На нашей стороне

Сколько божьей росы в этой речке холерной? Сколько трусости песьей в верности песьей? Что это за весы? — Обе чаши безмерны Моя жизнь поломалась, и не сделать ниче с ней...

      Наутро Олег проснулся и несколько минут просто лежал, тупо уставившись в потолок. В голове было пусто и тихо, никакого шепота, никакого навязчивого гула за ушами. Даже в углах комнаты — там, где обычно клубилась та самая неестественная тьма, что преследовала его последние недели — было просто пусто. И солнечный свет, который пробивался сквозь запыленное окно, наконец был просто светом. Словно кто-то взял и перезагрузил весь его мир, выдернув шнур из розетки и воткнув обратно.       Олег вышел во двор, потянулся до хруста в позвонках и тут же увидел Влада. Тот был уже на ногах — подметал тропинку к церкви такими размеренными, занудными движениями, будто это и было главным делом всего предстоящего дня. Увидев Олега, он просто кивнул — без привычной ухмылки, без ернического «выспались, батюшка?». Но даже в этом кивке было что-то такое понимающее, словно та незримая нить, которая вечно то тянула, то затягивалась на его шее, наконец просто перестала быть проблемой — она просто была.       Целый день они проработали в тишине: Олег чинил разваливающийся забор, Влад таскал доски, изредка бросая через плечо короткие замечания вроде «держи» или «подвинься». А к вечеру, когда солнце уже клонилось к крышам, окрашивая все в тусклое золото, Влад остановился, вытер испачканные землей ладони о брюки, сделал глубокий вдох, и поднял взгляд на церковь.       — Знаешь, Олег, — Влад произнес это без лишней торжественности, и имя звучало теперь по-домашнему, почти по-свойски. — Вот ты мне все показывал — иконы, утварь, даже подсвечники эти старые. А в алтарь так ни разу и не позвал.       Олег замер, чувствуя, как молоток в руке внезапно стал невыносимо тяжелым.       Алтарь.       Святая святых. Место, куда он сам заходил с затаенным дыханием, почти крадучись. Пустить туда Влада — это уже не безумие, это натуральный пиздец, точка невозврата, после которой назад дороги нет. Только обрыв, в который он летел уже несколько лет подряд, и сегодня, кажется, достиг дна.       — Это... не положено.       — Я понимаю, — Влад кивнул, и это «понимаю» прозвучало на удивление мягко, почти ласково, отчего внутри все сжалось еще сильнее. — Просто для книги... Чтобы уж понять до конца. Ты же сам говорил, что именно там все и чувствуешь. Ну, спокойствие, или что там у тебя вместо него.       Его голос звучал спокойно, почти нейтрально, но Олег слышал — нет, чувствовал кожей — какой-то подтекст. Речь была даже не про иконы, не про пыльную утварь на полках, Влад норовил залезть туда, куда Олег не пускал даже Сашу. Туда, где он оставался наедине с собой. Или не с собой.       Олег смотрел на него, боясь сделать лишний вдох. Смотрел и не мог понять, как так вышло, что за каких-то несколько дней этот человек стал ближе, чем все остальные за всю его жизнь. Ближе, чем можно, чем вообще положено, чем сам Олег когда-либо позволял кому-либо быть. Смотрел на человека, который выдернул его из той вонючей ямы, куда он свалился, даже не успев крикнуть. Как тут отказать? Как можно сказать «нет», когда впервые за долгие-долгие годы кто-то тянет к тебе руку, не боясь, что его затянет в эту грязь следом?       И он вспомнил их вчерашний разговор, тепло чужой ладони на своем запястье, такая хрупкая, но живая ниточка, которая вдруг не жглась, а согревала.       — Ладно, — выдохнул Олег наконец, и это прозвучало тише, чем он планировал. Словно он сдался не Владу, а кому-то внутри себя. — После службы. Когда никого не будет.       Он ждал улыбки, какого-нибудь дурацкого «спасибо», на которое можно было бы отшутиться, но Влад только резко один раз кивнул.       — Хорошо.       Вечерняя служба прошла в каком-то вакууме. Олег шевелил губами, произносил заученные тексты, а в голове крутилось только одно: нарушу-нарушу-нарушу-предам-упаду-сгорю. Нарушит правило, клятву, обет. Наплевать на обет, хрен бы с ним, но вот это доверие — оно разве не вера? Настоящая, не из книжек, не из этих пыльных фолиантов, которые он заучил до дыр. То, что выросло между ними — разве это не важнее?       