Часть 15 (2) Осознание
4 марта 2026 г., 09:00
Август в доме Кимов обрёл, наконец очертания — не те резкие, рваные, какими были июнь и июль, а спокойные, почти предсказуемые. Утро начиналось с лёгкого шума: где-то хлопала дверь, слышались шаги, приглушённые голоса, звон посуды на кухне. К девяти дом пустел. Джунхо уезжал в офис очень рано, Тэхён — следом, Нари отправлялась с водителем в школу, госпожа Ким исчезала по своим общественным делам. Покой опускался на комнаты мягким одеялом, и Чонгук оставался один.
Тишина, которая раньше давила на него, теперь стала привычной, почти уютной. Он знал, что это не та тишина одиночества, а тишина временного отсутствия, к обеду кто-то обязательно вернётся. Он садился за стол, открывал учебники и погружался в задания — это было единственное, что удерживало его от возвращения к тяжёлым мыслям. Первая неделя августа пролетела незаметно, утопая в шорохе страниц и тишине пустого дома. Чонгук привыкал к новому ритму, и каждый вечер, когда Тэхён возвращался с работы, эта привычная тишина наполнялась для него ожиданием.
Комната Чонгука постепенно переставала быть чужой. Он разложил вещи в шкафу, и этот простой акт занял у него почти час не потому, что вещей было много, а потому что каждую рубашку, каждую футболку он расправлял, разглаживал, вешал на плечики с какой-то особой тщательностью, будто утверждая своё право здесь находиться. Гардероб его был скромен, и половина шкафа оставалась пустой, эта пустота немного смущала, напоминала о том, как мало у него теперь своего.
Душевую комнату госпожа Ким заполнила с такой щедростью, от которой Чонгук поначалу растерялся. На полке лежала стопка идеально сложенных, пушистых, пахнущих свежестью полотенец. Шампуни, гели для душа, дезодоранты, всё дорогих марок, с незнакомыми надписями и приятными ароматами. Там же стоял набор для бритья, в красивой упаковке, и ещё какие-то баночки и тюбики, назначения которых Чонгук не понимал. Кремы, лосьоны, что-то для лица, что-то для рук, всего было так много, что глаза разбегались. Он трогал их, читал названия и чувствовал одновременно смущение и благодарность. А ещё она купила ему пижамы, два комплекта, мягкие, явно подобранные с заботой о его комфорте. Чонгук прикасался к ткани кончиками пальцев и чувствовал, как к щекам приливает тепло от смущения, с которым он учился бороться и быть благодарным за всё.
Стол и полки над ним постепенно наполнялись его вещами. Учебники, тетради, пенал с ручками, всё было разложено с привычной аккуратностью, в строгом порядке, всё на своих местах. Чонгук любил порядок, мама приучила. Однажды утром, проснувшись, он увидел на столе то, чего раньше не было. Новые альбомы для рисования, три штуки, разных форматов. Набор профессиональных карандашей, в красивой деревянной коробке, с графитом разной твёрдости. Акварельные краски, дорогие, на которые он смотрел в магазинах, но никогда даже не мечтал попросить у мамы. Кисти разных размеров, с тонкими деревянными ручками. Он замер, глядя на это богатство, догадываясь, кто это всё мог оставить. Тэхён, который заходил, когда Чонгук спал, и положил всё это на стол, не сказав ни слова, не дожидаясь благодарности, стараясь не смущать.
Подросток провёл пальцами по коробке с карандашами, открыл крышку, вдохнул запах дерева и графита. Потом закрыл и долго стоял, смотря на подарки. Он открыл альбом с плотными, белыми листами, мама никогда не могла купить ему такое. Она покупала то, что было по карману, а Чонгук был счастлив и этому. Но теперь у него было всё, о чём можно мечтать, но не было того, кто мечтал бы вместе с ним. Он не стал протестовать, не побежал к Тэхёну с отказом. Просто принял этот дар, как принимают тепло, когда замёрз. Он не мог отказать мужчине, не потому, что боялся обидеть, просто отказываться от этой заботы было бы предательством. Чонгук принял подарок, как принимал всё остальное: с благодарностью, которую не умел выразить словами, и с тяжестью, которую не мог объяснить.
Сейчас, когда молодой человек стал постепенно выходить из своего оцепенения, он много думал. Мысли приходили не чётко, как раньше, а медленно, вязко. Он вспоминал и анализировал то, что происходило с ним последние недели. Те дни, когда был почти неживым, когда существовал в каком-то вакууме между сном и явью, теперь всплывали в памяти обрывками. Чонгук думал о Тэхёне всё чаще.
