Научи меня любить тебя

            В конце июля, когда жара в Сеуле достигла своего пика, а воздух стал густым и влажным, как в бане, из Пусана вернулись Нари и госпожа Ким. Машина въехала в ворота, и Минджу, ещё не выйдя из салона, почувствовала, как напряжение начинает понемногу возвращаться. Море вымыло из неё часть той липкой, въедливой вины, что поселилась внутри после смерти Союн. Не убрало полностью, но хотя бы разбавило, смешало с усталостью, с солью на губах, с шумом прибоя, который всё ещё стоял в ушах. Они пробыли на отдыхе две недели, и вернулись загоревшие, отдохнувшие, с запахом моря в волосах, привезли с собой сувениры, и всё ту же тревогу, с которой уезжали. Минджу волновалась, входя в дом, она не знала, что увидит. Тэхён в своих звонках был сдержан, говорил, что всё нормально, но "нормально" после всего, что случилось, могло означать что угодно. Когда она поднялась наверх и заглянула в гостевую спальню, то увидела, что Чонгука не было. Кровать была пуста, аккуратно заправлена, а на столе лежали раскрытые учебники.             — Он внизу, — сказал Тэхён, появляясь за её спиной. — На кухне, помогает Окджу.             Женщина спустилась на кухню и остановилась в дверях. Молодой человек сидел за столом и резал овощи, медленно, сосредоточенно, иногда останавливаясь и глядя в одну точку. Окджу суетилась рядом, то и дело поглядывая на него с нежностью и беспокойством.             — Чонгук, здравствуй, — позвала Минджу тихо.                     Он поднял голову, и взору представились глаза — уже не пустые, не стеклянные, как две недели назад, а живые, хотя и полные той глубокой, затаённой грусти, которая, наверное, останется с ним навсегда.             — Госпожа Ким, — сказал он, вставая и кланяясь. — С возвращением, как отдохнули?             Минджу подошла, обняла его осторожно, боясь напугать излишними проявлениями нежности, и почувствовала, как он замер на мгновение, а потом чуть заметно расслабился в её объятиях.             — Хорошо отдохнули, — ответила она, сглатывая ком в горле. — А ты как себя чувствуешь? Спишь? Как ешь?             — Ем, — ответил Чонгук и даже улыбнулся немного, одними уголками губ. — Окджу-ши меня откармливает как больного.             Повар фыркнула, притворно обижаясь, но в её глазах заблестели слёзы радости.             — А то как же! — воскликнула она. — Вон какой худой был, кожа да кости, а теперь ничего, получше стал.             Минджу отошла, наблюдая, как парень возвращается к своей работе, как Окджу подкладывает ему на тарелку свежеиспечённое печенье, как он берёт одно, надкусывает, жуёт медленно, пытаясь проглотить. Это были такие маленькие, такие незначительные на первый взгляд вещи, но для неё они значили многое. Женщина наблюдала за ним внимательно, Чонгук не улыбался — он вообще редко улыбался, даже в самые спокойные времена. Но сейчас он смотрел на людей, смотрел в глаза, а не сквозь. Этого было пока достаточно.             Выходя из кухни Минджу едва не столкнулась с Нари.             — Мам, ты его видела? Его нет в своей комнате, — девушка с нетерпением заглядывала через плечо матери. — Как он? Как Чонгук?             Минджу отошла в сторону, дав дочери пройти и самой убедиться в произошедших переменах с её другом.             — Чонгук-а! — девушка рванула к нему, но затормозила в последний момент, не решаясь обнять. — Привет, я соскучилась, столько всего надо тебе рассказать… ну потом, а ты... как ты?             — Хорошо, — сказал тихо и даже попытался улыбнуться. Он действительно был рад их приезду. — Правда, хорошо.             Окджу улыбнулась той особой улыбкой, когда хочется и плакать, и радоваться одновременно, и, мельком взглянув на Чонгука, заговорила уже обращаясь к девушке:       — Нари-я, с приездом! — она привычным движением поправила фартук. — Да получше ему, правда. Чонгук-а, ну скажи им сам, а то что ж я тут, а ты молчишь, — она ласково погладила его по плечу. — Вчера тарелку супа съел и почти целый кимпаб. Я уж думала, может, добавки попросит, но пока не стал. Сегодня сам на кухню спустился, помогает мне. Вон, посуду перемыл, овощи почистил. Я его выгнать пыталась, иди, мол, отдыхай, а он ни в какую. Разве ж я устою?             Чонгук при этих словах согласно кивнул, уголки его губ чуть дрогнули, подтверждая её рассказ.             — Вот видишь, — Окджу перехватила этот кивок и довольно заулыбалась. — Я и поняла: ему так легче, когда руки заняты работой. А то сидеть целыми днями, только себя изводить. Так что ты, Нари, не думай, что он тут совсем плохой. Правда ведь, Чонгук-а? — опять обратилась она к нему, и он снова коротко кивнул, встречаясь с ней глазами.             За ужином впервые за долгое время вся семья собралась вместе. Чонгук сидел за столом вместе со всеми, ел мало, больше слушал, чем говорил, но он был здесь, присутствовал, участвовал. Родители старались быть сдержанными, тщательно подбирая слова и избегая громких тем, ведь слишком свежа была рана, слишком явно читалась тоска в глазах парня. Но Нари, увлечённая воспоминаниями о поездке, то и дело забывала об этом. Она рассказывала о Пусане, о море, о том, как они ходили на рыбный рынок и ели живого осьминога, и в её голосе звенела неподдельная радость.             — Представляешь, он ещё шевелился, когда мы его... — Нари оживлённо жестикулировала, но тут Минджу мягко коснулась её руки, останавливая. Взгляд женщины был красноречивее любых слов: не сейчас, не здесь. Девушка осеклась, виновато посмотрела на Чонгука и притихла, уткнувшись в свою тарелку.             Джунхо, чтобы сгладить неловкость, перевёл разговор на что-то нейтральное, изредка вставляя замечания о городских новостях. Тэхён сидел рядом с Чонгуком так, чтобы их локти почти соприкасались. Он чувствовал, как тот напрягся во время рассказа сестры, и теперь просто молчал, давая понять, что он здесь, что он рядом и что никто не требует от него весёлости или участия в разговорах, к которым он ещё не готов.             В последующие дни и недели, день за днём наблюдая за ними, Минджу видела то, чего, возможно, не видели другие. Как сын то и дело поглядывает на Чонгука, проверяя, не нужно ли чего. Как он пододвигает к нему тарелку с едой, за обедом или ужином, подкладывает палочками аппетитные кусочки мяса, пытаясь хоть как то накормить парня. Как его рука на секунду задерживается на спинке стула Чонгука, как загораются его глаза, когда тот говорит. Ей было заметно, что за месяц, что они провели вдвоём, между ними возникла какая-то особая связь. Не та, что бывает между просто знакомыми или даже друзьями, а более личная: доверие, привязанность, потребность друг в друге.             