Меч и маска. Том 1

Уже которое утро подряд Фа Дуну приходилось напрягать память, чтобы сообразить, где же он проснулся на этот раз. Выбравшись из-под одеяла, он в одних штанах и босиком вышел в святилище – тут ничего не поменялось, только фонарь погас, – а затем и к порогу храма. Остывшие за ночь камни обжигали ступни холодом, но ощущение было скорее бодрящее, чем неприятное. Вокруг стояла пронзительная тишина весеннего утра. Первые лучи солнца наполняли лес длинными полосами света, точно струнами, в вершинах деревьев щебетали птицы. На травинках повисли искрящиеся капельки росы. Глубоко вдохнув холодный ароматный воздух, Фа Дун зажмурился от удовольствия и потянулся. Поднял руки как можно выше, привстал на носочки, а потом вдруг пружинисто подпрыгнул и хлопнул ладонями по краю дверного проема. И рассмеялся своей глупой выходке. Это было не первое его утро в красивом месте и покое, но теперь наконец-то едва уловимая тяжесть духовной печати не давила на него. Обернувшись, Фа Дун помедлил и вдруг улыбнулся своей статуе. – С добрым утром. Вскоре он спустился к Соншаню. Собранные в хвост волосы были еще влажными, как и низ штанин: Фа Дун умудрился забрызгать их, пока умывался. На улицах городка уже началась жизнь. Женщины хлопотали по хозяйству, торговцы открывали лавки, мужчины спешили в поля и в лес – на работу. Похоже, пожилая торговка успела многим рассказать о необычном госте: с Фа Дуном здоровались, с улыбкой называли господином монахом, а некоторые – настоятелем Фа. Молодой генерал каждый раз смущался. Работа для него нашлась быстро: сын одного из лесорубов приболел, а очередные подводы с сосной нужно было отправлять в большой город уже скоро. Так что Фа Дуну с радостью выдали топор и вкратце объяснили особенности местного лесоповала. В целом дело было привычное. Фа Дун, сняв верхнюю одежду и оставшись в тонкой рубахе, трудился наравне со всеми и справлялся порой даже быстрее, чем опытные работники. Причина крылась, конечно, в силе небожителя, превосходившей человеческую. Лесорубов приятно удивили успехи новичка. Когда решили обедать, они не только позвали Фа Дуна сесть с ними, но и поделились едой. Съев часть, остальное он припрятал на ужин. – Скажи-ка, настоятель Фа, – вдруг с улыбкой произнес один из мужчин. – Мы слышали, ты пришел в город с саблей. Значит, хорошо обращаешься с оружием? – Разумеется, – кивнул Фа Дун. – А топором смог бы драться? Подумав, Фа Дун снова кивнул. – Не так умело, как саблей, но защититься смогу. – Тогда, не сочти уж за грубость… Может, покажешь нам свое мастерство? – лесоруб оглянулся на товарищей, ища поддержки. – Соншань – место тихое, скучное, редко удается поглядеть на что-нибудь необыкновенное. На говорившего зашикали. – Ну, будет тебе! Работай больше, чтобы не скучать! – Не обижай господина монаха, он тебе не бродячий артист! – Что плохого в том, чтобы полюбоваться воинским искусством? – возразил кто-то. – Разве это оскорбительно? Фа Дун прервал споры, поднявшись с места и взяв топор. Перекинув его из руки в руку, он пошевелил запястьем, чтобы привыкнуть к оружию. Притихшие лесорубы глазели на него. – Бросьте в меня вон ту ветку, – сказал Фа Дун и кивнул на толстую сосновую ветвь, лежавшую поодаль. – Смелее. Тот мужчина, что заговорил первым, поспешно выполнил просьбу: хорошенько размахнулся и бросил ветку на манер копья. Он привык работать руками, и силы ему было не занимать. Сидевшие ближе всего к Фа Дуну невольно вжали головы в плечи. Казалось, сейчас юношу просто собьет с ног! Лезвие свистнуло в воздухе, раздался хруст. Половинки ветви отлетели в сторону, а Фа Дун, целый и невредимый, крутанул топор в руке и вдруг метнул его вслед ветке. Снова раздался треск древесины, и одна из половин раскололась еще на две части. Топор же глубоко засел в лесной