Он помнил тепло. Это было первое, что возвращалось в воспоминаниях — ощущение чьих-то рук, держащих его ладонь. Эти руки были большими, тёплыми, надёжными. Они не отпускали, даже когда он проваливался в сон, даже когда просыпался от кошмаров, они просто были всегда.
Он помнил голос. Тихий, ровный, ласковый. Голос, который говорил что-то бесконечно долго о работе, о книгах, о погоде, просто чтобы заполнить тишину, чтобы Чонгук не оставался один на один с пустотой. Голос, который читал стихи, которые Чонгук не запоминал, но которые отзывались где-то глубоко внутри вибрацией, успокаивающей, как колыбельная.
Он помнил прикосновения. Пальцы, гладящие по голове, поправляющие одеяло, касающиеся лба проверяющие температуру, но на самом деле просто прикасающиеся, просто чувствующие. Руки, которые обнимали его, когда он плакал, прижимали к груди, не отпуская, не отстраняясь, не брезгуя его слезами.
Он помнил взгляд. Тот самый взгляд, которым Тэхён смотрел на него — внимательный, тёплый, обеспокоенный. Взгляд, который говорил: «Ты важен для меня, ты не один, я с тобой». Чонгук ловил этот взгляд сотни раз за день, и каждый раз внутри что-то ёкало, отзывалось тёплым толчком.
Он помнил, как мужчина кормил его с ложки, когда у самого не было сил держать её. Как уговаривал съесть ещё немного, как радовался каждому проглоченному кусочку. Как приносил чай по вечерам, когда Чонгук просыпался от кошмаров, и сидел рядом, держа за руку, пока тот снова не засыпал. Он помнил, как Тэхён переодевал его в те первые дни, когда он не мог пошевелиться. Как застёгивал пуговицы на рубашке, как завязывал галстук перед похоронами, как надевал на него носки бережно, осторожно.
Он помнил, как Тэхён плакал. Однажды ночью, когда Чонгук притворялся спящим, он услышал сдавленные всхлипы. Тэхён сидел в своём кресле, закрыв лицо руками, и плакал тихо, разрывая горло спазмами, которые пытался сдержать. Чонгук тогда не открыл глаз, не подал вида, что слышит. Но эти слёзы въелись в память, как доказательство того, что мужчине не всё равно. Что он тоже чувствует, тоже переживает, тоже страдает за него, за Чонгука.
Эти воспоминания согревали. Они были как маленькие угольки, тлеющие в груди, дающие тепло в самые холодные моменты. Но чем больше Чонгук думал, тем яснее понимал: всё это лишь отражение жалости, не больше. Тэхён просто не мог поступить иначе, потому что он взрослый, ответственный, потому что у него большое сердце. Он увидел сломанного мальчишку, потерявшего мать, и решил помочь. Это естественно, благородно и не имеет никакого отношения к Чонгуку лично. Не к нему как к личности, а к нему как к объекту, требующему заботы.
Чонгук замечал, что ловит каждое прикосновение, каждый взгляд, каждый тёплый жест, ему представлялось, что эти руки держат его не потому, что он слабый и больной, а потому что он нужен. Что голос звучит так ласково не из чувства долга, а потому что Тэхёну действительно приятно с ним говорить. Что взгляд задерживается на нём дольше положенного не из беспокойства, а из... из чего-то другого. Того, о чём Чонгук боялся даже думать, но что не переставало жить где-то глубоко внутри, даже сквозь горе, даже сквозь боль утраты.
Он мечтал о том, чтобы Тэхён смотрел на него не как на несчастного сироту, а как на... как на того, кого можно полюбить. Не по-отечески, не по-братски, а по-настоящему. Чаще всего эти мечты приходили по ночам, когда Чонгук оставался один в своей комнате, и он прогонял их, потому что стыдно, потому что нельзя думать о таком, когда внутри траур. Но мысли возвращались, цеплялись за каждый тёплый момент, за каждую улыбку Тэхёна, за каждое случайное касание. Но каждый раз, возвращаясь в реальность, Чонгук натыкался на стену: Тэхён никогда не давал повода думать иначе. Он был неизменно вежлив, заботлив, но в этом не было ни намёка на что-то личное. Он обращался с парнем как с ребёнком, как с тем, кого нужно опекать, и это убивало.
