Мир, где я не понимаю слов

Холодный ветер ударил в лицо. Выходя снова из ворот дворца, я чувствовала облегчение — и какое‑то едва ощутимое, лёгкое послевкусие свободы. Сердце трепетало в груди от ликования: хоть внешне я и не показывала этого, внутри будто расцветали первоцветы, а душа наполнялась теплом, и ноги становились легче, будто готовы были пуститься в пляс. Такое же чувство я испытывала, когда в пятницу возвращалась домой после тяжёлой трудовой недели в офисе: словно сбрасывала с плеч невидимый груз, и мир вдруг становился ярче. Мои помощницы с того дня не проронили ни слова, не обмолвились ни единым намёком. Как только мы стали жить во дворце, они перестали болтать со мной, как раньше. Да и я порой срывалась на них, когда они пытались вразумить меня. Видимо, мне не следовало быть с ними такой грубой. Они исправно выполняли все мои поручения, но на их лицах всё чаще застывала гримаса смиренности и покорности. Опущенные головы, избегающие взгляда глаза — всё это вызывало у меня внутренний дискомфорт, будто я сама стала частью этой гнетущей атмосферы. Но стоило нам подъехать к усадьбе, как мои помощницы наконец‑то разулыбались и подняли головы. Скорее всего, энергетика дворца давила на них так же, как и на меня. Видимо, ощущать себя птицей в клетке приходилось не только мне, но и всем, кто жил там. У ворот особняка нас уже встречала матушка. На ней была утеплённая накидка из серого меха. Не успела я и шагу сделать, спускаясь на землю, как женщина кинулась ко мне в объятия и, уткнувшись в грудь, зашептала сквозь всхлипы: — Доча, доченька… Ну наконец‑то! — причитала мать, продолжая стискивать меня в объятиях и пропитывать слезами верхние одежды. У ворот уже стояли мои старшие братья — Фа Сунлин и Фа Минъюань. Сунлин работал с отцом и был его помощником. С последнего нашего визита он, казалось, стал ещё больше похож на отца: у него появились усы и борода, хотя у отца она уже почти поседела. Лицо Сунлина было искренним и добродушным — в отличие от лица отца, всегда строгого и непроницаемого. А Минъюань, младший из братьев, был тем самым генералом, который расследовал дело Ван Мина — того, кого я встретила в тот самый день на площади. В отличие от старшего брата, который улыбался и пытался уговорить матушку наконец зайти в дом, Минъюань стоял, сложив руки на груди, и смотрел на меня с немым укором. Он не отходил от ворот, не приближался ко мне — лишь пристально сверлил взглядом, будто пытаясь прочесть мои мысли. — Здравствуй, брат, — сказала я, подойдя к нему ближе и слегка склонив голову в поклоне. Он только хмыкнул. — Ты задержалась, — произнёс он. — Заходи в дом, все уже собрались. От его слов стало не по себе. Хоть он и сказал это резко, в голосе всё равно чувствовалась забота и тепло — будто он волновался, но не хотел показывать этого открыто. Он проводил меня взглядом, но больше не проронил ни слова. Я глубоко вздохнула, пытаясь унять волнение. Впереди меня ждали разговоры, объяснения, возможно — упрёки. Но сейчас, стоя между родными, я впервые за долгое время ощутила, что не одна. И это давало силы. Собравшись за большим столом, всё выглядело как раньше — как тогда, когда я вернулась с учёбы, когда проснулась и впервые попала в этот мир. Меня встречали уже не как дочь семьи Фа, а как гостью. За огромным столом сидели братья и их жёны, их дети, тётя с дядей и их дочь с мужем. Она была беременна. Муж почти не отходил от неё и заботливо, нежно что‑то спрашивал, смотря ей прямо в глаза. Дедушка и бабушка, как старшие, сидели во главе стола и дружелюбно улыбались. А вот с отцом я боялась встретиться взглядом. Стоило мне только войти, я почувствовала, как над ним разрослась грозовая туча, а его лицо сменилось злостью. Он прожигал меня взглядом, будто хотел прожечь во мне дыру, но я не осмелилась подойти ближе и что‑либо сказать. Я продолжала молчать. Да и что говорить? Отец и брат и так всё знают. Какой смысл мне что‑либо