Когда последняя прихожанка, шаркая подошвами, вышла за дверь, и в церкви остались только они и тихий треск огарков, Олег с глухим стуком задвинул засовы. Воздух стоял густой, сладковатый от ладана и воска — дышать стало тяжело и грудь сдавило той самой тяжестью, что приходит перед исповедью.       Или перед падением.       Олег подошел к Царским Вратам — рука дрогнула в самый последний момент, когда пальцы уже сомкнулись на холодной ручке. Где-то в самой глубине, под ребрами, противно щелкнуло так, будто отказал последний тормоз.       — Только на секунду, — бросил он себе под нос, даже не глядя на Влада, будто оправдываясь перед кем-то невидимым, и толкнул дверь.       Дверь поддалась неестественно легко — будто ее изнутри уже тянули на себя в ожидании их прихода. Она распахнулась не как врата, а как вход куда-то в другое измерение. Алтарь тонул в полумраке, лишь одна лампада металась трепетными, почти живыми бликами по престолу, выхватывая из тьмы золоченые края, иконы смотрели пустыми глазами сквозь них. Звенящая тишина вмиг задавила тот самый внутренний гул — тот назойливый хор, что не замолкал в его голове с самого детства. И на секунду стало так тихо, что аж в ушах зазвенело.       — Вот он, — Олег пропустил Влада вперед, сам оставаясь в проеме, будто боялся пересечь черту.       Влад застыл на пороге, как будто в невидимое стекло врезался. Его плечи напряглись сразу и Олег почувствовал этот спазм даже через комнату, словно его собственные мышцы передернуло судорогой. Дыхание Влада стало единственным звуком в этой звенящей пустоте — рваное, хриплое, как будто он задыхался. Хотя воздуха здесь... блять, а воздуха тут и правда не было.       — Да, — выдохнул наконец Влад, — Давит здесь, конечно. Конкретно так давит. Воздух как спрессовали. Как...       Олег не отрывал от него взгляда, впиваясь пальцами в шершавый косяк до побелевших суставов. В голове на секунду все поплыло, загудело в висках, будто кто-то внутри на максимум выкрутил старый приемник, ловящий один сплошной шум. Он говорил не как случайный зевака, а так, словно кожей чувствовал то самое, чего здесь быть не должно — и чего Олег так отчаянно пытался не замечать все эти месяцы.       Влад шагнул к престолу осторожно, почти крадучись, будто боялся раздавить хрупкую тишину, которая и так уже трещала по швам.       — И здесь, значит, ты молишься, чтоб крышу не сорвало? — бросил через плечо, так и не обернувшись.       От этого ровного тона внутри у Олега что-то екнуло, и он, нелепо качнувшись всем телом, врезался плечом в косяк, судорожно выдыхая уже знакомый привкус железа на языке.       — Тишина-то какая, а, — прошептал Влад. — Как в гробу.       Когда он все-таки обернулся, в колеблющемся свете лампады его лицо показалось Олегу до ужаса чужим. Искаженным не злобой, а какой-то тоской, что проедает изнутри и сводит желудок.       — И что, помогает? — Голос Влада не повысился ни на полтона. — Тишина? Эти стены? Или она просто громче становится, когда ты один?       Олег дернулся назад, ударившись о холодную каменную кладку. Сердце забилось где-то в самой глотке, вышибая воздух одним рваным вздохом.       Ловушка.       Сука, самая настоящая ловушка, в которую он сам — добровольно, по собственной дурости — затащил того, кто сейчас смотрел на него глазами, в которых не осталось ничего. Ни злости, ни боли, только пустота и леденящий душу голод.       — Выйди, — хрипло выдавил Олег, почти не узнавая собственный голос. — Выйди, Влад.       Дышать не получалось. В груди все сжалось, а в висках загудело так, что остальной мир будто вырубили — остался только этот звук, этот ужасный звон, от которого скулы сводило. В полутьме Влад казался вытянутым, неестественным — словно его тянуло куда-то вверх, к потолку, а может, и выше. Тени плясали у него на лице, ломая знакомые черты, стирая того Влада, с которым он вчера сидел на кухне, пил этот вонючий травяной чай и хохотал над какой-то дурацкой шуткой.       — Успение, — голос прозвучал глухо, и Олега передернуло от этого звука. — Богородица-то уснула. А он... душу ждет.       Влад медленно перевел на него эти свои темные глаза — в полутьме зрачки расплылись, стали пустыми, как два провала в черный-черный омут.       — Думал когда-нибудь, что значит отдать душу? Не так, чтобы написать бумажку... а так, чтобы ее взяли. Чтобы она больше не твоя была. Довериться так... до конца. Полностью.       