Женщина не знала, хорошо это или плохо, но она видела, как изменился её сын. После развода, после всей этой истории с женой и чужим ребёнком, он был сам не свой, мрачный, замкнутый, потерянный. А теперь, глядя на Чонгука, он словно оживал, в нём появлялась цель, смысл, желание заботиться, защищать, быть нужным. Сын не просто заботился о Чонгуке — он нуждался в этом. Она видела, как загораются его глаза, когда он слышит шаги Чонгука на лестнице. Как он улыбается настоящей, тёплой улыбкой, когда Чонгук съедает лишнюю ложку супа. Как он спешит домой с работы, отменяя встречи, перенося совещания, лишь бы успеть к ужину. И она видела, как парень, сломленный, потерянный, ушедший в свою боль с головой, медленно, мучительно медленно, но возвращается к жизни. Чонгук тянулся к Тэхёну, не явно, не требовательно, он вообще не умел просить. Но когда Тэхён входил в комнату, то взгляд сам находил его. Когда мужчина садился рядом, тело Чонгука чуть заметно поворачивалось в его сторону, когда Тэхён говорил, он слышал только его. Молодой человек тянулся к этому свету, к этому теплу, как растение тянется к солнцу после долгой, бесконечной зимы. Они спасали друг друга, и она не могла всему этому противиться, да и не хотела.             За эти же дни и Нари тоже заметила перемены. Чонгук всё ещё был тихим, всё ещё грустным, но он хотя бы выходил из комнаты, хотя бы разговаривал, хотя бы смотрел на людей — он словно учился жить заново. Она хотела помочь ему, предложить сходить куда-нибудь, развлечься, но что-то останавливало. Ещё не прошло и месяца с похорон, траур не закончился, и любое веселье сейчас было неуместным. Поэтому она просто была рядом, иногда заходила в его комнату, садилась на край кровати, болтала о пустяках. Иногда звала смотреть телевизор в гостиной, иногда просто молча сидела рядом, и этого было достаточно.             К тому же как раз в эти последние дни каникул вернулась из поездки Миён — её лучшая подруга, с которой они не виделись всё лето. Миён гостила у бабушки в провинции и приехала только сейчас, полная новостей и желания делиться впечатлениями. Нари с удовольствием и каким-то облегчением, окунулась в это привычное, лёгкое общение, они вместе гуляли, болтали о всякой ерунде, пересматривали селфи из поездок, а в субботу Нари даже осталась у Миён с ночёвкой, как в старые добрые времена. Это отвлекало от тяжёлой атмосферы дома, давало возможность побыть обычным подростком, а не просто "той, у кого в доме живёт осиротевший мальчик".             Чонгук тем временем оставался под присмотром Тэхёна, и Нари видела, что брат справляется даже лучше, чем могла бы она. Замечала, как Чонгук и её брат сидят близко, разделяя пространство, и в этой тишине между ними было больше смысла, чем во всех разговорах, которые они вели раньше. Её другу больше всего сейчас нужно было время, и кто-то, кто будет рядом, не требуя ничего взамен. Этим кем-то стал Тэхён, девушка понимала это, и странным образом не чувствовала ни ревности, ни обиды. Только благодарность к брату за то, что он взял на себя эту неподъёмную ношу.             Чонгук понемногу привыкал к новой жизни. Он начал есть более-менее регулярно, особенно когда Тэхён был рядом. Он начал выходить из комнаты не только на кухню, но и в гостиную, садился на диван, смотрел с Тэхёном фильмы или сериалы. Обычно они сидели рядом, Тэхён специально выбирал место поближе, Нари же доставалось место в кресле, и Чонгук благодарно принимал это соседство, чувствуя себя в безопасности.             Днём Чонгук часто помогал Окджу, она уже перестала отказываться, поняв, что для него это не обязанность, а потребность занять руки, отвлечь мысли, почувствовать себя полезным.  Он быстро уставал, но старался делать что-то по мере сил, вытирал пыль в гостиной, поливал цветы на подоконниках, помогал Окджу подмести на кухне, разгрузить посудомойку, принести что-то из кладовки с продуктами. Молодой человек делал это не потому, что его просили, а потому что бездействие было невыносимым. Он  сосредотачивался на физических действиях, чтобы не думать, не вспоминать, не чувствовать.             В один из дней когда Тэхён вернулся с работы позже обычного,  разбитый, с пульсирующей болью в висках от многочасового созерцания монитора, он зашёл в гостиную и замер в дверях, не веря своим глазам. Чонгук сидел на диване, уставившись в телевизор, где шло какое-то шумное музыкальное шоу. На его лице впервые за долгое время не было привычной маски отрешённости, он смотрел на танцующих айдолов чуть склонив голову, и пальцы левой руки едва заметно отбивали ритм по колену.             Мужчина боялся спугнуть этот момент, но Чонгук всё же заметил его, когда началась реклама. На секунду в его глазах мелькнуло смущение, будто его застали за чем-то личным, но тут же исчезло. Он тихо пояснил, что просто включил шоу, потому что там была музыка. Тэхён, молча опустился рядом на диван, и они продолжили смотреть вместе. Краем глаза он видел, как пальцы парня снова стали отбивать ритм, но уже увереннее, а когда ведущий пошутил, тот вдруг тихо хмыкнул. Этот короткий, почти неслышный смешок заставил сердце мужчины пропустить удар. Первый смех Чонгука за столько недель отозвался в нём тёплым светом, как первый луч солнца после затяжной непогоды.             Шоу сменилось сериалом, но Чонгук не стал переключать. Они сидели в тишине, почти рядом, и Тэхён ощущал, как от этой близости по коже бегут мурашки. Запрещая себе чувствовать больше положенного, он всё равно тянулся к подростку, как к единственному источнику света. Чонгук, заметив красные от усталости глаза мужчины, предложил принести травяной чай, который заварила Окджу. Он ушёл на кухню и вернулся с двумя кружками, сев теперь уже чуть ближе, чем раньше, будто этот простой жест что-то изменил между ними. Они пили чай, смотрели сериал, и в этой обыденности было столько простого счастья, что Тэхён боялся лишний раз вздохнуть чтобы не спугнуть его.             Через пару дней вечером Тэхён зашёл в комнату и застал парня сидящим за столом с альбомом в руках. Он листал страницы, рассматривая свои старые рисунки, рядом лежал простой карандаш.             — Рисуешь? — спросил он, подходя ближе.             Чонгук поднял голову, и в его глазах мелькнуло смущение.             — Пытался, — ответил тихо. — Но не получается, рука не слушается, и мысли... не те.             Он закрыл альбом и отложил в сторону.             — Ничего, — мягко сказал Тэхён, садясь рядом. — Придёт время — получится, ты не торопись.             Чонгук кивнул, но в его взгляде Тэхён увидел тень той самой боли, которая, наверное, ещё долго будет возвращаться в моменты тишины             — Ты молодец, — сказал он. — Правда, за последнее время ты сделал огромный шаг, я горжусь тобой.             Молодой человек посмотрел на него — долго, внимательно, будто пытаясь прочитать что-то в его глазах.             — Спасибо, хён, — прошептал. — Если бы не ты...             — Не надо, — перебил мужчина. — Если бы не я — был бы кто-то другой. Но я рад, что это именно я, рад, что могу быть рядом.             Они сидели в тишине, глядя в окно на тёмное небо, усыпанное звёздами. Где-то вдалеке стрекотали цикады, напоминая, что лето ещё не кончилось, что жизнь продолжается, что завтра будет новый день. И Чонгук впервые за долгое время подумал, что этот новый день не обязательно будет нести только боль. Может быть, в нём будет место и для чего-то ещё. Для радости быть рядом, для тепла человеческих рук.

