сердце колотится изнутри — тук-тук, тук-тук — так громко, того и гляди сейчас вырвется через ребра, побежит следом за Владом, оставляя за собой кровавые следы. Вот сейчас точно начнется: нашептывания, стук по стеклу, голоса — хоть что-нибудь, что угодно. Но было тихо. Слишком, блять, тихо.       Он подошел к окну и резко дернул занавеску. Во дворе — пусто, а свет в окне флигеля, где жил Влад, так и не загорелся.       Олег щелкнул выключателем и плюхнулся в кресло, уставившись в ту самую темноту за стеклом. Так продолжаться не могло. Этот человек... эта тварь методично крошила его защиту. Сначала своим дурацким чаем, потом разговорами, которые лезли куда не просили, а теперь вот — Саша. Следующим шагом будет что-то хуже. Обязательно будет, он в этом уверен.       Он не знал, что делать. Выгнать, что ли? А по какой, собственно, причине? Парень не буянит, не бухает, работает как проклятый — все село его обожает. Олег выглядел бы полным придурком. Так и просидел, часами, пока луна не выползла из-за крыш и не залила комнату ледяным светом. И тогда он увидел.       Из-за угла флигеля вышел Влад. Без куртки, в одной черной футболке, хоть на улице уже подбиралось к нулю. Шел не к уличному туалету, даже не в сторону, а напрямик к церкви. Олег замер, вжавшись лбом в холодное стекло.       Влад замер у церковной двери и, кажется, даже перестал дышать. Он не толкал створки, не тянул ручку — просто стоял, и смотрел в темноту за резными деревянными панелями. Поза была неестественно скованной, плечи напряжены, словно он не просто слушал тишину, а слышал что-то, что происходило внутри, за этой древесиной.       Олег затаился у окна, не спуская глаз с Влада. Тот стоял неподвижно, точно врос в землю, а потом медленно поднял руку и кончиками пальцев коснулся дерева. Не просто ощупывал текстуру, в жесте была какая-то ритуальная интенсивность, как будто он не древесину трогал, а снимал печать. Олег почувствовал, как по спине побежали мурашки — холодные, противные, как шевелящиеся черви. Это не было поведением писателя-туриста, это было что-то другое. Чужое.       Влад опустил руку, постоял еще минуту без движения, и так же бесшумно скрылся за углом, будто его и не было. Олег отшатнулся от окна, прижимаясь спиной к холодной стене. Сердце долбило в грудную клетку так, что в висках захлестывало кровью, а в ушах стоял этот ебучий звон — тот самый, что всегда появлялся, когда тело уже не справлялось с адреналином. Теперь он все понял. Все это — тихие разговоры, душевные чаепития, помощь старушкам, этот весь дешевый фарс — было прикрытием. Огромной, продуманной до мелочей ложью, на которую он, идиот, так легко повелся.       Настоящая цель Влада была там, в церкви. А Олег... Олег был всего лишь ключом. Или той самой дверью, которую оставалось только выбить.

***

      Олег не сомкнул глаз до самого утра. Он просидел в темноте, тупо уставившись в одну точку, а перед глазами как пленка в заевшем проекторе, крутился один и тот же кадр: Влад, застывший в лунном свете у церковных дверей, его ладонь на старом дереве. Это был не осмотр — это была проверка. Вызов, блять.       С первыми лучами он вышел на улицу. Воздух был чистым, свежим, пахло травой и какой-то надеждой, что ли, но Олег не чувствовал ничего, кроме этой тянущей тяжести внутри. Он подошел к дверям церкви и приложил ладонь к тому же месту, пытаясь что-то почувствовать. Дерево было холодным, шершавым, обычным. Ничего. Ни-че-го не изменилось — и от этого становилось еще страшнее.       За спиной что-то грохнулось и Олег обернулся, натыкаясь взглядом на Влада. Тот стоял на крыльце своего флигеля, потягивался, как кот на солнышке, только что проснувшийся после сладкого сна. Заметив Олега, он легко улыбнулся, словно между ними не было этой ночи и этого неловкого разговора, который до сих пор стоял в ушах.       — Доброе утро, отец Олег! Денек-то какой, а?       