Мир, где я не понимаю слов

Глава № «Учеба» Каникулы с моим новым другом У Чуяном пролетели незаметно. Снова двор учебного заведения наполнился учениками, классы — новоприбывшими студентами. Мы теперь второкурсники. К привычным занятиям в расписании добавились литература и дополнительный предмет — изучение трав. В первый же день меня в галерее, ведущей к нашему классу, встретила Шуянь. — Ну что, твой защитник уехал? Кто теперь будет с тобой нянчиться? — с нескрываемой ненавистью произнесла она. Я промолчала. Что тут ещё сказать? Да, Ван Мин уехал. Но «защитник» — это ты сильно перегнула. Он лишь однажды встал на мою защиту — и то после того, как ты столкнула меня с ним в ванной. С другой стороны, я даже благодарна тебе за это: мы сблизились с наставником, и это были самые прекрасные дни в моей жизни здесь. — Всё ещё молчишь? Ну ничего, ходи и оборачивайся. Ты долго здесь не проучишься! Я сделаю всё, чтобы тебя вышвырнули отсюда, — бросила она и, развернувшись, направилась в класс. «Ох, как страшно! Меня выгонят из школы… Боюсь‑боюсь», — мысленно передразнила я её. Занозистая стерва. Язва… Но почему? Почему она так вцепилась в меня? Я веду себя спокойно, никого не трогаю, а она словно яд распыляет в воздухе — и дальше идёт. Ну и что с того? Хочешь испортить мне жизнь? Пожалуйста. Удобно издеваться над теми, кто не может ответить, правда? Я медленно шла в класс, погружённая в свои мысли. В голове то и дело всплывали слова Шуянь — резкие, ядовитые. Но я старалась не зацикливаться: впереди первый урок, а переживания лишь отнимают силы. Кабинет литературы встретил меня приглушённым светом из высоких окон и запахом старых книг. У доски стоял профессор Лян — невысокий, подтянутый мужчина с проницательными глазами и аккуратной седой бородкой. Он всегда держался с достоинством, но в его взгляде читалась теплота, будто он видел в каждом ученике не просто студента, а будущего поэта. — Доброе утро, уважаемые второкурсники! — его голос, мягкий, но уверенный, тут же собрал внимание всего класса. — Рад видеть вас после каникул. Сегодня мы начнём с малого, но важного — с основ поэзии. Он взял со стола томик стихов, бережно раскрыл его и прочёл несколько строк — мелодично, с расстановкой. Каждое слово звучало как нота в тихой мелодии. — Обратите внимание на ритм, на игру звуков, — пояснил профессор Лян, закрывая книгу. — Стих — это не просто слова на бумаге. Это дыхание, это пульс, это отражение души. Мы разберём виды рифм, размеры, приёмы. Но главное — почувствуйте, как рождается строка. Следующие полчаса пролетели незаметно: профессор объяснял, показывал примеры, задавал вопросы. Кто‑то записывал, кто‑то задумчиво смотрел в окно, пытаясь уловить ту самую «музу». — И ещё одно важное объявление, — сказал профессор Лян в конце урока, когда мы уже начали собирать тетради. — В конце семестра пройдёт конкурс на лучший стих среди второкурсников и третьекурсников. Это отличная возможность проявить себя, попробовать силы. Надеюсь, многие из вас примут участие. Я лишь махнула рукой, проговорив про себя: «Пусть те, кто лучше разбирается, и участвуют. Мне и без этого проблем хватает». Китайская рифма никак не хотела укладываться в моей голове. Я ведь только недавно начала уверенно читать и понимать речь. Какие уж тут стихи… После обеда наступил урок по изучению трав. Занятия вела госпожа Вэнь — высокая, стройная женщина преклонных лет с безупречной осанкой и сдержанной грацией. Её седые волосы были аккуратно собраны в низкий пучок, а строгие очки в тонкой оправе придавали облику дополнительную солидность. Кабинет напоминал маленькую аптеку: вдоль стен тянулись полки с пучками засушенных растений, стеклянными