****

            Август неумолимо приближался и до возвращения всех школьников к занятиям оставались считанные дни. В Сеуле было душно, воздух тяжело втекал в раскрытые окна, но не приносил облегчения, только мелкую дорожную пыль, оседающую на подоконниках. Приближалось время, когда все ученики Кореи должны вернуться в школы и приступить к занятиям. До начала учёбы оставалось чуть больше недели, но в семье Ким всем было абсолютно понятно, что Чонгук был совсем не готов вернуться к очным занятиям. Он не готов снова оказаться в этом шумном водовороте, общаться, объяснять, отвечать на сочувственные взгляды, слышать шёпот за спиной.             Разговор о занятиях произошёл в гостиной, Джунхо говорил спокойно, его голос не терпел возражений, но и не давил, просто констатировал факт: Чонгуку в коллектив рано и мистер Ким сам решил все вопросы с руководством школы об обучении на дому. Когда у тебя есть деньги и авторитет, поразительно, как легко можно решить любой вопрос. Парень сидел, вжавшись в угол дивана, и смотрел на свои руки, ему не нужно было принимать решение, за него всё решили, и это было почти облегчением. Он не хотел чтобы его жалели, но мысль о школьном коридоре, о чужих взглядах, о необходимости улыбаться или хотя бы делать вид, что ты жив, сворачивала желудок узлом.             До конца августа Чонгук мог не посещать очные занятия, а выполнять задания самостоятельно, и заниматься с учителями онлайн, если нужно. Тэхён, который сидел неподалёку, добавил, что будет помогать с заданиями, и сказал так естественно, словно само собой разумеющееся, Чонгук лишь на мгновение поднял на него глаза с благодарностью. Присутствие Тэхёна было единственным, что не вызывало желания сбежать в свою комнату и закрыться от всего мира. Когда вопрос был решён, молодой человек почувствовал, как чуть-чуть ослабло давление в висках. Очное обучение отодвинулось, ему дали отсрочку, время на передышку. До конца августа можно было просто существовать в этом доме, не объясняя никому, почему ты молчишь, почему не можешь сосредоточиться, почему твои руки всё ещё помнят, как сжимали мамину ладонь в последний раз.             В последнее время Тэхён ловил себя на странном, незнакомом раньше ощущении: день начинал тяготить его ровно до того момента, пока он не переступал порог дома. Раньше работа была всем, она заполняла семейную пустоту, заглушала мысли о ребёнке, которого не стало. Теперь же, сидя в офисе, он периодически смотрел на часы, высчитывая, сколько осталось до того момента, когда можно будет собрать ноутбук, сунуть в портфель бумаги и уехать. Не в пустую квартиру, как раньше, а сюда, в этот дом, где в гостиной на диване сидит Чонгук и совершенно точно ждёт его.             Раньше он мог задерживаться в офисе до вечера, решая вопросы, ведя переговоры, погружаясь в работу с головой. Теперь же часы тянулись невыносимо долго, и он начал брать работу на дом. Сначала осторожно, оправдываясь перед собой необходимостью сосредоточиться, потом  уже не скрывая от себя истинной причины. Ему нравилось сидеть на диване с ноутбуком, краем глаза видя тёмную макушку, склонённую над книгой, или просто замершую в профиль на фоне окна. Чонгук мог часами смотреть на улицу, иногда просто следя за тем, как ветер шевелит листву. Мужчина не заговаривал с ним в такие моменты, не спрашивал, о чём тот думает. Он просто был рядом, и этого, кажется, было достаточно им обоим.             Иногда подросток включал телевизор, сбавлял звук почти на грани слышимости, будто боялся потревожить тишину своим присутствием. Тэхён в такие минуты поднимал голову от отчётов и смотрел не на экран, а на отражение Чонгука в тёмном стекле телевизора. Он замечал, как пальцы парня теребят край футболки, как он покусывает губу, когда на экране происходит что-то напряжённое, как вздрагивают ресницы. И внутри разливалось почти забытое чувство нужности, которое он думал, что потерял навсегда.             Изредка Чонгук засыпал на диване, утомлённый долгим бездельем или, наоборот, попытками заставить себя что-то делать. Тэхён тогда накрывал его пледом, осторожно, стараясь не разбудить, и возвращался к работе, но краем глаза всё время следил за его расслабленным и беззащитным лицом. В такие минуты он думал о том, как странно устроена жизнь. Ещё несколько месяцев назад он был чужим для этого парня, просто старшим братом подруги, просто знакомым. А теперь стал единственным, кому Чонгук доверял настолько, чтобы засыпать рядом.             В комнату подростка он теперь заходил реже. Не потому, что не хотел, просто боялся спугнуть эту хрупкую привычку быть вместе в общем пространстве. Но стучать перед тем, как войти, стал обязательно. Ждал тихого «да» или просто шороха, который можно было принять за разрешение. Старое кресло, которое он принёс в первые дни, всё ещё стояло у кровати, и Тэхён иногда заходил туда днём, просто садился, вспоминая ночи, проведённые здесь.             Ночи были самым трудным временем. Тэхён по-прежнему оставлял свою дверь приоткрытой хоть и только по ночам, спал чутко, краем сознания вслушиваясь в тишину дома. И когда раздавался сдавленный всхлип или испуганный стон, он сразу вставал. Заходил в комнату напротив, садился в кресло, брал его влажную от пота руку в свои ладони и согревал, гладя большим пальцем.             Если Чонгук просыпался и смотрел в темноту испуганными глазами, он просто сжимал пальцы крепче и молча ждал, пока дыхание успокоится. Если не просыпался, а только всхлипывал во сне, то сидел рядом, просто ждал, пока тот не погружался в более глубокий сон. Тэхён смотрел на бледное лицо при свете луны, на тёмные круги под глазами, и в груди была привычная боль, но рядом жило пугающее чувство: ему не хватало этого, ночных бдений, возможности быть единственным, кто видит Чонгука таким беззащитным и доверчивым. Мысль была неправильной, стыдной, и мужчина гнал её прочь, но безуспешно.