Из этого понимания вырастал страх, что всё это временно. Чонгук — всего лишь временный гость в жизни семьи Ким, которого приютили из жалости. Он вспоминал, как мужчина однажды сказал: «Ты не один». Но что будет потом? Когда пройдёт время, когда Чонгук станет прежним или почти прежним, когда научится улыбаться, ходить в школу, жить дальше с этой болью? Тэхён тогда вернётся к своей жизни, к друзьям, к работе, к женщинам. И та ниточка, которая сейчас связывает их, порвётся. Ни взглядов, ни прикосновений, ни тех долгих вечеров на диване, когда можно просто молчать и чувствовать тепло рядом. А потом он встанет на ноги, закончит школу, уедет учиться, и всё это останется просто болезненным воспоминанием. И парень заранее ненавидел этот момент, но ничего не мог поделать. Он продолжал улыбаться в ответ на заботу, кивать, когда Тэхён говорил что-то ободряющее, и молча глотать горечь.
Чонгук знал, что ему будет до боли не хватать того, что есть у них сейчас. Как Тэхён смотрит на него, нежно и внимательно, будто он самый важный человек в комнате. Того, как говорит ласково «зайчонок», «Гук-и», и от этих слов внутри всё переворачивается. Того, как помогает во всём, даже когда его не просят. Того, как крепко обнимает, надёжно, так, что кажется, ничего плохого больше не случится. Как он будет жить без этого? Как научится засыпать, зная, что Тэхён не придёт, если приснится кошмар? Как будет просыпаться по утрам и не слышать его шагов в коридоре?
Но в тот же момент, когда страх достигал пика, включался другой жёсткий, циничный голос, и твердил ему, что он ничего не заслуживает просто так. Это просто аномалия, исключение из правил, временное отклонение от нормы, вызванное экстраординарными обстоятельствами. Когда обстоятельства изменятся, всё вернётся на круги своя. Чонгук, не заслуживает и этого, того, что уже получил: дом, заботу, подарки, нежность. Слишком много для простого мальчишки-сироты, сына прислуги, который всю жизнь жил в крошечной квартирке и считал каждую вону. Слишком много для того, кто ничего не сделал, чтобы это заслужить. Просто оказался в нужное время в нужном месте, или в неправильное время в неправильном месте, смотря как посмотреть.
Мама учила его быть благодарным за малое, не ждать, не требовать, не надеяться на большее. А Чонгук, вдруг позволяет себе хотеть большего, думать, что имеет право на эту нежность, на эту близость… Не имеет. Когда всё войдёт в норму, Тэхён перестанет смотреть на него так, перестанет касаться, перестанет быть рядом каждую минуту. И Чонгук должен быть к этому готов, должен научиться жить без него, чтобы не рассыпаться, когда это случится.
Чонгук очень боялся, потеряв мать, он теперь панически боялся потерять Тэхёна. Потерять его внимание, его тепло, его присутствие, того Тэхёна, которого он узнал за эти месяцы, заботливого, нежного, внимательного. Вернуться к тому, который был просто старшим сыном хозяев, вежливым и отстранённым. И эта перспектива пугала едва ли не сильнее, чем боль по матери. Потому что маму он потерял сразу, одномоментно, и у него не было выбора. А Тэхёна он терял постепенно, день за днём, с каждым своим возвращением к нормальной жизни приближая этот момент.
Поэтому он усердно взялся за учёбу. Это стало его спасением — погружаться в учебники, в задания, в формулы и даты, в бесконечное заучивание и повторение. Когда мозг занят, когда нужно решать уравнения и писать сочинения, у него просто не остаётся времени на эти мысли. На то, чтобы анализировать взгляды Тэхёна, чтобы считать минуты до его возвращения, чтобы бояться будущего, в котором этих взглядов и минут больше не будет. Он чувствовал себя должным сразу перед всеми. Перед мамой, которая так хотела, чтобы он выучился и выбился в люди, он просто не имел права всё провалить. И перед семьёй Ким, которая взяла его к себе, когда могли бы отправить в приют. Они не обязаны были это делать, и теперь Чонгук должен был доказать, что всё это не зря, что он закончит школу, поступит в университет и станет кем-то, чтобы им можно было гордиться.
Подросток сидел за столом допоздна, и писал конспекты. И где-то за дверью, он слышал шаги Тэхёна, возвращающегося с работы. Чонгук знал, что если он позовёт — Тэхён придёт, но он не звал, учился справляться сам, запоминая каждое мгновение настоящего.