Олег дернулся так резко, что спиной врезался в ручку двери — больно, твою мать. Ужас сковал все тело, сводя мышцы, в висках заколотило, как будто кто-то изнутри по черепу лупил кувалдой.       Он говорил о душах.       Так, как не говорил никто — даже Саша в свои самые ебнутые моменты.       — Заткнись! — вырвалось прежде, чем он успел подумать. — Выйди. Нахрен, выйди отсюда. Сейчас же.       Влад шагнул к самому краю жертвенника. Длинные пальцы нежно провели по пыльной ткани, прикосновение было настолько интимным, что Олега мелко затрясло.       — Не психуй, — сказал он, и голос внезапно стал мягким, теплым, каким-то домашним. — Я же не прикасаюсь к ним... я просто чувствую. Ткань, шерсть, пыль... Все такое настоящее.       Он обернулся и снова стал прежним, тем самым Владом, которого Олег видел каждый день. Только в уголке рта застыла неубранная складка — след той, другой, улыбки.       — Олег, успокойся, — Влад вздохнул, будто устал от этой истерики. — Чего ты как трясешься? Я же просто впечатлился. Слова, образы — сам понимаешь. Прости, если перегнул палку со своим... творческим процессом.       Олег стоял, вжавшись в дверь, и не мог надышаться. Его мелко трясло, как с бодуна или перед панической атакой, а этот... а Влад смотрел на него так искренне, так натурально, что Олега чуть не вывернуло наизнанку.       — Ты... ты это... — Олег попытался выдавить из себя хоть что-то членораздельное, но слова застряли где-то в районе солнечного сплетения.       — Что? — Влад мягко, почти небрежно пожал плечами. — Это же просто слова, метафора... Забыл, что с писателем связался? Прости, если перегнул. Не подумал, правда.       Он потянулся рукой — прикоснуться, успокоить, забрать эту истерику — но Олег дернулся назад, как от удара током, а не от простого касания. Ладонь Влада застыла в воздухе, пальцы сжались сами по себе, и он медленно — слишком медленно — опустил руку. На лице не было никакой наигранности, только реальная боль, будто ему самому засунули кулак под ребра и вывернули все нутро наизнанку.       — Я понял, — тихо сказал он, уже отворачиваясь. — Черту перешел. Прости.       Влад развернулся и вышел из алтаря, даже не взглянув вверх. Олег застыл, слушая, как его шаги глухо отдаются по каменному полу, а потом мелко вздрогнул от резкого хлопка двери.       Олег смотрел на то место, где только что стоял Влад, и его голова разрывалось на части. Одна часть — истеричная, животная — орала, что он видел Истинное Лицо, слышал самый что ни на есть настоящий Голос. Не призрак, не бред — Голос. Другая, уставшая до скрежета в зубах, рациональная, шептала: «Ты просто ебнулся от одиночества, Олег. Накрутил себя из-за пары неправильно брошенных слов. Сам его сюда притащил, сам все нарушил, а теперь выдумываешь чертей, как последний идиот. Классика, блять».       Он почти рухнул на колени перед престолом, уронив голову на сложенные ладони. Пальцы впились в волосы, дергали так, что кожа на лбу натянулась. Он пытался нащупать хоть какую-то молитву в этой каше мыслей, выловить знакомые слова, но изнутри, из самой глотки, выползал и давил тот самый вопрос, заданный чужим голосом, который он слышал минуту назад:       «Думал когда-нибудь, что значит отдать душу?»       И тихий, ядовитый шепот где-то под ребрами:       «А разве ты уже не отдал?»       Олег не знал, сколько провел так — может, минуты, может, час. Когда он поднялся, в церкви было холодно и невыносимо пусто. Он вышел, запер дверь, и поплелся к дому.       В окне флигеля мутным, желтоватым прямоугольником горел свет, Олег остановился и вцепился взглядом в это пятно.       Там был человек.       Тот самый, который рубил дрова, слушал его бредовые истории, чьи прикосновения жгли, ошпаривая изнутри. И от этой простой мысли стало настолько плохо, что Олег чуть не задохнулся. А следом — накатило тепло, разлилось под кожей, и он едва не заскулил вслух, закусывая губу до крови.       В доме усидеть не получалось совсем, он метался из угла в угол, точно зверь в тесной клетке, чувствуя себя последним мудаком, подонком и еще кем-то на букву «у», что даже формулировать в голове было страшно. Голоса, до этого тихо шептавшие где-то на задворках сознания, вдруг заверещали вразнобой, перекрывая друг друга:       «Иди. Сейчас же. Пока не струсил, тряпка».       «Он тебя ненавидит. Посмотрит, как на говно, и вышвырнет».       «Иди-иди-иди».       Нужно извиниться. Объяснить. Хотя бы попытаться вытащить из себя это «прости». Сейчас, пока не передумал, пока эта хрупкая, дурацкая решимость не разбилась вдребезги.       Олег выскочил на крыльцо, даже не натянув куртку. Холод ударил по телу, но внутри горело так, будто он проглотил угли. Он почти побежал к флигелю, спотыкаясь о невидимые кочки. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать, отдаваясь тупой болью в висках. Он постучал сначала робко, одним костяшком — звук получился жалкий, ничтожный. Потом громче, отчаяннее, когда тишина из-за двери стала давить своей тяжестью.       — Открыто, — донеслось изнутри.       Олег вошел и притворил за собой дверь. Влад сидел за столом, перед ним лежал тот самый новый блокнот. Он не писал, просто сидел, вцепившись взглядом в одну точку на столешнице, а пальцы его были сжаты так, что суставы побелели.       Шаг. Еще шаг. Пол шага. Олег замер, не зная, куда деть руки, куда деть себя. Влад медленно поднял на него глаза.       И в них не было ничего.       Ни привычной едкой колкости, ни этой его ядовитой насмешки. Даже немого укора, на который Олег уже мысленно настраивался — хрен там. Только пустота и усталость, въевшаяся так глубоко, что, казалось, потушила свет в этих черных глазах.       И от этой пустоты Олегу стало в тысячу раз хуже, чем от любой ненависти.       — Влад, я... — начал Олег, запинаясь. — Прости. Я вел себя как идиот.       Влад слабо улыбнулся.       — Да забей. Сам лез, куда не звали. Понимаю, это для тебя святое, а я границу перешел.       — Нет, это я... — Олег плюхнулся на табурет у двери, почувствовав, как лицо начинает гореть, будто его ударили по щеке, будто он снова тот самый мелкий пацан, пойманный на вранье с несданной домашкой. — У меня бывают такие... заскоки. Даже паранойя, скорее. Мне просто кажется... — он запнулся, пытаясь выдавить из себя хоть что-то связное, но слова «что ты дьявол» так и застряли где-то поперек горла, потому что даже в его голове это звучало бредово.       — Что за обычным скрывается пиздец? — тихо подсказал Влад. — Бывает. У меня тоже.       Олег выдохнул так резко, что в глазах потемнело. Его поняли. Не послали, не подняли на смех, не назвали шизофреником. Просто... поняли. И от этого внутри что-то екнуло — то ли облегчение, то ли новая волна стыда.       — Да, — прошептал он, опуская голову. — Именно так.       Влад захлопнул блокнот, небрежно отшвырнув его к стене, словно это просто хлам.       — Знаешь, я эту книгу пишу не для гонорара или чтобы время убить, — он криво усмехнулся. — Вот бывает у тебя такое: смотришь на человека, а видишь не его... а всю ту мерзость, что он в себе прячет? Все эти страхи, грязь, ужасные тайны... Может, это уже профдеформация, да только жить с этим... с ума сойти можно. Вот и брожу, ищу тех, кто поймет. Или кто почувствует.       Олег слушал, и его сердце сжималось от того, как все было знакомо. Это же его собственные мысли, его страх — только озвученный чужим голосом, вытащенный на свет. Словно кто-то залез в его черепную коробку и вытряхнул содержимое на всеобщее обозрение.       — А я думал, я один такой.       — Все мы одни, пока не оказываемся рядом с тем, кто чувствует то же самое. — Влад поднялся, подошел так близко, что Олег почувствовал тепло его тела, и положил ладонь ему на плечо. — Мы же с тобой одинаковые, Олег. Поэтому вместе, может, будет не так херово.       Олег закрыл глаза и позволил чужому, но такому нужному теплу растечься по телу. Оно медленно пробиралось сквозь мерзлые слои страха, сомнений, этой вечной, скребущей изнутри пустоты.       Влад был прав.       Все эти подозрения, все эти безумные догадки — просто плод его больного воображения. Просто голоса, которые он сам же и придумал, чтобы было не так тихо.       Он поднял руку, накрыл ладонью руку Влада на своем плече и сжал крепче, чем планировал, словно боялся, что ее уберут.       — Да, — выдохнул он, и в этом слове была капитуляция. Полная. — Вместе.       «Вместе».       