говорить? А сказать, что Ван Мин сделал мне предложение, язык не повернётся — смотря на отца, я вообще не смогу об этом заговорить. Кажется, я так не боялась императора, как собственного отца. Но, несмотря на небольшой дискомфорт, семья непринуждённо принялась за обед, бурно обсуждая и рассказывая о том, что у них произошло. Миньюань рядом с женой и дочерью буквально расцвёл: он улыбался и болтал со мной, рассказывая, какая Су, его доченька, растёт озорная девочка. Я смотрела на эту семью, и моё сердце наполнялось счастьем. У меня не было большой семьи — была только я и мама. Бабушки не стало, а других родственников у нас и не было. Но, глядя на эту семью, я завидовала Ли Минь: так было приятно находиться здесь! Не проронив ни слова, я лишь периодически кивала и улыбалась. Я чувствовала себя хорошо, но с осознанием: это не моя семья. Несмотря на всю их доброту и отзывчивость, я не из этого мира. Моя семья осталась там, в другой реальности. Но я бы хотела себе такую большую и дружную семью — вот так собираться за столом, обсуждать, что случилось, как растут дети, смеяться, рассказывать истории или просто вспоминать прошлое. Я так глубоко погрузилась в свои мысли, что не заметила, как за столом наступила тишина. Миньюань слегка толкнул меня и кивком указал на отца. Я поняла: скорее всего, отец вдруг обратился ко мне, и, судя по зловещей тишине, он был решительно настроен поговорить со мной. — Простите, отец, — машинально проговорила я и снова склонила голову, только чтобы не встретиться с ним взглядом. — Фа Ли Минь, когда ты собиралась нам сообщить о своей помолвке с Пятым принцем? — строго заговорил отец. Я ощущала его тяжёлый взгляд — он будто пригвоздил меня к полу. «Какая помолвка? Кто, блин, ему сказал?.. Ах, чёрт… Дура! Он же советник императора. Конечно, он, наверное, знает о том разговоре с императором», — пронеслось у меня в голове. — Я пока не давала согласия на помолвку, — коротко сказала я. Послышался удивлённый вздох. За столом нарушилась тишина, и люди начали перешёптываться: — Она… — Так… — Ой, ёй… — доносилось с разных сторон. — Вот как, — произнёс отец. — Ты до сих пор живёшь в поместье невест. Домой и носа не показываешь. Даже во дворце ни разу не встретилась ни со мной, ни со старшим братом. Избегала свою семью, отвергнув предложение кронпринца, продолжаешь стоять на своём! Отказываешься и показываешь свой характер! — сказал отец, хлопнув по столу так, что маленькие фарфоровые чашки со звоном подпрыгнули и, ударяясь друг о друга, затрепетали. — Вы неправильно всё поняли, отец, — сказала я, пытаясь быстро сформулировать точный ответ. Но слова вдруг разбежались, и фразы никак не могли сложиться. «Капец… Стоило выучить язык, стоило подготовиться, а в такой ответственный момент я даже не знаю, что сказать!» — пронеслось у меня в мыслях. Отец пристально смотрел на меня, ожидая ответа. В его взгляде читалось не только недовольство, но и что‑то ещё — разочарование? Боль? Я не могла понять — А как мне понимать? Поясни, — продолжал давить отец. Я ощущала, как воздух в зале стал ещё тяжелее, будто давил на плечи. Все вокруг замерли, и даже те, кто сидел рядом со мной, казалось, перестали дышать. — Прежде чем соглашаться на предложение Ван Мина, — произнесла я вслух его имя, и в комнате стало так тихо, что казалось люди перестали дышать — я хотела просить вашего благословения и разрешения. Без этого я не посмею принять его предложение. Я сделала паузу, чувствуя, как ладони становятся влажными. — А что касается того, что я не приходила… По правилам дворца я не имела права видеться с членами семьи, пока император не даст мне на это разрешения. Прошу простить меня за это. «Фух, блин, выкрутилась», — мысленно выдохнула я, но сердце стучало так быстро и часто, словно у зайчика — казалось, вот‑вот выпрыгнет из груди. Стараясь успокоиться, я начала нервно теребить край платья. «Что же он мне ответит? Неужели ещё сильнее