В один из дней Тэхён зашёл в комнату, когда Чонгук разговаривал по видеосвязи с преподавателем. Парень сидел за столом, пристроив телефон на стопку книг, чтобы камера захватывала лицо. Экран был маленьким, изображение подёргивалось, звук периодически пропадал. Чонгук морщился, переспрашивал, старался не пропустить ни слова, но каждые несколько минут изображение зависало, рассыпаясь на пиксели. Тэхён стоял в дверях и видел, как тот напрягается, как пытается разобрать слова сквозь помехи, как устало трёт переносицу после очередного сбоя. Телефон был старый, дешевый с разбитым углом экрана и слабым микрофоном, для учёбы он не годился.
Мужчина ничего не сказал, просто вышел тихо, прикрыв дверь. На следующий день, когда Чонгук вернулся с кухни после завтрака, на столе стояла большая коробка, с логотипом известного бренда. Он замер, догадываясь, что внутри. Тэхён вошёл следом, держа в руках пакет с проводами, и, не глядя на парня, начал распаковывать коробку. Достал ноутбук, тонкий, серебристый, дорогой, поставил на стол, подключая к зарядке, настроил систему, ввёл пароли, запустил установку необходимых программ и приложений.
Чонгук смотрел на это и не мог пошевелиться. Внутри боролись два чувства: благодарность, огромная, накрывающая с головой, и протест. Слишком дорого, слишком много, он не может принимать такие подарки. Это уже не забота — это…
— Тэхён-ши, — голос сорвался, пришлось начать заново. — Это… это слишком... Я не могу.
Мужчина обернулся, и в его взгляде не было ни раздражения, ни удивления, только спокойное ожидание.
— Чонгук, — сказал он тихо. — Помнишь, о чём мы говорили?
И Чонгук вспомнил их разговор, когда Тэхён сказал, чтобы он больше никогда не смел говорить, что он никто, что он чужой, что не заслуживает. Парень открыл рот, чтобы возразить, и закрыл, прикусив язык.
— Спасибо, — сказал он тихо, и голос его дрогнул. — Правда... спасибо.
Тэхён кивнул и вернулся к настройке, а Чонгук смотрел на его широкую спину, на то, как ловко двигаются пальцы по клавиатуре, и думал о том, что Тэхён снова позаботился о нём. Снова вложил в эту заботу не просто деньги, а внимание, заметил проблему, запомнил, решил. И от этого внутри было так тепло, что хотелось смеяться и плакать одновременно.
Август плавно приблизился к своей середине, прошло уже две недели, и Чонгук впервые за долгое время ощутил, что утро не встречает его привычной тяжестью в груди. Той, с которой он просыпался весь июль — будто на рёбра положили бетонную плиту и дышать можно только маленькими, осторожными глотками. Сейчас плита никуда не делась, но он как будто научился с ней сосуществовать, находить положение, в котором она давит чуть меньше. Нет, он не пережил горе. Он вообще сомневался, что такое возможно пережить, перешагнуть, оставить позади.
Мама не возвращалась, сколько бы он ни думал о ней, но что-то внутри него самого потихоньку менялось. Организм, этот безжалостный механизм, брал своё: нормальная еда, которую Окджу запихивала в него с заботливой настойчивостью, и сон, который теперь приходил быстрее и длился дольше, делали своё дело, он начинал чувствовать себя почти живым. В первые дни занятий он мог просидеть за учебником пару часов и мозг отказывался соображать, мысли путались. Теперь он занимался по три-четыре часа, и голова работала почти как раньше. Появлялось достаточно энергии, чтобы не чувствовать себя разбитым каждую минуту. Физически ему становилось лучше, и он это чувствовал.
И это пугало до холодного пота, до желания забиться в угол и не вылезать. Потому что если он начнёт чувствовать себя лучше, если он позволит себе радоваться, смеяться, жить — это будет предательством. Мама там, в земле, одна, в холоде, и как он смеет здесь улыбаться? Есть с аппетитом? Спать без кошмаров? Мечтать о любви? Он не имел на это права, ведь он должен горевать. Эта мысль вгрызлась в него и не отпускала. Она сидела где-то внутри, напоминая о себе всякий раз, когда он ловил себя на том, что забылся, не думает о ней целых пять минут, десять, полчаса. Он заставлял себя вспоминать, одергивая себя, перебирал в голове моменты: вот она смеётся, вот гладит его по голове, вот лежит в гробу, от этого останавливается сердце, но именно так и надо, именно так и надо, чтобы не расслабляться, не позволять себе…
Он почти весь день, когда было свободное время от учёбы, проводил с Окджу, составляя компанию, разговаривая и иногда помогая ей с делами, ведь ей пришлось временно взять на себя и часть обязанностей Союн. Женщина была рада его компании, но видела больше, чем Чонгуку хотелось бы. Она смотрела на него своими тёмными глазами, в которых плескалась вековая мудрость. Иногда она просто молчала, иногда говорила о пустяках, но в один из дней она остановила его, когда он взялся тереть одну и ту же тарелку в пятый раз, и сказала:
— Сядь, милый, давай поговорим. Скажи мне, что с тобой?