почве. Несколько мгновений стояла потрясенная тишина. Затем лесорубы разразились восхищенными криками и захлопали в ладоши, будто и правда увидели чудесное представление. Фа Дун только улыбался, когда его усадили обратно в общий круг и торжественно налили полную чашку вина. Конечно, он никогда не был артистом и не считал воинское мастерство предметом развлечения. Но отчего-то ему захотелось порадовать этих людей. А теперь он смотрел на довольные лица вокруг, и какая-то его часть, разбитая на тысячу мелких кусочков, постепенно собиралась воедино. Вечером, наконец вернувшись в город, лесорубы сказали, что денег у них мало, и заплатить Фа Дуну за работу будет трудно, зато они могут помочь вещами и едой. Мол, пусть не стесняется и скажет, что нужно. Молодой генерал, подумав, попросил дать ему какую-нибудь старую посуду. Так прошло несколько дней. Фа Дун помогал то здесь, то там – он был знаком со многими работами, которые выполняли крестьяне, а если чего-то не знал, схватывал легко. Жители Соншаня, где давно уже стало не хватать молодежи и крепких рук, были очень рады гостю и охотно платили ему добрым отношением и домашней утварью, которой было не в тягость поделиться. Храм на горе обзавелся подушками для святилища и кухни, стареньким, но настоящим столом, посудой и небольшим сундучком, где Фа Дун теперь мог хранить вещи. Появился там и еще один светильник, и кое-какие инструменты. Пару совсем старых циновок Фа Дун взял у хорошо знакомой старой торговки, которую все звали бабушкой Шу, и постелил на холодный каменный пол вместо ковров. Теперь, возвращаясь в храм вечерами, он даже чувствовал что-то, похожее на ощущение дома. Когда пришла пора отправлять сосновую древесину в соседний город, торговцы попросили Фа Дуна сопроводить их. Дорога занимала сутки, а если путешествовать ночью в компании вооруженного человека, к тому же, монаха, то можно не бояться ни грабителей, ни призраков. Конечно, куда удобнее было бы сплавлять бревна по реке, но так уж вышло, что реки поблизости не водилось. Фа Дун с готовностью согласился. Ведь именно за этим он и вернулся на землю: чтобы защищать людей. Пусть даже от мелкой нечисти или грабителей. Выдвинувшись рано утром, на следующем рассвете они приехали в большой город. Пока торговцы сбывали древесину, Фа Дун прогулялся по улицам. Поглядел на рыночные прилавки, помог вытолкать телегу, колесом застрявшую в глубокой выбоине, понаблюдал, как богач празднует рождение первенца. После обеда торговцы вручили Фа Дуну немного денег: ему полагалась часть прибыли с продажи дерева, ведь он помогал рубить лес. Подумав, молодой генерал все же снова заглянул на рынок и потратил несколько монеток с большой пользой, как он полагал. Вечером торговцы скромно, но весело отметили удачную сделку, и все устроились ночевать в одной комнате постоялого двора, обнимая сумки с подарками для семей и просто вещами, которых было не достать в Соншане. Фа Дун не стал ложиться. Он дождался, пока заснут его спутники, и тихо выскользнул на улицу. Ночью город приглушил звуки и краски, но не уснул полностью. В одном месте еще не окончилась пирушка, в другом мастерицы спешили закончить заказ в срок и негромко пели, в третьем стайка оборванцев и нищих делила дневную добычу. Тепло и мягко светились окна да редкие фонари, фыркали кони у постоялого двора, где-то звенели невидимые во мраке цикады. Отойдя немного к окраинам, Фа Дун легкой тенью взобрался на крышу большого здания, в котором все окна уже закрыли на ночь, и сел так, чтобы его не было видно с земли. Не хотелось бы объяснять случайным свидетелям, что он никакой не вор. Луна белым изящным серпом висела в небе, точно острый клинок прорезал плотную ткань и впустил луч света. Фа Дун подумал, что это сияние могло бы исходить от небесной