сосудами и деревянными коробками. Воздух пропитался терпким ароматом трав — смесью мяты, полыни и чего‑то неуловимо пряного. Госпожа Вэнь встала у доски, сложив руки перед собой, и начала урок ровным, почти монотонным голосом: — Сегодня мы изучим три ключевых растения: пустырник, зверобой и тысячелистник. Знание их свойств жизненно важно для любого целителя. Пустырник успокаивает сердце и разум, но при избытке может вызвать сонливость. Зверобой укрепляет дух и прогоняет тоску, однако его нельзя сочетать с некоторыми другими травами. Тысячелистник останавливает кровь, но требует точного дозирования. Она подошла к столу, на котором стояли три стеклянных сосуда с засушенными растениями, и взяла первый. — Кто скажет, почему пустырник называют «стражем сердца»? В классе повисла тишина. Я попыталась сосредоточиться, но монотонный голос учительницы и душный аромат трав действовали как снотворное. Глаза сами собой слипались, а мысли расплывались. «Я знаю ответ, — пронеслось в голове. — Пустырник регулирует сердцебиение, снимает тревожность, но его сила — в умеренности. Передозировка превращает лекарство в яд». Но произнести это вслух я не могла. Мой голос навсегда остался безмолвным. Госпожа Вэнь поставила сосуд на место и взяла следующий. — Зверобой. Его жёлтые цветы легко узнать. В старину говорили, что он впитывает силу солнца и отдаёт её тому, кто в ней нуждается. Но помните: даже самое доброе растение может стать опасным, если не знать его природу. Я мысленно кивнула. Как же хочется поднять руку, ответить, показать, что я слушаю и понимаю! Но вместо этого лишь сжала пальцы под партой, стараясь не задремать. — Травы — это не просто растения, — продолжила госпожа Вэнь, обводя класс строгим взглядом. — Это инструменты, требующие уважения и знаний. Ошибки здесь могут стоить жизни. Её слова прозвучали как предупреждение. Я выпрямилась, пытаясь стряхнуть сонливость. Может, урок и казался скучным, но теперь я понимала: за монотонной речью скрывалась серьёзность, которой нельзя пренебрегать. «Я буду внимательна, — пообещала я себе. — Даже если не могу говорить, я могу учиться». Выходя из кабинета, я почувствовала резкий толчок в спину — это Шуянь. Я упала на пол, а мой блокнот и карандаш, которые я теперь всегда носила с собой, разлетелись в разные стороны. — Что это? — насмешливо спросила Шуянь, обойдя меня. Она схватила карандаш и блокнот. — Это что за уродство? Ты решила шпильку себе сделать? Или кто‑то подарил? Она покрутила карандаш в пальцах. Я поднялась, отряхнулась и молча посмотрела на неё. Я не злилась — скорее ощущала глухое раздражение. Протянув руку, я твёрдо, без слов потребовала вернуть мои вещи. Но Шуянь проигнорировала мой молчаливый запрос. — Так, а это что? — Она принялась листать блокнот, явно надеясь найти что‑то компрометирующее. — Ты тут пишешь любовные записки своему наставнику? «Юная леди, вам не стоит лезть туда, куда вас не просят!» — вспыхнуло у меня в голове. Но я лишь тяжело вздохнула. Опыт подсказывал: с такими надменными особами лучше не показывать эмоций. Пусть делают что хотят — рано или поздно им это надоест. Шуянь продолжала листать страницы, но, не обнаружив ничего интересного, презрительно хмыкнула. Конечно, что она могла найти в моём блокноте? Это ведь расходный материал: листы отрывные — написала, оторвала, отдала. Бумага ценилась высоко, поэтому использованные листы замачивали и перерабатывали в новые. Блокнот получился почти бесконечным. Листы были грубоватыми, а самодельный карандаш — ещё не до конца доработанным: он мог писать, но порой рвал бумагу. Мы придумали его вместе с У Чуянем во время каникул. Он не всегда понимал мои жесты, и