Он сел, потому что не мог отказать этой женщине, которая всегда жалела его, которая смотрела на него с такой теплотой, и потому что внутри всё равно уже кипело, просилось наружу.
— Я не понимаю, — начал он, и голос дрогнул. — Я чувствую себя гораздо лучше… И мне кажется, что я… предаю её… Что я не должен…. Не имею права радоваться, жить хорошо… если её нет.
Слова выходили корявыми, фразы бессвязными, но Окджу кивала, будто слышала их уже тысячу раз от тысячи разных людей.
— Твоя мама, — сказала она, когда он замолчал, — она любила тебя? Она хотела, чтобы ты был счастлив?
Чонгук кивнул, горло сжалось. — Да, но…
— Нет никаких «но». — повар положила свою тёплую, морщинистую ладонь поверх его руки. — Ты думаешь, она бы хотела, чтобы ты страдал, что ей было бы легче там, если бы ты здесь перестал жить? Если бы ты запретил себе чувствовать что-то, кроме боли?
Чонгук молчал, потому что ответ был очевиден, но он не мог его принять.
— Я старше тебя, кролик, — продолжила Окджу. — Я много видела в жизни, и скажу тебе так: те, кто уходят, они не хотят, чтобы мы за ними следом уходили в могилу, они хотят, чтобы мы жили, чтобы помнили их, но жили. Горевать можно, помнить — обязательно, но жить — это не предательство, Чонгук. Жить — это единственное, что ты можешь для неё сделать. Прожить свою жизнь хорошо, достойно, быть счастливым — это и будет твоя благодарность. Она бы хотела именно этого, поверь мне.
После того разговора Чонгуку стало чуть легче. Не то чтобы вина отпустила совсем, она осталась, но перестала быть такой огромной. Теперь, когда он замечал у себя улыбку, он не одёргивал себя с ужасом, а просто позволял этой улыбке быть, и думал: «Мама, ты видишь? Я учусь жить, ради тебя».
После обеда, когда Нари не проводила время с подругами и возвращалась из школы пораньше, они сидели в гостиной и делали уроки. Девушка садилась за журнальный столик с учебниками, Чонгук устраивался на диване с ноутбуком, и они, молча, занимались, изредка перебрасываясь вопросами. А ещё они вместе ждали Тэхёна. Чонгук прислушивался к звукам с улицы, шины по гравию, ворота, его шаги, он научился различать их за минуту до того, как мужчина появлялся в дверях. Сердце начинало биться чаще каждый раз, когда он слышал, как открывается входная дверь. Он не вскакивал, не бежал встречать, просто продолжал сидеть, уткнувшись в ноутбук, но всё внутри замирало в ожидании.
Мужчина входил, окидывал взглядом гостиную, и когда их глаза встречались, Чонгук видел, как его лицо чуть менялось. Усталость никуда не девалась, но к ней примешивалось… облегчение или радость? Подросток не решался назвать это, но знал точно: встречи с ним так же, как ждал он. Тэхён не улыбался каждый раз, не говорил ничего особенного, но его глаза... они не врали.
Молодой человек, прожив тут уже почти полтора месяца, уже хорошо ориентировался в доме, знал, где что лежит на кухне, как включать телевизор, где взять чистое полотенце. Но всё равно старался не выходить за пределы треугольника «комната — кухня — гостиная». Остальное пространство оставалось по-прежнему чужим. Нари заметила это, как замечала многое, и Чонгук иногда удивлялся, как в ней сочетаются подростковая непосредственность и взрослая проницательность. В один из дней, когда дом был пуст, она вытащила его из комнаты и объявила:
— Чонгук-а, идём, я покажу тебе дом, проведём экскурсию, — парень замялся, попытавшись отказаться, но подруга была настойчива. — Ты теперь член семьи, такой же, как я или Тэ, тебе везде можно ходить и всем можно пользоваться, пошли, не спорь.
Она водила его по второму этажу, открывая двери одну за другой. Вторая гостевая спальня — «сюда селят родственников, если приезжают». Кабинет отца — «ну тут ты был, без разрешения лучше не заходить». Её собственная комната — «не вздумай входить без стука, но если что-то срочно нужно, то можно». Это кладовка — «ничего интересного».