Олег молча кивнул и почти вбежал в церковь, захлопнув дверь так, что звон колокольчика отдался в висках. Он не мог смотреть на это лицо — на эту улыбку, на эти глаза, на всю эту... нормальность. Он чувствовал себя последним идиотом, которого провели, как щенка.       Весь день он провел в церкви, убираясь с каким-то маниакальным усердием. Мыл полы, пока вода не становилась черной от воска и пыли, чистил подсвечники до слепящего блеска, тер иконы тряпкой, пока пальцы не немели и не теряли чувствительности. Физический труд — единственное, что хоть как-то глушило голоса в голове. Все, кроме одного. Назойливого, въедливого вопроса, который стучал в висках в такт скребущей щетке по каменным плитам: что теперь? Что теперь делать-то?       К вечеру, когда силы окончательно кончились, спина ныла так, как будто ее переехали катком, а потом еще раз — на всякий случай. Олег уже собирался уходить, тупо таращась на свои потрескавшиеся пальцы, когда в церковь вошел Влад. Выглядел он слегка растерянным, словно и сам не понял, зачем пришел.       — Отец Олег... извините, что беспокою. Блокнот, кажется, вчера здесь оставил. Не видели?       Олег замер. Конечно, он видел. Блокнот так и лежал в его доме на лавке, где его и забыли.       — Нет, — соврал Олег, глядя ему прямо в глаза. — Не видел.       Он не отводил взгляда, ловя каждую микроскопическую реакцию. Пауза — взгляд Влада метнулся к дальним лавкам, скользнул по полу, вернулся обратно — и губы растянулись в натянутой улыбке.       — Ну, и хрен с ним, наверное, выкинул. Восстановлю по памяти, — Влад отмахнулся, как от назойливой мухи и сделал шаг внутрь, окидывая взглядом сверкающее убранство. — Поработали вы сегодня на славу.       Его пальцы скользнули по спинке полированной скамьи — медленно, почти нежно, будто проверяя на прочность. Потом остановились и сжали дерево до побелевших костяшек.       — Знаете, отец Олег, — голос стал мягким, понимающим. — Я все хотел извиниться... Может, и не стоило лезть в ваши дела, особенно про брата. Не мое это собачье дело. Просто... — он сделал паузу, проведя рукой по подбородку. — Просто вы выглядите измотанным до чертиков. И, может, ошибаюсь, но мне показалось... вы не то чтобы настороже, вы как боитесь.       Олег сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. «Уйди-уйди-уйди», — забилось в висках, но он молча смотрел в пол, ища там ответы на все вопросы, которые он боялся задать сам себе.       — Не меня, — Влад продолжил тише, как бы делясь секретом. — Меня-то чего бояться? Я ж не укушу. Вы боитесь того, что я с собой принес. Или того, что в себе разглядите, когда на меня посмотрите.       Он сделал шаг ближе, и Олег почувствовал запах хозяйственного мыла, и за ним — холод деревенского воздуха, который Влад принес с улицы.       — Я не враг, — сказал Влад, и в его голосе не было ни угрозы, ни жалости, только констатация. — Вижу же просто, что другому тяжело, вот и все. Руку протягиваю, не больше.       Он протянул руку — открытую, пустую. Простой жест доверия, помощи, всей этой хуйни, в которую верить он уже давно разучился. Самая опасная ловушка, если вдуматься. Потому что где-то глубоко внутри, в той части, которую Олег давно придушил и закопал, что-то дернулось, захотелось — на секунду, на хрупкую, глупую секунду — поверить. Олег посмотрел на протянутую руку, потом поднял глаза на Влада.       — Мне не нужна помощь. И каяться мне не в чем.       Развернулся и пошел к выходу, не оборачиваясь, а сам затылком чувствовал этот прилипчивый взгляд. Церковная пустота гудела у него за спиной, а Влад оставался стоять там, с все еще протянутой рукой.       Следующие несколько дней Олег держал дистанцию — не подходил близко, не смотрел в глаза, отвечал односложно. А Влад не отступал. Не лез с расспросами, не вспоминал Сашу, не тыкал в больное, а просто... был рядом. И делал это с тем самым противным, обаятельным упорством, от которого хотелось либо ударить, либо сдаться.       Как-то утром Олег вышел во двор, щурясь от резкого света, и застыл. Влад, взмокший и красный, уже вовсю рубил старый полузасохший ствол яблони. Топор взлетал и опускался с глухим стуком, будто бил по чему-то живому.       — Ты что творишь? — выдавил Олег.       Тот обернулся, вытер лоб внешней стороной предплечья — на рукаве осталась темная влажная полоса, въевшаяся в ткань.       — Пользы ради. Он же почти мертвый, — Влад ткнул топором в сторону ствола. — Тень плохую отбрасывает. Да и дров на зиму хватит.       Олег хотел крикнуть, что не просил, что это его яблоня, его, блять, двор, но слова застряли где-то в глотке. Сам собирался с полгода — руки не доходили, все тянул, откладывал, да и жалко было, а тут пришел этот чужой и... сделал. Молча, без вопросов.       А через неделю Влад принес банку соленых грибов — темную, запотевшую от холода.       — Агриппина велела передать. Говорит, вы любите. Откуда вызнала — хер ее знает.       Олег взял банку. Пальцы скользнули по влажному стеклу, внутри были серые, плотно утрамбованные шляпки. Он и правда любил грибы еще с детства, еще с Самары, еще с тех пор, когда папа водил его в лес и учил различать: этот можно, этот нет. Но то, что Влад запомнил — нет, не то слово — то, что он вообще принес, ударило куда-то под ребра, тупо и неожиданно. Это было так просто, по-человечески, по-соседски.       Одним вечером Влад не пришел, и Олег сперва даже обрадовался — наконец-то тишина, блять. Но к девяти в доме стало так пусто и так скучно, что аж завыть хотелось. Он вышел на крыльцо — в окне флигеля светилось, а из-за двери донесся приглушенный, но оживленный голос. Влад снова говорил по телефону.       — ...нет, солнышко, папа не может. Скоро, правда-правда, клянусь... И маме передай, что... Нет, не скучаю. Вру, очень скучаю. Крепко-крепко целую.       Олег стоял в темноте и слушал. В голосе Влада была такая усталая нежность, что у него внутри все перевернулось. У этого человека была своя жизнь, сын, который ждал. Какой же он, блять, дьявол? Бред. Полный бред.       На следующий день Олег сам подошел к флигелю — ноги понесли его как на автопилоте. Дверь оказалась приоткрыта и он толкнул створку плечом, даже не постучав. Влад сидел за столом, склонившись над новым блокнотом, и быстро-быстро писал, с таким остервенелым видом, как будто хотел вырвать из себя все мысли разом, а на его лице застыла сосредоточенность. Та самая, отрешенная, почти детская, когда мир вокруг перестает существовать. Он не замечал ничего, ни скрипа половиц, ни света из окна, ни того, что Олег уже пару минут стоит на пороге и просто смотрит.       — Влад, — наконец позвал Олег.       Тот вздрогнул так, что чуть не грохнулся со стула, и захлопнул блокнот.       — Отец Олег! Входите, прошу.       Олег переступил порог, не спеша, как бы давая тому время собраться. Взгляд скользнул по стенам, по полу, по углам — чисто, рюкзак аккуратно прислонен к стене. Ничего демонического, ничего лишнего. Обычная комната.       — Я ненадолго, — сказал он, и пауза после этих слов растянулась на пару лишних секунд. — Хотел спасибо сказать. За грибы. И за яблоню.       — Да бросьте, — Влад улыбнулся, но улыбка вышла какой-то кривой, натянутой. В глазах читалась усталость, которая копится месяцами, а синяки под ними были такими, что казалось кто-то вмятинки прямо пальцами проставил. — Мне самому в радость. Сидеть без дела — не мое.       — Вы скучаете по семье, — сказал Олег не вопросом, а констатацией.       — Да, — выдохнул он. — Сын еще мелкий и каждый раз уезжать... тяжело. Но работа есть работа.       Олег смотрел на него и чувствовал, как последние остатки подозрений тают прямо на глазах, оставляя после себя не пустоту, а что-то другое. Этот человек был таким же потеряшкой. Таким же заблудившимся в своей собственной жизни. Только Олег падал в эту дыру с головой, а Влад — от семьи сбегал в свои бесконечные командировки. Две стороны одной гребаной медали.       — Приходите сегодня, — вырвалось у Олега неожиданно, даже для него самого. — Я... там, варенье осталось. Из тех яблок.       