рассердится?» Отец громко фыркнул, так и не ответив на мои оправдания. Его взгляд, тяжёлый и колючий, будто пригвоздил меня к месту. — Дорогой, — вдруг заговорила мать, её голос прозвучал мягко, но твёрдо, — ведь Минь‑эр всё же изначально была с ним помолвлена. Возможно, это судьба. Колючий и обжигающий взгляд отца наконец отпустил меня и, видимо, перекинулся на мать. Она склонила голову, не в силах сказать больше ни слова. — Отец, — вдруг подал голос старший брат Сунлин. Он всегда был сдержанным, но сейчас его голос звучал уверенно. — Ван Мин всегда хорошо относился к Минь и к нашей семье — с уважением. Думаю, что он достойный человек. Тут уже фыркнул Миньюань, скрестив руки на груди и откинувшись на спинку стула. — Тебе есть что сказать? — строго спросил отец, переводя взгляд на него. Судя по всему, всё праздничное настроение брата улетучилось куда‑то. Он выпрямился, сжал губы, но ответил спокойно: — Хотелось бы сказать, отец, — начал он. Его голос был твёрд и уверен. — Но вы и сами всё знаете. — Ты же сейчас с ним работаешь. Что скажешь? — настаивал отец. — Мы договорились не обсуждать работу за столом! — отрезал дядюшка, и его голос прозвучал резко. Все остальные закивали в одобрительном кивке, словно ждали этого напоминания. — Погоди, брат, — голос отца смягчился, но всё ещё оставался грубоватым. — Сейчас мы говорим не о работе. Ли Минь просит у нас одобрения. Мы же должны знать, что за человек её избранник. А Миньюань уже несколько дней с утра до вечера находится с этим человеком — пусть скажет, какой он. Ведь слухи мы все слышали. Но хотелось бы узнать из первых уст. В зале повисла напряжённая тишина. Все взгляды устремились на Миньюаня. Он медленно поднял голову, встретился взглядом с отцом и, помедлив, произнёс: — Моё мнение не особо важно, я предвзят, — честно сказал он. — Но настойчивости, скрупулёзности и ответственности к своему делу ему не занимать. Он произнёс это тоном обиженного ребёнка, которого обогнали и обыграли. Скорее всего, Ван Мин в чём‑то его превзошёл — потому брат и был так недоволен. — Да что тут обсуждать! Пусть уже выходит замуж! — вдруг заволновался дедушка. — Сколько можно тянуть? Пока она будет медлить, так и останется старой девой! Принц — не принц, она уже и не живёт здесь! Хоть наложницей бы стала! А с её скверным характером её вообще никто не возьмёт! Бабушка резко одёрнула деда и строго посмотрела на него. — Да что я такого сказал?! — возмущался седовласый мужчина с искренним непониманием. «Дед в корень зрит. Теперь он мой любимый персонаж! Всё время за столом он не проронил ни слова, сидел, ворон считал, а тут разворчался», — меня это искренне улыбнуло. Видимо, все старые люди такие прямолинейные. Наконец я встретилась взглядом с отцом. Судя по всему, он ждал этого момента. Его лицо, исполненное суровостью и решительностью, без тени мягкости и сострадания, пронизывало меня взглядом насквозь. — Что ж, — ответил он, тяжело вздохнув. — Я даю тебе своё благословение. Он медленно поднял чашку и поднёс её к губам, не отрывая от меня взгляда. «А? Серьёзно?» — пронеслось в мыслях. Я замерла, пытаясь осознать сказанное. В груди всколыхнулись противоречивые чувства: облегчение, удивление, даже какой‑то страх перед грядущим. На мгновение в комнате повисла тишина. Все взгляды устремились на меня — кто‑то с любопытством, кто‑то с осуждением, а кто‑то, как бабушка, с едва заметной поддержкой. Дед, заметив моё замешательство, хмыкнул и добавил: — Ну вот, наконец‑то дело сдвинулось! Теперь главное — не передумай, а то в империи принцев больше нет. Бабушка бросила на него предостерегающий взгляд, но в её глазах мелькнула улыбка. Отец сделал глоток чая, поставил чашку и слегка кивнул, словно подтверждая свои слова. — Решение принято, — твёрдо произнёс он. — Пусть будет так. Я глубоко вдохнула, пытаясь унять дрожь в руках. Всё произошло так быстро, но в то же время будто неизбежно. Теперь пути назад