столицы. Мысль, конечно, глупая – так, поверье для смертных. Но ведь красивое. Прикрыв глаза, Фа Дун вслушался в прерывистую, немного нескладную мелодию ночи. Когда-то ему нравился шум толпы. Теперь он любил тишину. «Генерал Тьянху, этот настырный верующий вновь обращается к тебе… Не надоел ли он небесному генералу за эти годы?» От неожиданности Фа Дун дернулся и едва не скатился с крыши. Впившись пальцами в черепицу, он пытался унять грохочущее сердце и поверить в произошедшее. Шепот раздался, казалось, совсем рядом, но молодой генерал был совершенно один, а слова не оставляли места для сомнений. Фа Дун слышал молитву. Где-то на свете был человек, что прямо сейчас, спустя триста пятьдесят лет после низвержения генерала Тьянху, молился ему. И делал это, судя по всему, далеко не в первый раз. Но как такое возможно? Кому нужен бог, который никогда не отвечает на молитвы и ни на что не способен? Который даже не слышал ни одной просьбы, потому что печать на энергетических каналах отрезала его от всего, присущего богам. Откуда же взялся этот неузнаваемый тихий голос?.. «Небесному генералу, должно быть, уже известно все, что скажет его неразумный последователь, – снова еле слышно зашелестело прямо в ушах. – Но благодарность моя слишком велика, чтобы я сумел вместить ее и в тысячу, и в десять тысяч слов. Я благодарю генерала Тьянху за его доблесть и мужество, что вели людей. Благодарю за доброту и милосердие, что трогали их сердца. Благодарю за искренние слова и бескорыстные деяния, что спасали жизни». Пластины черепицы раскрошились в пальцах Фа Дуна, руку свело от напряжения, но он не заметил. Словно завороженный, он внимал словам человека. Своего верующего. Должно быть, единственного за сотни лет. «Мне бесконечно жаль, что я никогда не был достоин тебя, небесный генерал. Но все же твой верующий благодарит тебя за свою греховную жизнь. За все хорошее, что есть во мне. Это драгоценный дар генерала Тьянху. Никогда я и не подумал бы просить о большем. Но сегодня годовщина того дня, когда я впервые осмелился обратить молитву к небесному генералу. И потому…» Шепот прервался, и больше всего на свете Фа Дун испугался, что уже не услышит его, что этот голос смолкнет и не зазвучит никогда. Но он зазвучал. «И потому я прошу: если хотя бы раз генерал Тьянху слышал этого ничтожного последователя, если слышит его сейчас – молю, пусть небесный генерал ответит. Пусть подаст хоть малейший знак. Пусть наконец разгневается на то, что я раз за разом беспокою его слух, и обрушит на меня гнев, только… Что угодно, мой генерал…» Горло Фа Дуна словно стиснуло раскаленным стальным обручем. Он попытался вдохнуть, но воздух взрезал гортань больнее любого лезвия. Вся духовная сила, что была в нем, все жалкие крохи собрались пульсирующим сгустком тепла, готовые вырваться словами: «Я здесь, я слышу, я наконец-то услышал тебя!». – Прости… Фа Дун не узнал свой голос, надломленный и жалкий. – Прости меня… Я не могу. Не могу ответить, не могу вести тебя… Я не могу. Не могу. Прости меня, прости меня, прости… Он спрятал лицо в ладонях, чувствуя, как слезы стекают по запястьям и капают на одежду, глухо шепча бесконечное «прости». Только не снова. Он не мог принять сердце, которое кто-то вверял ему и которое он снова разобьет. Нужно было умолять Владыку о новом низвержении, а не цепляться за силы небожителя ради борьбы с нечистью. Нельзя, чтобы в этом мире снова был бог, что даст надежду, а затем отнимет ее, подведет, погубит. Но раз уж он здесь, то хотя бы сделает все, чтобы уберечь этого несчастного глупца, чтобы наконец оттолкнуть и вынудить искать другое божество. Настоящее. Фа Дун просидел на крыше до утра. Шепот больше не появлялся. Ближе к полудню торговцы с пустыми повозками выдвинулись обратно в Соншань. Фа Дун был молчалив и улыбался лишь