****

            В самом конце июля, когда жара немного спала и вечера стали чуть прохладнее, Тэхён решился на разговор с Чонгуком о старой квартире, который откладывал несколько дней. Он видел, как молодой человек вздрагивает каждый раз, когда речь заходит о прошлом. Но это нужно было сделать, нельзя оставлять незаконченные дела, они тянут назад, привязывают к прошлому невидимыми, но прочными нитями. Рано или поздно Чонгуку придётся переступить порог той квартиры, собрать остатки прежней жизни и попрощаться с ней. Вопрос был только в том, когда он будет готов.             Они сидели в гостиной, Чонгук листал какой-то журнал, Тэхён делал вид, что читает отчёт. На самом деле он уже полчаса прокручивал в голове слова, которые нужно сказать.             — Чонгук-и, — начал он, откладывая бумаги. — Нужно съездить в твою старую квартиру.             Подросток замер, журнал в его руках дрогнул, пальцы побелели, сжимая страницы.             — Зачем? — спросил он тихо, и в этом одном слове было столько страха, сколько Тэхён не слышал в нём уже давно.             — Забрать вещи, если что-то ещё нужно, — ответил мужчина, стараясь говорить ровно, будто речь шла о чём-то обыденном. — Поговорить с хозяином, рассчитаться, расторгнуть договор. Выбросить то, что не пригодится, надо это сделать, Гук-и.             Чонгук молчал долго, смотря в одну точку на полу, он знал, что этот день настанет, что ему придётся вернуться туда, где всё ещё пахнет мамой, где каждый угол хранит воспоминания. Он боялся этого дня, откладывал его, прятался от него в новой реальности особняка. Тэхён видел, как в его глазах борются страх и понимание, как сжимаются и разжимаются пальцы, как дыхание становится прерывистым.             — Я… я должен… — прошептал он наконец. — Я не знаю… Там всё... там она... Я не смогу один.             — Поэтому ты не поедешь один, — твёрдо сказал Тэхён. — Я буду рядом, поеду с тобой, конечно, поеду. Я уже договорился с хозяином, он может встретиться в семь вечера. Думаешь, я бы тебя одного отпустил? Завтра и поедем. Хорошо?             Молодой человек кивнул, и в нём появилось больше решимости, чем страха. Он понимал, что должен быть сильным, мужчиной, и пройти через это, знал, что это нужно сделать. И знал, что с Тэхёном рядом он справится.             На следующий день они припарковались у знакомого дома. Мужчина взял с собой сумку, несколько пустых коробок и мусорных мешков — всё, что могло понадобиться для сборов. Чонгук сидел в машине, глядя на подъезд, и Тэхён чувствовал, как напряжение исходит от него волнами. Когда они поднялись, квартира встретила их запахом застоявшегося воздуха и тишиной. За месяц, что здесь никто не жил, пыль успела покрыть тонким слоем все поверхности. В коридоре было темно и только тусклый свет, пробивался из окна кухни. Чонгук переступил порог и замер, вцепившись пальцами в дверной косяк. Его лицо, и без того бледное, стало почти призрачным.             — Я пока поговорю с хозяином, — сказал Тэхён, заглядывая в комнаты. — Он должен скоро подойти, а ты осмотрись, реши, что будешь брать, не спеши. Хорошо?             Мужчина ушёл вниз договариваться с хозяином квартиры. Оставалось подписать бумаги и оплатить счета за последний месяц. Чонгук слышал, как хлопнула дверь на лестницу в конце коридора, и несколько секунд просто стоял в прихожей, глядя в одну точку и не в силах двинуться с места. Он застыл, глядя на знакомую вешалку, где всё ещё висела мамина куртка, на полку с обувью, где стояли её старые туфли.             Потом выдохнул и медленно прошёл в гостиную, маленькую комнатку, которая служила одновременно и залом, и спальней матери. Здесь пахло ею: ванилью, которую она любила добавлять в выпечку, духами дешёвыми, но такими родными, что у Чонгука защипало в носу. Подросток помнил этот запах с детства — он въелся в мамины платья, в её подушку, в его собственные волосы, когда она обнимала его перед сном. Он закрыл глаза, вдохнул глубоко, пытаясь удержать этот аромат в лёгких, запомнить, чтобы потом, когда запах выветрится окончательно, осталось хотя бы воспоминание о нём.             — Прости, мама, — прошептал он. — Я не знаю, как жить без тебя.             Слёз не было, только эта тупая, ноющая пустота в груди, которая стала уже почти привычной. Он сел на край дивана, провёл рукой по подушке, которую она подкладывала под спину, когда сидела по вечерам, и вдруг отчётливо, до дрожи, услышал её голос: "Чонгук-а, всё остынет, иди есть". Это было так реально, что он обернулся. Никого, только тишина и пыль в луче солнца. Он зажмурился, сжимая кулаки, и заставил себя встать. Нужно было собирать вещи, нужно было быть мужчиной. Чонгук знал, что должен сжечь вещи мамы, но пока не мог найти на это сил, решиться поставить точку и отпустить, смириться. Может быть, потом, когда-нибудь, когда боль перестанет быть такой острой и режущей.             Парень открыл шкаф и первым делом достал мешки, которые приготовил заранее. Запах маминых духов всё ещё держался на одежде — слабый, почти исчезнувший, но достаточно ощутимый, чтобы на мгновение перехватило дыхание. Чонгук постоял, держась за дверцу, потом начал складывать вещи. Кофты, платья, её любимый серый кардиган с деревянными пуговицами — всё летело в мешки. Он старался не думать, просто делал то, что должен. Потом выдвинул ящики комода. В верхнем лежали документы, старые фотографии, конверты с открытками. Чонгук аккуратно переложил всё это в картонную коробку, не рассматривая фото, а просто убирая стопкой, сложил какие-то письма, пожелтевшие вырезки, мамину старую записную книжку. В нижнем ящике нашлась шкатулка с бижутерией, несколько детских вещей, какие-то мелочи, которые мама хранила непонятно зачем. Всё это отправилось в коробку, поверх фотографий. Туда же он положил книгу с потрескавшимся корешком — мама перечитывала её каждый год.             Когда комната опустела, осталась только мебель, которая уже была тут, когда они въехали, он подошёл к открытой полке в шкафу. Там, на самом краю в небольшой шкатулке, остались лежать две вещи. Тонкий серебряный браслет, который мама почти не носила, говоря, что он ей маловат. И маленькое колечко с прозрачным камешком, подаренное кем-то ещё до его рождения. Чонгук взял их, подержал в ладони, завернул в носовой платок и спрятал во внутренний карман куртки.             На кухне он ничего не хотел забирать, кроме своей любимой кружки. Старую, с облупившимся рисунком зайца, подаренную мамой на его двенадцатилетние. Мысль, что она останется здесь и достанется чужим людям, была невыносимой. «Это же ты, Чонгук-и, — сказала она тогда, протягивая ему свёрток. — Мой зайчонок». Чонгук завернул кружку в полотенце, чтобы не разбить, и осторожно поместил её в коробку к документам и фотографиям.             Потом зашёл в свою комнату, здесь было почти пусто, всё основное Тэхён забрал ещё в прошлый раз. Шкаф зиял открытыми дверцами, полки опустели, стол сиротливо стоял у окна без учебников, без красок, альбомов. В ящике стола оставались только мелочи — значки, фигурки, старые наушники, билеты в кино, засушенный цветок, который мама когда-то подарила ему и сказала, что это на счастье. Чонгук высыпал всё это в пакет, добавил несколько тетрадей и книг, которые затерялись в дальних углах ящиков.             Когда он вернулся в коридор с коробкой, в двери уже стоял Тэхён, прислонившись плечом к стене, в руках у него была папка с бумагами. Мужчина смотрел на него так, что Чонгук вдруг понял: этот человек видит всё, что творится у него внутри, и не отвернётся, ни сейчас и ни после.             — Всё подписал, — сказал он, оглядывая коробки и мешки. — Давай помогу.             Они вместе начали таскать вещи вниз. Тэхён брал тяжёлые мешки с одеждой, Чонгук — коробки с тем, что нельзя было мять. Мужчина не торопил, не задавал лишних вопросов, просто был рядом и делал то, что нужно. Они несколько раз поднялись и спустились, пока багажник и заднее сиденье не заполнились. Тэхён захлопнул дверцу машины, и они оба на секунду замерли на улице, было уже почти темно, горели фонари. Мужчина понимал, что нужно вернуться, дать ещё немного времени парню окончательно проститься.                          — Пойдём, — тихо сказал он. — Я с тобой.             Они вернулись в квартиру вместе. Тэхён остался в коридоре, а Чонгук медленно прошёлся по комнатам в последний раз. Провёл рукой по косякам, по выключателям. Вот тут он встречал маму с работы, здесь они ужинали за маленьким столом, в той комнате они вместе смотрели развлекательные шоу. Тут, у зеркала, она останавливалась каждое утро, приглаживая волосы, здесь, на этом крючке, висело её пальто. Пустые стены, чужая мебель, тишина, они недолго прожили в этой квартире, и она не успела стать Чонгуку домом, но всё равно хранила ценные и такие болезненные теперь воспоминания. Он зашёл в мамину комнату, постоял посередине, глядя на мебель и стены. Потом развернулся и вышел.             Тэхён ждал его в коридоре, Чонгук шёл к нему и чувствовал, что внутри всё дрожит, и чем ближе, тем сильнее. Он остановился в шаге от мужчины и просто смотрел на него, не в силах ничего сказать. Тэхён шагнул вперёд и обнял его, крепко прижимая к себе, как будто пытался удержать, защитить, собрать его распадающиеся части в целое. Подросток уткнулся лицом ему в плечо и замер, чувствуя, как по щекам всё-таки потекло, хотя он обещал себе, что не будет сегодня плакать. Тэхён не говорил ни слова, просто гладил его по спине широкой ладонью, и от этого прикосновения дрожь постепенно утихала, отпускала.                    — Ты молодец, Чонгук-и, пойдём, — тихо сказал он. — Поехали домой.             Молодой человек кивнул, всё ещё не поднимая головы, выбираясь из объятий мужчины, потом повернулся, вышел на лестничную клетку и остановился, глядя на дверь. Тэхён подошёл, взял его за руку, другой рукой потянул дверь, закрывая её словно закрывая вход в прошлую жизнь и уводя Чонгука с собой в новую. Они спустились вниз, вышли из подъезда, парень шёл, не оглядываясь, но Тэхён чувствовал, как дрожит его рука в его ладони.             Они уже почти подошли к машине, когда Тэхён, идущий первым, вдруг почувствовал, что рука Чонгука перестала дрожать и замерла в его ладони, натягиваясь, как струна. Он оглянулся и увидел, что парень остановился так резко, будто наткнулся на невидимую преграду. Чонгук стоял, глядя себе под ноги, на потрескавшийся асфальт парковки, и его пальцы теребили край футболки — тот самый жест, который Тэхён уже выучил как признак внутренней борьбы.                          — Ты можешь подождать меня здесь? — голос прозвучал тихо, но твёрже, чем Тэхён ожидал. — Мне нужно зайти в магазин, к мистеру Ли, надо поговорить, поблагодарить. Он же звонил тогда, переживал...             — Да конечно, не спеши, я  подожду тебя сколько нужно. — Тэхён отошёл к капоту машины, опёрся спиной о тёплый металл и достал телефон, показывая, что никуда не торопится и время принадлежит Чонгуку целиком.             Магазинчик мистера Ли пах так же, как всегда: смесью кимчи, риса, кофе из автомата, моющих средств и лёгкой затхлости от старых картонных коробок. Дверной колокольчик звякнул над головой, и этот звук ударил по ушам своей обыденностью. Всё здесь было как всегда, полки с лапшой быстрого приготовления, холодильник с напитками, яркие пакеты снеков и сладостей. Сам мистер Ли, стоявший у кассы перебирая счета, поднял голову, и его лицо на секунду застыло, а потом расплылось в особом выражении, которое Чонгук уже научился распознавать: смесь радости от встречи и ужаса от того, что он знает. Старик вышел из-за прилавка, и парень вдруг почувствовал, как его руки сжимаются в кулаки, чтобы не разреветься от этой простой человеческой теплоты.             — Чонгук-а, — голос мистера Ли дрогнул. — Мальчик мой. Как же я рад тебя видеть, заходи, заходи.             Он не стал ничего спрашивать, просто подошёл и обнял, крепко, чуть похлопывая по спине сухой ладонью. Чонгук замер в этом объятии, не зная, как реагировать. Тело помнило, что надо обнять в ответ, но мышцы не слушались. Тогда мистер Ли отстранился сам, заглянул в лицо, и в его выцветших глазах блестели слёзы сочувствия.             — Простите, что не пришёл раньше, — сказал он. — Я... не мог.             — Понимаю, мы разговаривали с мистером Кимом, — сказал он просто, Чонгук так и не понял, о ком именно он говорит. — Хороший человек, объяснил всё. Хотя я сразу и сам понял — раз ты не пришёл, случилось что-то… ты бы никогда не пропустил смену просто так. Соболезную, Чонгук-и. Твоя мама была замечательной женщиной. Я знал её недолго, но видел, как она на тебя смотрела, гордилась, ты помни это.             Молодой человек сглотнул, горло сжалось спазмом, не пропуская воздух, он кивнул.             — Спасибо, я… я пришёл… — голос сорвался на хрип, пришлось откашляться. Чонгук поклонился низко перед старшим, как учила его мама, — У меня пока не получится вернуться на работу… я пришёл уволится. И ещё сказать спасибо вам за всё, за то, что взяли меня тогда, за то, что… ну... за всё.             Мистер Ли покачал головой.             — Что ты, что ты... Я просто сделал, что должен. Ты хороший работник был, Чонгук-а, лучший. Я всегда знал, что на тебя можно положиться. И если захочешь вернуться... когда придёшь в себя... двери всегда открыты. А сейчас ты о себе думай. Как ты вообще?             — Нормально, — ответил парень, и в его голосе впервые за долгое время прозвучала твёрдость. — Меня взяла к себе семья Ким, они очень добры ко мне, я буду жить у них, пока не закончу школу.             — Это замечательно, — искренне обрадовался мистер Ли. — Достойные люди, я рад, что ты не один. Береги себя, а мы всегда рады тебя видеть, хоть просто в гости заходи.             Чонгук развернулся, чтобы уйти, и тут увидел его. Юнги стоял в проходе между стеллажами с коробкой в руках, в своём обычном виде: в чёрной футболке, с тёмными кругами под глазами, но выражение его лица было таким, каким Чонгук никогда его не видел. Обычно Юнги смотрел сквозь людей, равнодушно, чуть устало, как человек, который давно привык, что мир требует от него слишком много внимания. Сейчас его глаза были распахнуты шире обычного, а в зрачках плескалось что-то, похожее на… испуг? Сострадание? Подросток не мог определить.             Юнги поставил коробку на пол, шагнул к нему и сделал то, чего Чонгук никак не ожидал от вечно отстранённого, сдержанного парня. Он обнял его коротко, почти грубо, но в этом жесте не было формальности.             — Дерьмово, да? — глухо спросил ему в плечо.             Чонгук не нашёлся, что ответить, просто кивнул, уткнувшись в чужую толстовку.             — Бывает. Соболезную, — сказал Юнги, отстраняясь. В его глазах уже не было той странной открытости, они снова стали обычными — прищуренными, чуть скептичными. — Держись, мелкий.             Они поговорили ещё несколько минут ни о чём. Юнги спросил, как он, Чонгук ответил, что нормально, хотя оба знали, что это неправда.             — Я слышал, тебя забрали эти богачи, — продолжил Юнги, и в его голосе не было насмешки.— Опека там, всё такое, это… хорошо, всё же полегче тебе будет. — Он помолчал, смотря уверенно с одобрением.— Ты сильный, Чонгук, сильнее, чем думаешь, я верю, у тебя всё получится.             Молодой человек сглотнул ком в горле, растроганный такими словами и вспомнив, что снаружи ждёт Тэхён, заторопился.             — Спасибо тебе Юнги-хён, прости, мне пора... там… друг ждёт.             Юнги машинально повернул голову к окну, выходящему на улицу. Чонгук проследил за его взглядом и увидел Тэхёна, который стоял у машины, прислонившись спиной к капоту и глядя куда-то в сторону. Он перевёл взгляд обратно на Юнги и заметил, что его лицо изменилось, оно, будто окаменело, а потом по нему пробежала судорога. Зрачки расширились, челюсть сжалась так, что на скулах выступили желваки. Это было лицо человека, встретившего свой личный призрак, повзрослевший, но такой же красивый, словно живой укор Юнги в его ошибке.             — Юнги-хён? — Чонгук шагнул к нему, не понимая, что происходит. — Ты чего?             Мужчина медленно моргнул, встряхнул головой, будто выходя из транса, и сжал зубы так, что на шее вздулись жилы. Когда он снова посмотрел на Чонгука, его лицо было почти обычным.             — Ничего, всё в норме, — голос звучал сипло, пришлось откашляться. — Просто показалось.             Чонгук не поверил, ведь это было видно по его глазам, что знакомый знает Тэхёна, и эта встреча не была для него приятной. Юнги, перехватив его взгляд, похлопал Чонгука по плечу — жест получился чуть тяжелее, чем обычно, будто он вкладывал в него что-то ещё, кроме прощания.             — Удачи тебе, Чонгук в новой жизни, буду скучать. Если что — обращайся. Серьёзно, по любому вопросу, всегда помогу. Ты хороший парень, Чонгук, иди, не заставляй… его ждать…             И это прозвучало так странно, что вопросы застряли в горле. Подросток кивнул, выдавил "спасибо" и пошёл к выходу. Дверной колокольчик звякнул за спиной, отсекая его от магазинчика, от мистера Ли, от Юнги, от всего, что было его жизнью до. Он шёл к машине, и каждый шаг давался легче предыдущего. Тэхён увидел его, оттолкнулся от капота и открыл пассажирскую дверь, чуть придерживая её, пока Чонгук садился. Жест был таким естественным, таким привычным, будто Тэхён делал это всегда. Чонгук опустился на сиденье, и мужчина аккуратно прикрыл дверь. Потом обошёл машину, сел за руль, проверил ремень безопасности у Чонгука и завёл двигатель. Машина выехала на широкий проспект, влилась в поток.             Они не знали, что за каждым их движением следят. Что через стекло витрины на них смотрят глаза, в которых смешались удивление, горечь и что-то почти забытое, и тяжёлое. «Какой он стал…» - промелькнула мысль, Юнги стоял, прижавшись лбом к прохладному стеклу, и смотрел, как машина Тэхёна выезжает с парковки, исчезая за поворотом, понимая как до смешного тесен мир. Юнги закрыл глаза и выдохнул, в груди саднило, будто старую рану содрали грубой тканью. Он не ожидал, что это будет так неприятно, просто увидеть его лицо. Просто понять, что он всё ещё существует в этом же городе, ближе, чем он думал.

****

            Август вступил в свои права, и мир вокруг напомнил, что жизнь продолжается независимо от того, готов ты к этому или нет. Для Чонгука этот август был особенным, занятия начались для всех, но не для него. Впервые за многие годы он не готовился заранее к школе, не покупал новые тетради, не перебирал старые учебники, не волновался о том, хватит ли денег на форму. Всё это теперь делали другие, Минджу сама съездила в магазин и привезла ему всё необходимое: новую школьную форму, удобные туфли, рюкзак, канцелярию. Он чувствовал неловкость от этих подарков, но старался не думать об этом.             Нари вернулась к учёбе в первых числах августа. Первые дни после каникул всегда были суматошными — новые учителя, новые предметы, старые друзья, подруги, с которыми нужно было обменяться впечатлениями. Они с Миён стали почти неразлучными. Каждое утро она уходила в школу, оставляя особняк в тишине, которая нарушалась только голосами Окджу на кухне да редкими звонками Тэхёна с работы.             Взрослые тоже почти не появлялись дома днём: Джунхо с головой ушёл в новый крупный проект, объект был сложный и важный, требующий его присутствия с утра до ночи, господин Ким приезжал затемно, когда все уже спали. Минджу после отпуска тоже закрутилась с делами, её общественная деятельность и благотворительный фонд отнимали всё больше времени, к тому же сезон отпусков заканчивался, и работы только прибавилось. Она возвращалась домой позже обычного, уставшая, и чаще всего проводила вечера у себя в комнате, отдыхая с книгой или просто в тишине. Чонгук оставался один, но это одиночество уже не было таким пугающим, как месяц назад, он научился с ним жить. Он садился за стол в своей комнате, раскрыв учебники, и пытался вникнуть в материал. Это давалось с трудом — мысли то и дело ускользали, возвращаясь к маме, но он заставлял себя читать, писать, запоминать, потому что знал, что мама этого хотела, и Тэхён верил в него.             Хосок вернулся в Сеул из Европы за день до начала занятий, его родители, довольные поездкой, обсуждали впечатления, а он думал только о том, как увидит друзей. Парень был полон впечатлений, и имел твёрдое намерение затащить Чонгука к себе в гости в первые же выходные, чтобы рассказать всё, показать фотографии, просто увидеть, наконец, лучшего друга, по которому успел соскучиться. Кроме того, ему не терпелось выяснить, почему друг целый месяц не отвечал на его сообщения, которые он слал всё это время не получая ответов сначала с лёгкой обидой, потом с беспокойством.             На следующий день, придя в школу, Хосок первым делом обшарил взглядом коридоры в поисках знакомой худой фигуры. Чонгук всегда приходил рано, сидел на подоконнике в конце коридора и листал учебники перед уроками, но сегодня подоконник был пуст. Он обошёл всю школу: столовую, библиотеку, даже спортивный зал, куда Чонгук заходил редко. Парня нигде не было. Хосок прошёл в класс, занял своё обычное место и весь урок поглядывал на пустующий стул рядом, словно не веря, что Чонгук так и не пришёл. Он написал много сообщений с вопросами «Где ты?», «Напиши мне», «Что случилось?», «Ты заболел?», но ни одно даже не было прочитано.             К обеду молодой человек уже был на грани серьёзного беспокойства, он знал Чонгука слишком хорошо, чтобы поверить в игнор. Этот парень всегда отвечал, даже если был занят, даже если уставал, даже если просто не хотел разговаривать, он находил способ ответить, хоть смайликом, хоть одним словом. И он никогда не пропускал школу без уважительной причины, был слишком ответственным, слишком правильным, слишком... Чонгуком.                           Хосок бродил по школе, не находя себе места, пока не увидел в столовой Нари. Она сидела за столиком у окна с двумя подругами, о чём-то оживлённо болтая. Хосок, не особо думая о приличиях, направился прямо к ним.             — Нари-я, — выпалил он, даже не поздоровавшись. — Ты Чонгука не видела? Что с ним? Он не отвечает на сообщения, я уже волнуюсь.             Нари вздрогнула от неожиданности и подняла глаза. Девушки за столом переглянулись, одна из них, Сора, тронула подругу за плечо:             — Мы пойдём, наверное, Нари, увидимся потом.             — Ага, давайте, — рассеянно кивнула она, и подруги, бросив любопытные взгляды на Хосока, поднялись и отошли.             