мне приходилось много писать, объясняясь на бумаге. Но мы часто гуляли по окраинам местного городка, а носить с собой тушь и кисти было крайне неудобно. Как попаданка, я легко придумала карандаш и блокнот — это оказалось не такой уж сложной задачей. Шуянь явно кипела от негодования — в блокноте она не нашла ничего интересного. В порыве злости она швырнула его в ближайший фонтан, туда же полетел и мой карандаш. — Бесполезные вещи! Я помогла тебе их выбросить! Скажи мне спасибо, — бросила она и, развернувшись, направилась к классу. Я обречённо вздохнула и подошла к фонтану. Закатала рукав повыше и потянулась за вещами. Надо было дождаться, пока все уйдут, — вот моя ошибка. Верные подруги Шуянь подкрались сзади, толкнули меня в воду. Я перелетела через ограждение и с громким плеском рухнула в фонтан, запутавшись в платье. Кое‑как перевернулась, чтобы сделать вдох и сесть ровно. Раздался издевательский смех Шуянь: — Ты тоже бесполезная! Может, тебе стоит задуматься о своей никчёмности? Букашке не место рядом с птицами. Она сложила руки на груди, глядя на меня с презрением. «Ох, как ты поёшь, птичка… Смотри, как бы букашка тебе поперёк горла не встала!» — мысленно ответила я. Нащупав в воде блокнот, я поняла: он уже насквозь промок и размяк. Карандаш развалился надвое, грифель пришёл в негодность. «Действительно, теперь это проще выкинуть», — с досадой подумала я. Выбравшись из воды, я ступила на сушу. Платье отяжелело, прилипая к телу. Единственным утешением было то, что это было последнее занятие на сегодня. Я направилась в свою комнату. Зайдя в комнату, я едва переступила порог — мои помощницы, Цзыюань и Мэнсинь, тут же кинулись ко мне с встревоженными лицами. — Госпожа, что случилось? — защебетали они одновременно, обещая заботу в каждом движении. Цзыюань, старшая из них, с тревогой окинула взглядом моё промокшее платье, от которого на полу уже начала образовываться небольшая лужица. Не дожидаясь ответа, она метнулась к шкафу и достала сухое одеяние — мягкий шёлковый халат небесно‑голубого цвета, вышитый серебряными облаками. Мэнсинь, тем временем, подбежала с полотенцем. Её тонкие пальцы дрожали от волнения, пока она осторожно промакивала мои мокрые волосы. Я хотела отмахнуться, уйти в себя, спрятаться от их забот все равно рассказать им я ни чего не могла, да и в принципе не хотела. Цзыюань не стала допытываться. Она молча помогла мне снять тяжёлое, прилипшее к телу платье, поддерживая за плечи, чтобы я не поскользнулась на мокром полу. Её движения были точными, выверенными — годами отточенная привычка заботиться о госпоже. Пока Мэнсинь бережно расчёсывала мои волосы, Цзыюань аккуратно надела на меня сухой халат, завязала пояс и поправила складки ткани. — Сейчас принесём вам чай с жасмином, — деловито объявила Цзыюань, уже направляясь к двери. — Он согреет и успокоит. — И немного рисовых пирожных, — добавила Мэнсинь, улыбаясь. — Они всегда поднимают настроение. Их забота, простая и искренняя, вдруг заставила меня почувствовать, что я не одна. Что даже после всего этого дня есть место теплу и человеческому участию. Я легла в кровать, пытаясь согреться. Мысли невольно вернулись к Ван Мину. С тех пор как он уехал, от него не было ни единого письма. Я сама писала ему несколько раз. В последнем послании подробно рассказала, что подружилась с Чу Янем, как он мне помог и как мы вместе придумали способ общения. Но ответа так и не последовало. Теперь меня всё сильнее тревожила мысль: что‑то случилось с Ван Мином. Иначе почему он проигнорировал моё письмо? Без него было невыносимо тоскливо. А с началом учёбы эта тоска лишь усилилась — в суете будней одиночество ощущалось ещё острее.