по необходимости, когда к нему обращались с вопросом или фразой. Весь день пути прошел спокойно. А ночью Фа Дун наконец ощутил, что не зря ест хлеб добрых людей из горного городка. Близость злых сущностей молодой генерал заметил еще до того, как бледные силуэты замаячили в темноте среди деревьев. Люди их не видели, но чувствовали неладное и нервничали. Забеспокоились и быки, запряженные в телеги. – Что-то нехорошее происходит… – бормотали торговцы. – Может, звери подкрадываются? – Я посмотрю, – сказал Фа Дун, положив ладонь на рукоять сабли. – Не останавливайтесь. Он отошел немного вглубь леса, не теряя из виду повозки. Призраки зашевелились, почуяв добычу, и стали окружать одинокого путника. Фа Дун прикрыл глаза и сосредоточился. Потом медленно глубоко вдохнул и вдруг стремительно выхватил оружие, описав им широкий полукруг. – Прочь! Его фигура вспыхнула божественным светом, а голос громом разнесся по лесу. Призраки с испуганными завываниями бросились врассыпную, пара-тройка наименее удачливых при этом хватались за ожоги. Фа Дун некоторое время прислушивался, чтобы убедиться, что нечисть убралась и больше не посмеет приблизиться. А потом спрятал оружие и легко догнал повозки на дороге. – Всего лишь отбившийся от стаи волк. Больной, должно быть. Я его прогнал, – успокоил торговцев Фа Дун. Люди не могли видеть свет или услышать грозный окрик, так что легко поверили ему. К утру они безо всяческих тревог добрались в Соншань. Торговцы заспешили по домам, стремясь скорее порадовать близких и отдохнуть в тепле и уюте, у родного очага. На улице остался только старший в караване, чтобы рассчитаться с монахом за сопровождение. Сошлись на маленьком мешке риса и свертке с фруктами. Вручив все это вместе с искренними благодарностями, ушел и старший каравана. Фа Дун стоял один посреди дороги и вспоминал, как храм начал казаться ему домом. Пожалуй, он все-таки ошибся. Едва Фа Дун ступил под сень леса, как ощутил чье-то присутствие. Но, прислушавшись к себе, расслабился и улыбнулся. – Выходи, мэймэй. Я тебя заметил. Из-за дерева со смехом вынырнула Шу Цимэй – внучка старой торговки. Черты лица делали ее старше, но в действительности девушке не исполнилось и семнадцати, а характер у нее был веселый и беззаботный. Сдружиться с ней оказалось легко, называть сестренкой – еще проще. – Как ты все время замечаешь меня, дагэ? Это твои суровые монашеские тренировки? – Конечно. Я могу найти тебя в лесу с завязанными глазами, – преувеличенно хвастливым тоном заявил Фа Дун. Шу Цимэй рассмеялась, не подозревая, что сказанное было правдой. – Проверим в другой раз, когда дагэ будет не таким уставшим с дороги, – она зашагала в сторону храма, и Фа Дун, не возражавший против компании, пошел рядом. – Ну, расскажи, как поездка? Как город? Все хорошо? В пути ничего не стряслось? – Город как город, разве что побольше Соншаня. Многие не спят допоздна, развлекаются или работают. А в дороге… – Фа Дун прикинул, стоит ли говорить об этом, и решился. – Ночью на обратном пути мне пришлось отгонять призраков. Шу Цимэй испуганно ойкнула и прикрыла рот ладошками. – Ужас! А что остальные? – Они не видели призраков. Я сказал всем, что к дороге подкрадывался волк, чтобы не боялись. И ты никому не говори, поняла? – Фа Дун погрозил девушке пальцем. – Это наш с тобой секрет, мэймэй. – Хорошо-хорошо, обещаю, – шепотом ответила Шу Цимэй. – А… А какие эти призраки были? И как ты их прогнал? – Почти как люди в погребальных одеждах, только без лиц и все белые, прозрачные. Будто светящийся туман. Я вдохнул силу в оружие и напугал их. Даже сражаться не пришлось. – Какой же дагэ храбрый, – вздохнула девушка и легонько оттолкнула ногой шишку, лежавшую на пути. – Я, если б увидела настоящего призрака, упала бы в обморок. Страшнее только Блуждающая