Слово повисло в воздухе, и Олег даже на секунду в него поверил, повелся, как дурак. Ладонь Влада все еще жгла плечо сквозь ткань рясы, как бы вдавливая в кожу метку, щит, или эту ебучую иллюзию защиты. От всего: от страха, который скребся внутри, от безумия, от голосов, шепчущих по ночам свое «прими-прими-прими».       Олег поднял глаза, и поймал темный, как бездонный колодец взгляд, в который просто хочется свалиться и забыться. И в этот самый миг, ровно за спиной Влада, воздух в углу флигеля дрогнул, сгустился и вытянулся в узкую фигуру.       Старик Геннадий. Рыбак.       Тот самый, которого выловили у острова три дня назад. Мокрый насквозь, облепленный тиной, он стоял, беззвучно шевеля губами, пытаясь что-то выдохнуть или вымолвить. С него капала темная вода, расплываясь на полу маслянистыми пятнами. Его руки, прозрачные до синевы, заламывались в немой мольбе, просили о том, чего уже нельзя было дать.       «Скажи ей... скажи Марфе... про сундук... на чердаке...» — проскреблось в сознании Олега.       Он вздрогнул так сильно, что аж зубы клацнули. Глаза распахнулись сами — шире, чем надо, шире, чем вообще возможно. Олег попытался отвести взгляд, зажмуриться, вырваться, но было поздно. Он уже видел, уже слышал. Уже чувствовал на своей коже эту холодную влагу.       — Олег? — тревожный голос Влада прозвучал прямо над ухом. — Все нормально? Тебя аж трясет.       Олег замотал головой, пытаясь стряхнуть видение, как собака после грязной лужи.       — Ничего. Просто... голова.       Снова украдкой, краем глаза кинул взгляд в угол — ничего не изменилось, Геннадий все так же стоял на месте, даже не шелохнется. Взгляд Влада полз по его лицу, и вместо привычного любопытства на нем медленно проступила настороженность.       — Что там? — Влад резко развернулся к пустоте. — Ты что-то видишь?       Он смотрел прямо сквозь Геннадия, в его реальности там не было ничего. Ни-че-го. Только пыль, пустота и этот противный холод, который Олег чувствовал кожей, костями, всем нутром.       И тут Олега накрыло — волной, лавиной, пиздецом каким-то.       Он был один.       Всегда один в этом долбаном кошмаре. Никакое человеческое тепло, никакие руки, никакие «Влады» не пробивали эту стену. Влад мог стоять в сантиметре, мог касаться, мог даже пытаться лезть в душу — но в этот ад, в личный ад Олега, ему дороги не было. И никогда не будет.       — Ничего, — буркнул Олег, с силой отрывая взгляд, чувствуя, как по спине ползут мурашки. — Устал просто. Пойду, наверное.       Он поднялся, движения снова стали резкими, как будто кто-то внутри дернул за ниточки. Все это дурацкое спокойствие рассыпалось в пыль, стоило одному из его видений сунуть свою морду в их общее пространство.       Влад даже не попытался удержать. Просто проводил взглядом, полным той самой тревоги, которая сейчас резала Олега больнее ножа. Физическую боль терпеть он умел, а вот это вот... это было невыносимо.       — Ладно. Отдохни. Если что... я тут.       Олег кивнул, не оборачиваясь — боялся, что если посмотрит в эти черные глаза сейчас, просто свалится на пол и заорет — и вывалился на улицу. Холодный воздух сразу обдал легкие, и он на секунду захлебнулся, пытаясь вдохнуть. Шел, и спиной чувствовал не только взгляд Влада из окна, но и присутствие там, в углу флигеля. Призрак последовал за ним, прошел сквозь стену, и теперь плыл в нескольких шагах, беззвучно шепча свое ненавистное послание.       Один. Всегда один.       С одной стороны — единственный человек, предложивший ему что-то похожее на тепло, на это ебучее, разрывающее изнутри подобие дома. С другой — неумолимая реальность его дара, его проклятья, превращавшая любую попытку согреться в полный, окончательный и бесповоротный пиздец.       Олег побрел к раковине, шаря рукой по стене, пока пальцы не наткнулись на холодную эмаль. Щелкнул краном, плеснул в лицо ледяной воды — передернуло так, что скулы свело. Вдохнул рвано, сквозь стиснутые зубы, и поднял взгляд. В замызганном зеркале на него смотрело чужое лицо. Бледное, с тенями под глазами, такими густыми, как сажей нарисованные. Но это было не самое страшное, потому что за спиной, в глубине отражения комнаты, стоял мокрый, молчаливый старик, и смотрел прямо в затылок Олегу, ожидая, когда тот обернется.       «Вместе», — с горькой иронией подумал Олег.       Вместе с призраками. Все остальное — пиздеж, на который он так глупо, так отчаянно велся.