не было. … — Матушка… Как так? Почему вы не против? Я думала, отец будет ругаться, будет зол на меня. Но он, наоборот, рад и воодушевлён. — Мысли твоего отца не понятны даже мне, — сказала женщина. — Неужели ты бы хотела, чтобы мы были против? «Да куда мне деваться? С кем я могу ещё посоветоваться, как не с собственной матерью? Ну, не совсем моей… Я её видела от силы раз десять за всю эту жизнь здесь. Но больше совета у меня не у кого просить», — пронеслось в голове у Фа Ли Миньэр. — Матушка, я не знаю этого человека! Он странный. — Рассудок пятого принца помутнился?! — с ужасом воскликнула мать. И я поняла, что использовала не то слово. "Что-то в последнее время с речью у меня всё плохо… Из-за волнения, что ли?" — Нет, матушка. Просто он ведёт себя крайне странно. Я совсем не узнаю того человека, которого знала раньше. — А поподробнее? — Матушка явно заинтересовалась моим рассказом. Естественно, про дворцовые страсти я упустила — и про императрицу, и про переворот, о котором говорил Ван Мин. Я рассказала о том, что делал и как поступал Ван Мин на протяжении всего пути, что мы были вместе. Матушка сияла. Казалось, она ждала этого разговора всю свою сознательную жизнь. Она нежно взяла меня за руки, придвинулась ближе и очень внимательно слушала весь мой рассказ, одобрительно кивая и вздыхая. «Мне бы такую понимающую мать в том мире, — мелькнуло у меня. — Моя бы сказала: „Дура, что ли? Не пара он тебе! Мозг включи — он же абьюзер! Пошли его! И вообще, дай свой телефон — я его сама лично везде заблокирую! И не дай бог я узнаю, что ты с ним виделась!“» От воспоминаний аж мурашки по коже пробежали. Но мать Фа Ли Минь была очень понимающей и сопереживающей женщиной. Она задала мне несколько вопросов, я поделилась с ней всеми своими переживаниями и наконец выдохнула. — Доченька, — ласково сказала она и улыбнулась. — Мать Ван Мина — моя лучшая подруга. Я знаю его с самого его рождения и видела, как он растёт, вплоть до его отбытия в академию. Она искренне рассмеялась, одаривая меня теплом и заботой: — Он не сошёл с ума! Он просто с тобой ведёт себя по‑настоящему. Он всегда был ранимым и чувствительным ребёнком. Он рано потерял мать, и любви ему всегда доставалось меньше. Хотя его большое сердце всегда было добрым и наполненным любовью ко всем. Так сложилось, что он закрыл его, когда начались неприятности во дворе. И, возможно, сейчас его маска холодности наконец снялась, обнажив тебе его истинное лицо. — Матушка, я не понимаю… — её слова поставили меня в тупик. — Когда ты рассказывала про генерала, это был не весь спектр многогранного принца. На самом деле он всегда очень сильно переживал. Чтобы никто не видел, он приходил ко мне и даже плакал, жаловался, как ему тяжело. Матушка на мгновение замолкла, вспоминая, а затем продолжила: — Например, после того как его публично отчитал отец за ошибку на тренировке, Ван Мин пришёл ко мне. Весь в слезах, с дрожащими губами, он шептал: «Я ведь старался… Почему он никогда не скажет, что я молодец?» Я обнимала его, пока он не успокоился. — Позже, уже в пятнадцать, когда его обвинили в интриге, которую он не затевал, он снова пришёл ко мне. Молча сел рядом, уткнулся лицом в колени. Я тогда просто гладила его по спине, пока он не смог говорить. Он признался, что боится: вдруг все вокруг видят в нём только интригана и лжеца? — Потом со временем он перестал приходить. Но всё же ему не хватало тепла и заботы. Он рос и не мог найти того самого места, где он мог открыться и показать свою слабость. Сейчас он нашёл это место — и этого человека. Этим человеком стала ты, Миньэр. Он не показывал этой стороны никому. Ты стала тем самым домом, в который он не боится вернуться, чтобы быть собой. Быть настоящим. Тебя это испугало? Я замерла, переваривая услышанное. В голове крутились воспоминания: его виноватый взгляд после вспышки гнева, неловкие попытки извиниться, то, как он сжимал кулаки, будто сдерживая