часовня… – Какая еще часовня? – вскинул брови Фа Дун. – Ты не знаешь?! – удивилась Шу Цимэй и тут же просияла: вот и ее черед рассказать что-то новое. – Да эта история в наших краях самая известная! Ладно, одна из самых известных. – Я ведь проходил суровые тренировки в далеком монастыре и ничего не слышал, забыла? – усмехнулся молодой генерал. Шу Цимэй хихикнула и начала рассказ. Согласно легенде, лет триста назад юноша и девушка из богатых семей влюбились друг в друга, но не могли быть вместе, ведь родители уже выбрали для них будущую пару. Девушка плакала и говорила, что хочет быть лишь со своим возлюбленным. Юноша же, видя ее слезы, воскликнул: «Я исполню твое желание, на что бы мне ни пришлось пойти!». Им нельзя было засвидетельствовать союз перед богами ни в одном из храмов, поэтому юноша тайком выстроил за городом маленькое святилище – часовню. Они с девушкой условились, что однажды ночью придут туда, надев маски, чтобы их никто не узнал в пути, и поженятся. А дальше будь что будет. В назначенный час юноша явился к святилищу и стал ждать любимую. Но она не пришла. Он искал ее, однако так и не смог найти. Из-за маски никто даже не узнал бы ее в лицо, поэтому и помощи несчастный влюбленный не получил. От горя он покончил с собой, а дух его навсегда остался в часовне. С тех пор она появляется ночами возле дорог, и любой, кто желает невозможного, волен прийти туда и попросить демона в маске о помощи. От него каждый получает артефакт, что должен исполнить желание просящего. Но вот загвоздка: обычно все оборачивается бедой, и человек становится еще несчастнее, чем был, а то и вовсе погибает. Правда, все равно находится много тех, кто готов рискнуть. – А по другой версии, – закончив историю, добавила Шу Цимэй, – все куда проще. Этот демон никакой не несчастный жених и просто развлекается, наблюдая за страданиями людей. И образ часовни для своего логова выбрал в насмешку над богами. Как думаешь, что из этого похоже на правду? Фа Дун не знал, что ответить, и лишь пожал плечами. Демоны бывают разные. Как знать, что движет этим, если он вообще существует… Незаметно они дошли до храма. Напротив входа Шу Цимэй остановилась и попрощалась с Фа Дуном. – Может, заглянешь в гости? У меня есть немного угощения, – предложил тот. Девушка смущенно рассмеялась и замахала руками. – Нет-нет, мне неловко являться в храм без подношений и подобающих слов! Пусть я и не знаю, кому посвящено это место… К тому же, бабушка скоро меня хватится. Нужно бежать в лавку, а то еще отходит полотенцем. – Ну, раз так, не смею задерживать, – улыбнулся Фа Дун и порылся в сумке. – Только возьми вот это. Купил в городе для тебя. Он протянул Шу Цимэй янтарную подвеску на прочном тонком шнурке. Камень был небольшой и совсем не прозрачный, но девушка восхищенно ахнула, надела подвеску и крепко обняла Фа Дуна. – Какая красота, дагэ! Спасибо, спасибо, спасибо! Прошу, приходи завтра перед работой к нам: я наготовлю тебе вкуснейших шаокао! Фа Дун с улыбкой глядел вслед ее тонкому силуэту, удаляющемуся по широкой тропе в сторону городка. День незаметно прошел в хлопотах: Фа Дун решил обнести храм оградой, сделав небольшой дворик, и усердно заготавливал для этого камни и дерево. Когда стемнело, он зажег один светильник у входа, а при свете другого сел ужинать. Закончив, Фа Дун вымыл посуду и вернулся в храм, но остановился перед статуей. Пожалуй, следовало что-то с ней сделать. Изуродованное лицо он скрыл и чистоту вокруг навел, но выглядело все равно довольно жалко. Кто ж станет молиться такому истукану… «Да ты ведь и не хочешь, чтобы кто-то молился!» – одернул себя Фа Дун. От мыслей его отвлек шорох. На пороге храма раздались и замерли шаги, затем послышался тихий радостный вздох, и юношеский голос, полный трепета и счастья, произнес: – Нашел.