***

      Этой ночью Олег так и не сомкнул глаз. До самого утра его колбасило в какой-то прерывистой дремоте, где каждый скрип половиц заставлял вздрагивать, а сердце подскакивать к самому горлу. Вырубиться не получалось, мозг как будто кто-то насильно держал включенным, перемалывая одно и то же. Призрак Геннадия в дом не заходил, но Олег чувствовал его. Прямо за стеной, на церковном дворе — тот просто стоял и смотрел.       К утру его окончательно вымотало. Олег выполз из дома на рассвете, едва волоча ноги. Цель была одна, простая и надежная, как швейцарские часы: просто сделать то, чего боялся больше всего, а именно передать послание. И сделать это нужно было даже не для Марфы, а для себя. Чтобы эти ебучие голоса в черепушке наконец заткнулись, чтобы от него отстали, чтобы эта тягучая вина перестала разъедать все внутри.       Марфа жила на другом конце села — в домике покосившемся, но чистеньком, с резными наличниками, которые давно просили покраски. Олег шел, не чувствуя ног, и только когда его кулак сам по себе постучал в дверь, он вздрогнул от звука. Дверь открылась не сразу, сначала щелкнул засов, и потом на пороге возникла она — худая, ссутулившаяся, с глазами, красными не от бессонницы, а от слез, жена Геннадия. Такими глазами не смотрят — ими просто прожигают душу насквозь.       — Батюшка? — голос дрогнул, надломился где-то посередине. — Что-то... случилось?       Олег стоял на пороге, чувствуя себя последним ублюдком. Конченым. Сукой, которая пришла сюда, чтобы расковырять едва затянувшуюся рану.       — Марфа Петровна... — он запнулся, подбирая слова. — Мне приснился Геннадий Иванович.       Женщина замерла, вцепившись в косяк так, что побелели костяшки, а из-под ногтей проступила синева.       — Во сне он просил передать. Про сундук на чердаке. Сказал — вы поймете.       Олег выпалил это скороговоркой, глядя куда-то мимо ее плеча, в темную щель прихожей. Ждал, что она отшатнется, назовет безумным, плюнет в лицо, что в ее глазах вспыхнет тот самый страх, который он сейчас сам чувствовал, но Марфа только сдавленно ахнула, и из ее глаз хлынули слезы облегчения.       — Сундук... Батюшка... — ее пальцы вцепились в его рукав, будто она тонула, а он был ее последней соломинкой. Она потащила его в дом, бормоча сквозь слезы, — Я ведь забыла! Отец, царство ему небесное... там дедовы бумаги лежат... Спасибо, родной, спасибо! Он и там обо мне печется...       Олег застыл посреди горницы как вкопанный, потому что внутри разлилась та самая легкость, с которой любая ложь — или правда, оказавшаяся горече лжи — вползает в чужую жизнь, обмазывается медом и приносит покой. Не ей, а ему. И в этом был самый пиздец, потому что он стал проводником. Тем самым, кем клялся не быть никогда. И хуже всего было то, что внутри ничто даже не дрогнуло.       Он что-то пробормотал — бессвязное, вроде «не за что» или «здоровья вам» — уже не помнил, потом развернулся и почти выбежал из избы, оставив Марфу в ее радостных, суетливых хлопотах. На улице глотнул холодного воздуха, пытаясь отдышаться — не помогло.       А возвращаясь, увидел Влада. Тот сидел на крыльце его дома, на том самом месте, где они сидели вчера. В длинных, тонких пальцах лениво вертел свой новый блокнот, медленно листая страницы.       — Утро доброе, — голос Влада прозвучал ровно, но взгляд был пристальным, сканирующим каждую черту лица. — Выглядишь... как смерть. Не спал?       Олег попытался проскочить мимо, отключить все нахер, сделать вид, что он — пустое место, но Влад мягко поймал его за локоть. Прикосновение обожгло кожу, как оголенный провод, и Олег вздрогнул — чисто на рефлексах.       — Видел, как ты к Марфе топал, — продолжил Влад, не отпуская. — О чем болтали?       В его голосе не было любопытства — только эта спокойная, ровная констатация. Казалось, он уже все знал, и ему было просто интересно — соврет Олег или нет. А может, и не интересно. Может, ему просто хотелось услышать, как Олег попытается выкрутиться.       — Ничего интересного, — буркнул Олег, пытаясь выдернуть руку, но Влад держал крепко, как будто Олег был просто тряпичной куклой, которую можно было перекинуть через плечо.       — Знаешь, — Влад отложил блокнот со спокойным видом, словно это было самое незначительное действие в мире, и поднялся, — я тут с одним местным говорил. Мужик рассказывал, что покойная теща является, подсказывает, где инструменты искать. — Он сделал паузу, изучая Олега. — Деревенские, говорят, к этому привыкли. Кто к бабке ходит, а кто... к кому поближе.       