что‑то внутри… — Я… я просто не ожидала, — тихо произнесла она. — Я видела только генерала — строгого, властного. А теперь он вдруг… такой уязвимый. — И именно это делает его по‑настоящему сильным, — улыбнулась матушка. — Тот, кто умеет быть уязвимым с кем‑то, умеет и доверять. А доверие — это высшая форма уважения. Он уважает тебя, Миньэр. И любит. По‑настоящему. Я вздрогнула и посмотрела на матушку. — Немного… Я просто не могла понять, — тихо ответила я. — Миньэр, он всегда боялся и уважал тебя, несмотря на то что ты была младше. Он не в первый раз стоял перед тобой на коленях с виноватым видом. Ты этого не помнишь? Вот это сюжетный поворот… Как я могу это помнить? Как мне помнить, как я росла с принцем, если я появилась в этом теле, когда ему было 11 лет? — Возможно, матушка, я запамятовала… Уж слишком много лет с тех пор прошло, — осторожно произнесла я." Ван Мин не в первый раз стоял на коленях и терпел упрёки от Фа Ли Минь. От такого заявления волосы на голове зашевелились." Матушка вздохнула и продолжила: — Ох, малышка, конечно, это было так давно… Он случайно разбил твоего фарфорового журавлика. Ты так была этим возмущена! Помню, как от досады у тебя надувались щёки. Ты ни в какую не прощала Ван Мина, что бы он тебе ни говорил, как бы ни просил прощения. Тогда он сел на колени и не вставал, не уходил, пока ты его не простила. Тогда ты сказала: пока он не подарит тебе десять таких же журавликов, ты его не простишь, — матушка пустила слезу от нахлынувших воспоминаний. — Ох, если бы ты знала… Ты бы точно запросила больше десяти, будь у тебя тогда чуть больше смекалки! — Матушка, а он нашёл этих журавликов? — спросила я: мне уже стало интересно, чем закончилась эта история. — Конечно, нашёл. Получил нагоняй от императора и императрицы, но они заказали десять журавликов у того же мастера. И он отдал их тебе! — Матушка, а где эти журавлики сейчас? — воодушевлённо спросила я. — Ох… Ты их разбила в тот же день, — спокойно произнесла матушка. — Разбила?! — удивлённо воскликнула я. — Да как такое возможно? — Да, ты сказала, что споткнулась, и они упали, и разбились, — тихо произнесла собеседница. — Я тогда так испугалась, что ты могла пораниться об осколки… Как хорошо, что ни один, чудом, тебя не ранил. Меня прошибло током — в памяти всплыли рассказы Шуянь о настоящей Фа Ли Минь. Я вдруг ясно поняла: скорее всего, она соврала. Не спотыкалась она вовсе — она разбила тех изящных журавликов сама, лично. И, возможно, в отместку Ван Мину. Мне стало стыдно за поведение этой несносной девчонки. «Вот же дрянь ты, Фа Ли Минь, — пронеслось у меня в голове. — Как ты могла, после всего, что вытерпел от тебя Ван Мин, так ужасно поступить с ним?» И тут же, словно удар, пришла другая мысль: «Блин, да я не лучше… Когда метнула в него чайник. Он, наверное, обжёгся, а вдруг ещё и поранился…» Укол совести пронизал моё сердце. После встречи с матушкой многое стало на свои места. Приоткрылась полная завеса над истинным лицом пятого принца. Да что уж говорить — я была монстром. А он… он только пытался им казаться. В его жестокости всегда была какая‑то нарочитость, будто он играл роль, которую ему навязали. А я действовала по‑настоящему, без притворства, с холодной злобой, которая шла из глубины души. Я закрыла глаза, пытаясь унять бурю чувств. Вспоминала, как Ван Мин смотрел на меня тогда — не с ненавистью, а с какой‑то горькой усталостью. Будто знал, что я не понимаю, что творю. Будто видел во мне то, чего я сама в себе не замечала. «А что, если он всё это время пытался достучаться до меня? — мелькнула мысль. — Не угрозами, не силой, а терпением и смирением. А я принимала это за слабость…» Воспоминания нахлынули волной. «Я была слепа, — осознала я. — Слепа и жестока. А теперь, когда правда открылась, что мне делать?» Матушка всё ещё что‑то говорила, но я её почти не слышала. Мои мысли крутились вокруг одного: как исправить то, что я натворила?