Чонгук шёл за ней, кивал, запоминал, но внутри всё равно сидело ощущение, что он подглядывает в замочную скважину. Что это не его жизнь, не его дом, и он здесь временно. Потом они подошли к последней двери на этаже, и Чонгук замер, это была комната Тэхёна, Нари открыла двери. Он видел её мельком, когда Тэхён заходил и выходил, но никогда не заглядывал внутрь. Днём она всегда была плотно закрыта, словно стена, отгораживающая личное пространство хозяина от остального мира, но на ночь Тэхён всё ещё оставлял её приоткрытой, чтобы слышать Чонгука.
— Сюда нельзя, — будто прочитав его мысли, негромко сказала Нари, останавливаясь у двери. — Тэхён не любит, когда кто-то входит. Когда он дома, никто без разрешения и стука даже сунуться не смеет.
Она на мгновение задумалась, покусывая губу, а потом вдруг решительно потянула ручку на себя.
— Но раз его сейчас нет, и он не узнает... — Нари обернулась к другу и прижала палец к губам, глаза её хитро блеснули. — Только, Чонгук, смотри: войти мы можем, но ничего не трогай, совсем ничего, хорошо? Он всё замечает.
Девушка открыла дверь. Чонгук видел эту комнату лишь мельком, когда Тэхён заходил или выходил, но никогда не заглядывал внутрь. Комната оказалась большой, но не вычурной — простая, мужская, с минимумом мебели. Широкая кровать, застеленная тёмным покрывалом, тумбочка с разной мелочью, письменный стол с ноутбуком, книжные полки над столом, забитые книгами, большой шкаф с зеркалом на двери, полностью занимающий одну из стен и большое окно, выходящее в сад.
— А, можно? — спросил Чонгук, не решаясь переступить порог.
— Да заходи, чего встал, — Нари вошла первой, показывая пример. — Смотри, сколько у него книг, он всё это прочитал, представляешь? А это его стол, вечно в бумагах... И у него душевая больше моей, вот как это…
Молодой человек переступил порог, и его сразу же обступила плотная тишина, напитанная присутствием другого человека. Воздух здесь казался другим, в нём едва уловимо, но отчётливо витал запах Тэхёна, который Чонгук не мог определить, но знал, терпкий парфюм, смешанный с тонким ароматом бумаги и едва заметной ноткой свежего белья.
Парень замер на входе, боясь дышать полной грудью, боясь ступить лишний раз. Комната встретила его, как личное пространство, куда гостям хода нет. Это было странное, щемящее чувство — оказаться в самом сердце запретной территории, куда даже мысленно раньше заглядывать боялся.
Взгляд жадно скользил по предметам, разглядывая, запоминая. Книжные полки, забитые корешками разной толщины и цвета — «он всё это прочитал, представляешь?» — эхом отозвался голос Нари. Чонгук представил, как Тэхён сидит здесь вечерами, при свете настольной лампы, перелистывая страницы. Письменный стол с аккуратными стопками бумаг, документов, ручка, забытая на блокноте — такое простое свидетельство его присутствия. Хотелось подойти, провести пальцем по краю стола, дотронуться до вещей, которых касался он, но было невыносимо стыдно за это желание.
Широкая кровать, застеленная тёмным покрывалом, казалась почти пугающей в своей интимности. Чонгук поспешил отвести взгляд, это было уже слишком личное. Слева от кровати, стояла тумбочка с парой забытых мелочей: старые часы с потёртым ремешком, стопка монет, пара смятых стикеров, зарядка от телефона — такие простые, будничные вещи, которые было странно видеть. Чонгук представил, как его хён вечером бросает сюда содержимое карманов, не думая, что кто-то будет это рассматривать.
Вдоль противоположной стены высился огромный шкаф с зеркальной дверцей, занимающий её всю. В стекле парень увидел своё отражение — испуганного мальчишку, забредшего не в свою жизнь, и поспешил отвернуться, чтобы не встречаться с собой глазами. Он чувствовал себя нашкодившим ребёнком, который залез в запретный ящик комода. Ладони слегка вспотели, а в груди разливалось тревожное ощущение. Это было волнующе — видеть ту часть Тэхёна, что скрыта от всех, прикасаться к его жизни через вещи, которыми он пользуется. Но одновременно внутри противно ныло чувство неловкости, от того, что он будто подглядывал, вторгался, туда, куда его не звали.