Олег замер — не от страха, а от этого ощущения, что его только что оголили на площади. Казалось Влад осмотривал не глазами, а чем-то другим — скальпелем или холодным лезвием, и это понимание, которое вчера еще казалось почти спасением, сегодня било прямо под ребра. Это было не сочувствие, блять, а знание. Знание охотника, который уже прицелился.       — К чему ты ведешь?       — К тому, что ты не один такой, Олег, — Влад усмехнулся — губы растянулись, а глаза остались пустыми. — Со своим даром. С этими... голосами в голове. Ты просто единственный, кто от них так бежит. А зря.       Он наклонился ближе — так, что Олег почувствовал запах его кожи, смешанный с легким дымком и чем-то металлическим. Голос стал тише, ядовитее, полз под кожу, в самые укромные уголки сознания.       — Ты же помог ей, да? Марфе. Передал то, чего знать не мог, и ей полегчало. — Влад сделал паузу, давая словам впитаться, как спирт в рану. — Разве это плохо? Разве это грех — помогать?       Олег не мог пошевелиться. Казалось, его пригвоздили к полу этим взглядом, этим знанием, которое было страшнее любой угрозы. Влад не просто понимал — он одобрял, поощрял. И от этого внутри все сжималось в холодный ком.       — Я не должен был, — прошептал Олег.       — А почему? — Влад не отступал. Дышал ему прямо в щеку, и от этого дыхания по спине поползли мурашки. — Бог не велит? Или просто струсил, как мальчишка? В тебе сила, Олег. Сила, которой у других нет. И вот это... вот это и есть самый большой грех — зарывать ее в землю. Прятать, делать вид, что ее нет.       Олег дернулся было отстраниться, но тело не слушалось. В висках застучало, зазвенело, как адский камертон — и сквозь этот оглушающий гул прорвался голос Саши, настойчивый и надрывный, как из другого мира: «Олег, это же дар, а не проклятие, пойми!»       — Заткнись, — выдохнул Олег, но в голосе осталось одна сплошная, вселенская усталость — та, что выедает все изнутри и не оставляет сил даже на злость. Бороться он больше не мог, да и не хотел.       Влад шагнул вперед и впился пальцами в Олегово плечо, будто хотел не прикоснуть, а продавить кожу до кости. Под пальцами кожа горела так, что аж зудело внутри, вот-вот вспыхнет.       — Не затыкай себя. Не при мне, ладно? — Влад поймал его взгляд и не отпускал — в этих глазах была та же бездонная пустота, что и в алтаре. — Давай поможем им — всем этим... Марфам. И поможем тебе. Хватит бежать, Олег.       Олег застыл, парализованный не прикосновением, а тем, что увидел. Смотрел в эти черные глаза и видел в них себя — сломанного, чужого, но наконец-то принятого. И часть его, та, что годами тлела в изоляции, в страхе, в этой ебаной пустоте — жаждала именно этого. Жаждала просто сдаться.       И он почти — почти — кивнул.

***

      Следующие дни прошли в каком-то хрупком, вымученном перемирии. Влад не давил, не лез с расспросами про дар — вместо этого просто торчал рядом. Только теперь его присутствие обжигало не теплом, а этим тихим ожиданием. Он смотрел на Олега пристально, без улыбки — и как бы подталкивал взглядом: делай, делай уже, я жду.       А Олег сдавал позиции с такой скоростью, что сам почти не успевал это осознать. После истории с Марфой призраки почуяли слабину — и полезли, как тараканы из щелей. Если раньше они просто маячили где-то на краю глаза, то теперь лезли прямо в голову. Тень молодой женщины, умершей в родах, теперь не просто стояла в углу — она безутешно рыдала у алтаря, обнимая пустоту, умоляя передать прощение матери, которую так и не увидела. Дух замерзшего в прошлую зиму пьяницы не просто маячил у кабака — он дежурил там, беззвучно взывая к бывшим собутыльникам, тянулся к ним обмороженными пальцами: не бросайте, ребята, одного. Не бросайте.       Олег пытался бороться. Выдирал эту нечисть из себя молитвами, которые читал до кровавых ссадин на коленях, голодал, постился, пока в глазах не плыло и не темнело, надеясь, что пустота в желудке вытеснит пустоту в голове. Но шепот мертвых стал громче его собственных мыслей — он заползал под кожу, впивался в кости, буравил череп изнутри. И однажды, увидев на улице старуху — мать той самой женщины — он сломался. Просто взял и пошел к ней, уже не в силах держать этот крик у себя внутри.       — Анна... — голос сорвался, и Олег почувствовал, как земля уходит из-под ног. — Ваша Катя просила передать, что простила. И что любит.       