Девушка вздохнула и посмотрела на Хосока, выражение лица сменилось на уставшее и немного потухшее.             — Хосок, — сказала она негромко. — Ты правда не знаешь?             — Не знаю чего? — насторожился парень, присаживаясь на освободившееся место. — А должен? Что-то случилось?             Нари замялась, покрутила в руках палочки для еды, потом отложила их. Ей пришлось сделать усилие, чтобы подобрать слова, которые не звучали бы слишком трагично, но правда была страшной, и никакие слова не могли это изменить.             — Понимаешь... такое случилось... — она запнулась. — В общем, Чонгук не просто так пропал. У него мама умерла. В конце июня, несчастный случай.             Хосок смотрел на неё и не сразу понял. Смысл сказанного доходил медленно, какими-то отдельными кусками.             — Чего? — переспросил он растерянно. — Как умерла? Подожди...             Девушка рассказала всё, коротко, стараясь не вдаваться в детали, которые знала не до конца. Сказала про состояние Чонгука, про то, как он не выходил из комнаты, не ел, про то, как сейчас потихоньку начинает возвращаться к жизни, про то, что живёт теперь у них и учится пока дома и, может быть, вернётся в сентябре.             Молодой человек слушал, и лицо его вытягивалось всё больше. Он вспомнил свои обиды на молчание, вспомнил фотки из Парижа, которые слал в пустоту, и обижался, что тот не отвечает, и ему стало дико неудобно. Пока он там развлекался, друг такое переживал. Хосок уставился в стол и молчал какое-то время, переваривая. Нари не лезла, просто ждала, давая время.             — Я не знал, — выдохнул он наконец.— Думал, может, заболел или занят чем... А оно вон как...             — Ты не виноват, — мягко сказала девушка. — Никто не виноват… Откуда тебе было знать. Просто так вышло.             — А как он сейчас? — Хосок покрутил в руках телефон. — Нормально вообще? Может, навестить его?             — Нет, пока не нужно, он потихоньку приходит в себя, — ответила Нари. — Ест уже нормально, разговаривает, выходит, читает, но до полного порядка ещё далеко, ему нужно время.             — Понял, — кивнул Хосок. — А если я просто напишу? Ну, чтоб знал, что я рядом, что мне не всё равно?             Девушка подумала, потом кивнула.              — Пиши, но если он не ответит... не обижайся, ладно? Он сейчас вообще не берёт телефон в руки, с того самого звонка из больницы.             Молодой человек кивнул, достал телефон и, глядя в экран, начал набирать. Он написал несколько сообщений, стараясь подобрать правильные слова, но получалось как-то коряво. «Чонгук-а, привет... Я только узнал, мне так жаль... Соболезную тебе, друг. Ты держись там, если что, я рядом, всегда могу приехать или встретиться. Не молчи только, ладно?» Потом добавил ещё: «Я вернулся, кстати, расскажу потом, но это не срочно вообще. Ты главное не пропадай». И ещё через минуту: «Короче, я здесь. Если захочешь поговорить или просто увидеться — пиши в любое время, я с тобой».             Чонгук узнал об этих сообщениях через пару дней, когда Нари попросила его ответить другу, и он впервые за несколько недель взял телефон в руки. Экран засветился, и он увидел несколько уведомлений от Хосока. Сначала короткие, потом длиннее, потом снова короткие — Хосок писал, не дожидаясь ответа, просто выплёскивая в чат свою поддержку.             Чонгук открыл первое сообщение: «Чонгук-а, привет...» Сердце пропустило удар, дальше шло второе: «Ты держись там...» Пальцы дрогнули, когда он прочитал третье: «Я вернулся...». И последнее, отправленное через минуту после остальных: «Короче, я здесь...». С каждым прочитанным словом в груди что-то болезненно сжималось. «Соболезную», «держись», «я с тобой» — эти простые фразы неожиданно вытащили наружу всё, что он так старательно пытался затолкать поглубже. Перед глазами снова встал тот день, звонок из больницы, мамин голос, которого больше нет. К горлу подступил ком, а на глазах выступили слёзы. Хосок напомнил ему о том, что случилось, о той пустоте, которую Чонгук пытался заполнить учебниками и тишиной.             Но вместе с горечью пришло и тёплое чувство, почти забытое. Кто-то помнит о нём, ждёт. Кто-то, кроме семьи Ким, готов быть рядом. Это было так нужно, знать, что ты не один, что есть ещё человек, которому не всё равно. Чонгук вытер глаза, несколько раз перечитал сообщения и набрал ответ, короткий, но искренний:             «Спасибо, Хосок-а, прости, что молчал. Мне уже лучше, я скоро вернусь в школу. Спасибо, что ты есть».             Он отправил и отложил телефон, а через минуту тот завибрировал снова — Хосок писал, что хочет увидеться, что приедет в любое время, что он рад, что Чонгук ответил.

****

            За прошедшие июнь и июль Тэхён и Чимин виделись очень мало, нечасто пересекаясь в коридорах офиса, в лифте, на парковке, или когда Чимин заходил к Тэхёну в кабинет по рабочим вопросам, или регулярно встречаясь и разговаривая на совещаниях и после них. Их традиционные пятничные посиделки в баре канули в лету, совместные обеды тоже практически остались в прошлом, Тэхён старался уехать домой пораньше, иногда оставаясь без обеда, зная, что Чонгук без него плохо ест. В июне после расставания с женой, у Тэхёна не было на это ни сил, ни желания, в июле же после несчастья, он постоянно куда-то спешил, смотрел на часы, уходил пораньше. Чимин не придавал этому значения и не настаивал, понимая, что у всех бывают напряжённые периоды.             Единственное, что немного настораживало Чимина, это то, как часто в их редких разговорах стало звучать одно имя: Чонгук. «Чонгук поел... Чонгук сегодня лучше... Чонгук начал рисовать, заниматься… надо Чонгуку купить... Чонгук, Чонгук, Чонгук...». Чимин внимательно слушал и молчал, он не знал, что именно происходит в жизни друга, но чувствовал: что-то важное изменилось. О разводе Тэхён говорить не хотел даже с другом. Ему не хотелось делиться своим позором, не хотелось слушать комментарии о том, что всё к тому шло и Чимин это давно знал. Рассказывать об измене жены вообще показалось Тэхёну стыдным, и он решил пока не говорить об этом, и когда Чимин однажды спросил, как дела с Харин, Тэхён лишь отмахнулся:                          — Наш брак закончился, мы разъехались... решаем вопросы... с разводом.             По тону и выражению лица друга Чимин понял, что лезть с расспросами не стоит, было ясно, что Тэхён не намерен обсуждать эту тему, закрыв её наглухо. Друг не стал допытываться, что и как, и просто похлопал того по спине с пожеланием держаться и дежурными словами, что всё образуется. Тэхён, хоть и удивился, но был благодарен за эту тактичность.             В августе, когда Тэхён увидел, что Чонгук приходит в себя и уже вне опасности, стал учиться, общаться и есть, он позволил себе чаще оставаться на работе дольше, разгребая накопившиеся дела. В середине августа они с Чимином, наконец, выбрались на обед вдвоём. Сидели в их любимом кафе, где когда-то проводили часы за разговорами о работе, о жизни, о женщинах Чимина, но теперь все разговоры плавно приходили к Чонгуку.                          — Он уже гораздо лучше себя чувствует, спускается к завтраку, стал понемногу общаться с Нари, они даже вчера играли во что-то, представляешь? — рассказывал Тэхён, размешивая кофе. — Впервые за долгое время… Отходит понемногу…             Чимин старался слушать внимательно, смотрел на друга и замечал, как загораются его глаза, когда он говорит об этом парне, как теплеет голос, как пальцы начинают нервно крутить ложку, будто волнуется.             — Тэхён, — перебил он вдруг, когда мужчина сделал паузу, чтобы глотнуть кофе. — Что у тебя с ним?             Тэхён замер, чашка в его руке остановилась на полпути ко рту. Вопрос прозвучал для него настолько неожиданно, настолько бестактно и глупо, что он сначала просто замер, не зная, что ответить.             — В смысле? — переспросил он, и в голосе его послышалась настороженность.             — В прямом, — Чимин смотрел ему прямо в глаза, не отводя взгляда. — Ты говоришь о нём так, будто... будто это не просто подопечный или друг семьи... а кто-то очень важный. Так, будто он твой ребёнок… хотя даже нет, не то.  У тебя есть к нему чувства?             Тэхён поставил чашку на стол резче, чем следовало, кофе выплеснулся через край.             — Что ты несёшь? — голос его звучал раздражённо, почти зло. — Он живёт у нас под опекой, у него мать погибла, мы помогаем ему пережить горе. Какие ещё чувства?             — Не знаю, какие, — пожал плечами Чимин, не испугавшись реакции. — Ты сам себе ответь. Может, ты не замечаешь, или врёшь себе, скорее всего, но я тебя не первый год знаю и я-то вижу, как ты о нём говоришь, как спешишь домой. Ты посмотри на себя — ты даже обедать со мной перестал, потому что боишься, что он без тебя не поест. У тебя есть что-то личное к этому мальчику. Это вообще ни хрена не похоже, ни на дружбу, ни на заботу. Это нормально, по-твоему?             — Он действительно без меня плохо ест, — огрызнулся Тэхён. — Это не мои фантазии, это факт. Врач говорил, что в таком состоянии нужна поддержка близкого человека.             — Близкого, — эхом отозвался Чимин. — Вот ты сам и ответил…             Тэхён замолчал, он смотрел куда-то в сторону, в окно, и Чимин видел, как на его лице сменяются эмоции: раздражение, отрицание, и слабые отголоски осознания, которым Тэхён не дал шанса превратиться в принятие.             — Не мели чушь, — наконец сказал мужчина, и в голосе прорезались металлические нотки, которые он обычно приберегал для переговоров с несговорчивыми партнёрами. — О чём ты вообще?! Он ребёнок… и он не девушка, вообще-то, если ты не заметил… всё хватит об этом.             — Ладно, — Чимин поднял руки в примирительном жесте. — Как скажешь, конечно, но ты подумай, со стороны виднее. Ладно?             Они ещё поболтали о всякой ерунде, но атмосфера стала другой — напряжённой, недосказанной. Тэхён то и дело поглядывал на часы, и друг понимал, что он уже мысленно не здесь, а там, дома, рядом с тем самым парнем.             — Кстати, — сказал Чимин, когда они уже допивали кофе. — У меня для тебя новость, я увольняюсь.             Тэхён, только что собиравшийся встать, замер. — Что? В смысле увольняешься?             — Увольняюсь, — повторил он. — Нашёл новую работу в Пусане. Финансовым директором в крупную торговую фирму, условия лучше, зарплата гораздо больше, да и вообще, знаешь, давно уже хочется перемен.             Тэхён смотрел на друга, и на его лице отражалось целое море эмоций:  удивление, неверие, обида.             — Ты серьёзно? — спросил он, его голос прозвучал суше, чем он хотел. Обида просачивалась сквозь интонации, как вода сквозь плотину, и он ничего не мог с этим поделать. — И когда ты собирался мне сказать о своих планах? Мы же друзья столько лет, а ты молчал до последнего?             — А когда говорить? — Чимин пожал плечами. — Ты сначала с Харин разбирался, потом этот парень у тебя... Я не хотел грузить тебя своими проблемами. Да и не проблема это, в общем-то, работа всего лишь.             — Не проблема? — Тэхён покачал головой. — Ты уезжаешь в другой город... ну да, это не проблема, конечно, это... это конец эпохи.             — Не драматизируй, Тэ, не на другую же планету, — Чимин улыбнулся, но в улыбке его тоже была грусть. — Есть же соцсети, да и я буду приезжать на выходные … ну, и ты ко мне сможешь, если захочешь. Мы сможем видеться, как раньше.             «Как раньше» — эти слова прозвучали как обещание, но Тэхён знал, что «как раньше» уже не будет. Переезды, новая работа, новые люди, новая жизнь — всё это неизбежно отдалит их. Не сразу, не резко, но постепенно, день за днём, сообщение за сообщением. Он терял друга, ещё одного человека в своей жизни, который был важен.             Хотя, если быть честным с самим собой, Тэхён вдруг поймал себя на мысли, что они и так уже давно отдалились. Последние месяца два они почти не общались, развод, его переезд к родителям, эта история с Чонгуком... Сначала пропущенный звонок, потом забытое сообщение, потом как-то само собой стало реже. И теперь, глядя на Чимина, он понимал: по сути, с отъездом ничего не изменится. Они уже не были теми парнями, которые тусовались в школе и университете чуть ли не каждый день, а последние годы по пятницам. И от этого понимания было почему-то ещё обиднее, будто он уже потерял друга раньше, а сейчас просто получил официальное подтверждение. Мужчина молчал, переваривая информацию.             — Я… да конечно, я рад за тебя, друг, — наконец сказал Тэхён, и голос его звучал искренне, хоть и грустно. — Правда, рад, если это то, что тебе нужно, конечно, надо ехать, просто...  мне привыкнуть надо к этой мысли, извини.             Они расплатились, вышли на улицу, стоя у входа в кафе, под палящим августовским солнцем, и не знали, что сказать друг другу.             — Ну, — Чимин протянул руку. — Не прощаемся?             — Не прощаемся, — Тэхён пожал её, а потом вдруг шагнул вперёд и крепко, по-мужски обнял, как обнимают перед долгой разлукой. — Спасибо тебе за всё, — сказал он тихо. — За то, что был рядом, что всегда говорил правду, удачи тебе, друг.             — И тебе, — ответил Чимин и добавил, уже отходя, — Береги себя, и… этого твоего… мальчишку… Послушай совета, Тэхён, не надо врать самому себе.             Тэхён ничего не ответил, и они разошлись в разные стороны — Чимин в офис, доделывать последние дела, Тэхён спустился на подземную парковку, чтобы ехать домой. Он сел в машину, но заводить двигатель не спешил. Сидел, глядя перед собой на серую стену паркинга, и думал о том, как быстро летит время, как незаметно уходят люди, как меняется жизнь.             Ещё несколько месяцев назад у него была жена, мечты о скором появлении ребёнка, был лучший друг рядом, была стабильная, понятная жизнь. А сейчас: развод, потерянный ребёнок, друг уезжает, и только... этот парень с большими глазами, который ждёт его дома. Тэхён вспомнил слова Чимина: «У тебя есть к нему чувства?», и внутри снова всё сжалось. Он запрещал себе думать об этом, запрещал анализировать, запрещал даже приближаться к этой мысли. Но сейчас, в тишине машины, он вдруг понял, что друг прав. Что-то было, что-то, чему он не мог подобрать названия, что-то, что пугало и притягивало одновременно.             Он завёл машину и выехал со стоянки, и отчётливо понял, что его тянет домой не чувство долга, не ответственность опекуна. Его тянет туда, потому что там Чонгук, потому что без него день кажется пустым. Потому что хочется видеть его улыбку, слышать его тихий голос, чувствовать его рядом. Чимин был прав, чувства были. Он спешил домой к одному маленькому «зайчонку» который стал так важен в его жизни, что Тэхён с удивлением понял, что может отодвинуть на задний план почти всё: работу, планы, друзей, свои переживания и проблемы, ради того чтобы помочь ему, быть рядом, позаботиться, защитить. И это было самым важным в его жизни сейчас.