И тут его взгляд упал на дверь слева, недалеко от входной двери, она была распахнута настежь, словно Тэхён утром торопился и забыл её закрыть. Оттуда лился холодный белый свет плитки, и Чонгук отчётливо видел просторную ванную: большую раковину с забытым тюбиком пасты, полотенца на вешалках и — главное — душевую кабину с матовыми стеклянными стенами. Она была прямо напротив входа, огромная, и стекло лишь намекало на очертания того, кто мог бы там быть, но воображение дорисовало всё само.
Чонгук сглотнул, ему даже не нужно было подходить ближе, вся картина открывалась отсюда, от двери спальни. Словно сама комната позволяла ему смотреть, не прятала ничего. В голове мгновенно, против воли, вспыхнула картинка: Тэхён стоит там, за этими створками, мокрая кожа блестит под струями воды, тёмные волосы намокли и прилипли ко лбу, по широкой спине стекают капли... Подросток зажмурился так сильно, что в глазах заплясали искры, щёки залило жаром. "Не смей даже думать об этом". Но проклятое воображение рисовало, как мужчина запрокидывает голову, подставляя лицо воде, как ведёт рукой по шее, по груди... Чонгук снова сглотнул, в горле пересохло, стало душно. Он резко отвернулся от ванной, сделал шаг назад, к выходу из спальни, и наткнулся спиной на дверной косяк. Появилось ощущение, что это пространство не пускает его, только большое окно, выходящее в сад, чуть смягчало давящую атмосферу, сквозь стекло лился мягкий свет, виднелись кроны деревьев, и это было единственное, что здесь принадлежало не только Тэхёну.
Поэтому на предложение Нари пройти дальше и осматривать всё до конца, он только сильнее вжал голову в плечи и еле слышно выдохнул, делая шаг назад, к спасительному выходу в коридор. Он запомнит этот запах, этот сумрак и этот стук сердца. Этого было уже слишком много и одновременно мучительно мало. Обойдя весь второй этаж, они спустились вниз, на первом этаже, помимо кухни, гостиной и служебных помещений, была ещё одна дверь, которую Чонгук никогда не открывал.
— А это тренажёрный зал, — сказала девушка, распахивая дверь. —Тэхён тут часто бывает, а я нет.
Парень заглянул внутрь, комната оказалась довольно большой, заставленной тренажёрами: беговая дорожка, велотренажёр, различные станки для тяги, жима, гантели разных размеров на стойке, коврики для растяжки. И вдруг память подкинула картинку: тот день, когда он встретил Тэхёна после тренировки в коридоре, мокрого, разгорячённого, в облегающей майке, с проступившими венами на руках, с тяжёлым дыханием. Это было первое сильное впечатление от Тэхёна, которое въелось в память и до сих пор иногда всплывало в мыслях, заставляя краснеть.
— Ты тоже можешь приходить, — говорила тем временем Нари. — Тэхён будет рад позаниматься с тобой, нагрузку подберёт. А то… сильно похудел.
Чонгук смутился, он всегда был крепким, хоть и худым, но знал, что сейчас выглядит не лучшим образом, после тех недель, когда не мог есть, одежда висела мешком, а руки стали тоньше, чем у девчонки.
— Я… да, наверное, — пробормотал он, надеясь, что тема закроется.
Но Нари уже щёлкала пальцами, вспомнив что-то.
— О! Знаешь, я в журнале читала, что при таком ослабленном состоянии лучше начинать с бассейна, щадящая нагрузка, пошли, покажу.
Она потащила его дальше, и Чонгук покорно шёл, не подозревая, что увидит дальше. Бассейн оказался за следующей дверью, и он остановился на пороге. Подросток никогда не видел таких бассейнов. В школе, где он учился в начальных классах, был обычный, казённый — прямоугольная чаша с голубой водой, раздевалками с облезлой краской и запахом хлорки, от которого першило в горле, здесь было иначе.
Просторное помещение с высоким потолком, одна стена целиком стеклянная, раздвижная, с выходом на террасу, за ней виднелся сад, сам бассейн был не огромным, но достаточно длинным, чтобы можно было плавать, а не просто плескаться. Вода переливалась бирюзой, гладкая, как зеркало, вдоль бортика стояли шезлонги, на полках аккуратно разложены полотенца.
Чонгук стоял и смотрел, дышалось здесь по-другому, влажный воздух обволакивал, пахло чистой водой и чем-то ещё, неуловимо дорогим. Он почувствовал себя маленьким и чужим в этом пространстве, созданном для другой жизни.