Старушка замерла как вкопанная — секунду, две, а потом по ее морщинистым щекам поползли слезы. И Олег, глядя на них, почувствовал не отвращение, не жалость, а гадкое такое удовлетворение. Да, точно, удовлетворение.       Ведь он прекратил это.       Эти ее ночные стоны, этот вой в его собственной голове, этот невыносимый груз вины, который он таскал годами.       Прекратил.       И свои муки — тоже прекратил. Голос в голове, тот самый, что шептал «ты должен, ты должен, ты должен», наконец стих.       Влад наблюдал за всей сценой с другого конца улицы, не двигаясь с места. Когда Олег поплелся к дому, он догнал его в два шага, легко встроившись в ритм.       — Видишь? — тихо бросил он. Никаких «я же говорил», просто — «видишь?». — Ты принес ей мир. Разве это грех?       Олег не ответил. Он смотрел прямо перед собой, но видел только слезы Анны — они были реальнее, чем все молитвы и все начитки, что он шептал в темноте, вместе взятые.       К вечеру его окончательно накрыло так, что даже думать стало больно. Олег сидел у себя дома, впившись взглядом в одну точку на столешнице, и не мог пошевелиться. Влад был рядом — просто существовал, молчал, был частью этой дурацкой мебели, и от этого тошнило еще сильнее. А потом Олег снова почувствовал — знакомое дуновение, от которого сводит под ложечкой и холодеет в груди. В углу комнаты, за шкафом, начал проступать синеватый силуэт, а губы беззвучно шептали одно и то же: «Максим... Максим...»       Олег зажмурился.       Нет. Уйди-уйди-уйди.       Но призрак не уходил. Стоял там как побитая собака, а его молчаливые мольбы впивались в сознание Олега занозами.       — Он опять здесь? — голос Влада был ровным, почти безразличным. Он не смотрел в угол — только на Олега, пытаясь поймать его взгляд, прощупать эту хрупкую грань между «нормально» и «все, пиздец».       Олег кивнул, не в силах выговорить слово.       — И че ему надо-то?       — Максима... — выдавил Олег, чувствуя, как на висках проступает холодный пот. — Участкового зовет.       — Ну так позови, — Влад произнес это так, как будто предлагал налить чаю. — Передай, чего он хочет, и он отвяжется. Легче же станет.       Олег метался взглядом между Владом и призраком — туда-сюда, как мячик на ракетке. Долго так не вышло. Не потому что решил, а потому что сил не осталось ни на что, даже на эту ебучую игру в пинг-понг взглядами. Внутри все как будто вывернули — кишки, душу, последние остатки воли — и вытряхнули в помойное ведро.       Олег поднялся, поплелся к двери и крикнул в темноту, туда, где стоял дом Максима. Ждать пришлось недолго. Через несколько минут на крыльцо поднялся хмурый и невыспавшийся участковый.       — Чего, отец Олег? — голос хриплый, без эмоций, как будто спрашивал не «что случилось», а «когда ты уже отъебешься».       Олег стоял в проеме, не в силах поднять глаза. Смотрел куда-то вниз, на свои босые ноги, на потрескавшиеся доски крыльца. Голова гудела, а где-то за спиной Влад молчал — молчал так громко, что от этой тишины хотелось снова закричать.       — Мне... приснилось, — начал он глухо, давясь словами. — Петр... который зимой замерз. Говорит, ты обещал его собаку к себе забрать, а сам не забрал.       Максим выругался сквозь зубы, но не от ужаса, а от пробирающего изумления.       — Да как же... Обещал, черт. Жена орала, чтоб не тащил в дом... — Он махнул рукой, отмахиваясь от ненужных подробностей, и взглядом уперся в Олега. Не в лицо, а сквозь него, как бы ища за спиной того самого Петра. — Спасибо, отец. Вот те на... Завтра же заберу псину.       Олег кивнул, не прощаясь, и дверь захлопнулась за его спиной с глухим щелчком. Он медленно развернулся, взгляд сам пополз в угол, туда, где еще секунду назад маячило это призрачное пятно — теперь там была только пыль и пустота. И в голове, в этой нескончаемой карусели из голосов и шепотов, вдруг стало пусто. Ни шипения, ни эха, ни единой мысли.       Влад подкрался, как всегда, бесшумно — ниндзя ебучий — и положил горячую ладонь на плечо, сползая ей вниз по руке, прожигая кожу через тонкую ткань рубашки.       — Ну вот и все. Видишь, как просто? Не надо никуда бежать, не надо доказывать. Просто... помогай. И мертвым, и живым. И себе, в первую очередь.       Олег закрыл глаза и разрешил этому теплу — от ладони Влада и от этой сладкой тишины внутри — заполнить себя до самых краев. Он перестал дергаться, перестал бороться, просто сдался с потрохами. И в этой полной, безразличной тишине, наконец, нашел то, чего искал всю свою жалкую жизнь. Не веру, нет, даже не какую-то просветленную любовь. Просто долгожданный покой.