Влад улыбнулся — по-настоящему, тепло, без этой своей привычной язвительной усмешки. И от этого Олега где-то под ребрами кольнуло.       — С удовольствием.       Вечером они сидели за кухонным столом. Чай в кружках уже остыл, а густое, темное варенье медленно расползалось по блюдцам, оставляя липкие следы. Разговор на этот раз шел сам — они не лезли в дебри веры, не копались в прошлом, не пытались докопаться до дна друг друга. Вместо этого говорили о простом — о книгах, которые читали в детстве, о том, как пахнет осенний лес после дождя, о том, как иногда можно стоять посреди толпы и чувствовать себя абсолютно одиноким.       Влад рассказывал про сына, про то, как тот коверкал слова, называя «машину» — «мисина», как засыпал, уткнувшись носом ему в шею. Говорил тихо, с какой-то сдержанной нежностью, которая резала Олега острее любого ножа. И слушая все это, Олега вдруг накрыло тошнотворным осознанием — он один. Совсем. Не было никого, кто ждал бы его у двери. Ни одной души, чтобы просто выслушать, как прошел его день. Только тишина в доме да холодная подушка по ночам. Он взял ложку, зачерпнул варенья и почувствовал, как сладкий вкус на языке смешивается с горечью где-то глубоко внутри.       — Слушай, Олег, — сказал мягко Влад, уже без этого дурацкого «отец», почти по-домашнему, и это прозвучало так, как и должно было быть всегда, — я тут все думал. Ты, конечно, сильный, даже слишком, наверное. Но ведь даже самым сильным иногда нужен кто-то, кому можно просто выговориться и их не осудят.       — Иногда, — голос Олега прозвучал тихо, против его воли, — иногда мне кажется, что я схожу с ума.       Он упорно смотрел в стену, боясь поднять глаза. Боялся увидеть в глазах Влада ехидную усмешку — или, что в тысячу раз хуже, эту блядскую жалость. Но в ответ не почувствовал ни того, ни другого — только такую же вымотанную до дна пустоту. По-дурацки знакомую.       — Знаю, — Влад ответил так же тихо, почти не шевеля губами. — Мы все тут потихоньку сходим с ума. Просто у кого-то в голове тихий шизоидный пансионат, а у кого-то — цирк-шапито с орущей музыкой и клоунами, которые шепчут тебе на ухо всякую хрень.       Олег резко поднял на него глаза. Взгляд Влада был пустым и усталым, но где-то в глубине читалась не насмешка, не жалость, а что-то вроде понимания. Того самого, о котором не говорят, потому что слова только все портят.       Метафора. Это же метафора, да? Конечно, метафора.       Олег медленно кивнул, опустив глаза.       В эту ночь он не почувствовал ничего, когда провожал Влада до двери. Ни страха, ни привычного щемящего ожидания боли. Внутри будто вывернули какой-то тумблер, и осталось только странное, почти глупое облегчение. Просто потому что наконец-то появился кто-то, с кем можно было помолчать, и это молчание было громче всех слов, что он слышал за последние годы. Оно давило на виски, как тяжелое теплое одеяло, под которым можно просто заснуть.       Прошла неделя. Они втянулись в ритм этого странного, но до чертиков комфортного соседства. Вместе завтракали — Влад молча пил чай, пока Олег рядом ковырял ложкой в тарелке. Помогал по хозяйству — то крышу сарая подлатает, то дров наколет так, что щепки летят во все стороны. По вечерам пили чай, и разговоры текли сами собой без прежнего напряжения, без этой вечной игры в кошки-мышки. Олег ловил себя на том, что начал улыбаться. Просто так. Глупо растягивая губы, глядя, как Влад морщится, пытаясь открыть банку с огурцами. И голоса.... голоса отступили. Словно испугались этой простой, по-идиотски бытовой близости. Или просто ждали своего часа.       А потом они красили забор вокруг церкви. Солнце пекло не по-осеннему, так, что белая краска на коже тут же застывала липкой коркой. Воздух был душным, словно сама погода забыла, какое сейчас время года. Олег замер на секунду — кисть зависла в воздухе, капля с густым хлюпом шлепнулась на ботинок. Он выпрямился, позвонки хрустнули один за другим, и тыльной стороной ладони, уже измазанной в белесой жиже, провел по лбу, оставляя широкую, нелепую полосу, как боевую раскраску, или грим клоуна.       — Хороший день, — выдавил Олег, и это было даже не про погоду, а про что-то внутри.       Влад, стоя на стремянке, обернулся — медленно, нехотя — и ухмыльнулся уголком губ.       — Ага. Прямо как в детстве, да?       Олег кивнул, не отрывая взгляда. Он смотрел, как Влад ловко, почти механически водит кистью, и вдруг поймал себя на мысли: когда тот уедет, будет пусто. И эта мысль ударила сильнее любой оплеухи, прямо под дых, выбивая воздух и оставляя после себя свистящий вакуум.       Вечер застал их на крыльце Олегова дома — сидели молча, смотрели, как солнце растекается по горизонту кроваво-ржавым пятном. Тишина стояла такая, что в ушах звенело, только сверчки трещали где-то в траве под ногами. Олег чувствовал внутри что-то странное — не боль, не тревогу, а просто пустоту. Ту самую, в которой можно наконец-то выдохнуть. Такого покоя у него не было, кажется, со времен детства. Если, конечно, то детство вообще можно было назвать спокойным.       — Спасибо, — сорвалось с языка прежде, чем мозг успел осмыслить.       Влад, до этого пялившийся куда-то за горизонт и высматривающий в красках заката ответы на незаданные вопросы, резко повернул голову. Удивление на его лице было настолько неподдельным, что Олегу даже стало смешно.       — А? За что?       — За компанию, — пробормотал он, отводя взгляд в сторону забора. — За... помощь.       Помощь. Слово казалось таким мелким, таким дурацким для всего того, что было. Для той черной дыры, в которой он барахтался последние месяцы, и за которую его тащили. За ту тишину в голове, которая наступала, когда Влад был рядом. Не из-за какого-то там дара или еще чего, а просто потому, что был.       — Было тяжело, — выдавил он наконец, уже не подбирая слов. — А сейчас... не так. Не знаю.       Он рискнул взглянуть на Влада. Тот уже не смотрел на него, уставившись куда-то в точку над кронами деревьев. Лицо было каменным, почти отрешенным, но Олег видел, как напряжена челюсть, как чуть дрожат ресницы. Писатель молчал так долго, что Олег уже начал считать секунды в такт собственному сердцу.       — Мне тоже, — вдруг прозвучало тихо, почти шепотом. — В поездках — одна работа, эта вечная беготня... как на цепи сижу. А здесь прям дышать заново научился.       Молчание повисло снова, но теперь оно было теплым — таким, в котором можно утонуть. Олег зажмурился, втянув носом прохладный воздух. Призраки не лезли в голову, мысли о Саше не кололи под ребра. Впервые за... он даже не помнил, когда в последний раз его башка была настолько пустой и тихой. И это не пугало. Было странно, но не страшно.       И тогда он почувствовал легкое, едва заметное касание. Влад положил свою руку поверх его, лежавшей на коленях. Олег замер. Простое, дружеское касание, но от него по всему телу — от плеч до кончиков пальцев на ногах — разлилась волна тепла. Настоящего, живого, такого, что аж кости ломило. Оно прожигало последние остатки льда где-то под самой кожей.       Олег не отдернул ладонь. Тупо сидел, уставившись на их руки — свою, в краске и застарелых мозолях, и его, такую же обычную, шершавую. И все его страхи, все подозрения в этот миг показались смешными, надуманными — просто плодом больного, запертого в одиночестве воображения. Ебучая паранойя.       Он медленно, боясь спугнуть, повернул ладонь и сжал пальцы Влада. Легко, всего на секунду.       — Спасибо, — снова прошептал он, и голос сорвался.       Влад не ответил, только чуть сильнее, почти рефлекторно, сжал его пальцы в ответ, и в этом жесте было все. Понимание, принятие, какая-то чертова дружба.       Когда стемнело и Влад ушел, Олег еще долго сидел на крыльце. Внутри было... странно. Не пусто, а как будто он наконец-то выдохнул после долгой задержки. Легкая, пьянящая усталость разлилась по телу и он запрокинул голову. Звезды висели так близко, что кажется до них можно дотронуться, и от этого по коже побежали мурашки.       Они были ясными. Такими ясными.