— Красиво, да? — Нари встала рядом. — Я люблю тут плавать, только одной скучно, а с тобой было бы веселее. Ты умеешь плавать?
Чонгук обернулся к ней. — Немного, давно учили в школе.
— Отлично! — девушка просияла. — Будешь ходить со мной, или с Тэхёном, он тоже иногда плавает.
Парень почувствовал, как к щекам приливает жар. Представить себя в воде рядом с Тэхёном… Сердце забилось часто-часто, от чего-то странного, чего он боялся признавать.
— Я… не знаю, неудобно… — пробормотал он. — Наверное, не сейчас.
— А чего тянуть? — Нари смотрела на него с недоумением. — Завтра и начнём, ну или послезавтра, я скажу Тэ, он покажет, где и что.
Парень кивнул, не поднимая глаз, он согласился, надеясь, что забудется. Но подруга оказалась настырной, каждый день, когда они встречались в гостиной или на кухне, она напоминала: «Чонгук, когда пойдём плавать? Чонгук, ты обещал. Чонгук, сегодня отличный день для бассейна.» Он отнекивался, находил причины: уроки, усталость, не то настроение, но девушка не отступала, и с каждым днём его сопротивление таяло. Где-то глубоко, под страхом и неловкостью, росло любопытство и желание увидеть Тэхёна в этой воде. Или просто почувствовать, что он тоже имеет право на это пространство, на эту жизнь.
За первые две недели августа совместные вечера в гостиной превратились в негласный ритуал, хоть никто не проговаривал его вслух, но все трое соблюдали с удивительной естественностью. Нари с самого начала обосновалась в кресле, будто оно всегда было её законным местом, уступая диван им двоим, и делала это так просто, что Чонгук даже не успел смутиться в первый раз, а потом уже и не думал об этом. Тэхён каждый вечер садился рядом, на одно и то же место, всегда слева, всегда откидываясь на спинку дивана с одинаковым усталым выдохом, и их бёдра неизменно соприкасались через тонкую ткань домашней одежды. Чонгук уже не мог вспомнить, когда это стало привычным, просто частью вечера, как тёплый свет торшера или звук телевизора.
Таким же был и этот понедельник — обычный, ничем не примечательный день в начале третьей недели августа. За окном уже стемнело, в гостиной горел только торшер у дивана, создавая уютный полумрак. Фильм тянулся медленно, какой-то старый, с затянутыми диалогами и минимумом действия. Нари уютно устроилась в своём кресле, поджав под себя ноги и уткнувшись в телефон, фильм её, кажется, не особо интересовал. Тэхён, как всегда, сидел рядом, и Чонгук кожей чувствовал тепло его бедра через домашние штаны.
Где-то на середине фильма из кухни вышла Минджу. Проходя мимо гостиной, она задержалась в дверях, глядя на эту привычную уже картину: сын на диване рядом с Чонгуком, дочка в кресле, приглушённый свет, тихий голос телевизора.
— Как вы тут? — спросила она мягко, подходя ближе к сыну.
— Нормально, мам, — Тэхён повернул голову, но его плечо осталось плотно прижатым к плечу Чонгука. — Ты поздно сегодня вернулась, заседание совета затянулось?
— Да, — женщина устало улыбнулась, поправив воротник домашнего кардигана. — Благотворительный фонд отчитывался за летние программы, потом ещё спонсоров обсуждали. Столько бумажной волокиты, ты не представляешь.
Она перевела взгляд с одного на другого, задержалась на том, как естественно они сидят, как Чонгук, кажется, даже не замечает этой близости, потому что привык.
— Вы ужинали хоть?
— Да, не волнуйся, — ответил Тэхён.
— Ну и хорошо, — мать тепло кивнула и снова посмотрела на сына. Взгляд её скользнул по их соприкасающимся бёдрам, по тому, как Тэхён даже не пытается отодвинуться, и в глазах мелькнуло что-то похожее на понимание.
— Ну, я пойду, — сказала она после короткой паузы. — Устала сегодня, сил нет, вы тут не засиживайтесь.
— Спокойной ночи, — подал голос Чонгук, привычно поклонившись и чуть смутившись под её взглядом, хотя сам не понимал, почему.
— Спокойной ночи, мам, — отозвалась Нари.
— Приятного просмотра, — пожелала она и вышла, оставляя их в прежнем полумраке.
Женщина ничего не сказала по поводу увиденного, просто ушла к себе, пораньше, потому что действительно вымоталась на очередном заседании. Но Тэхён успел заметить этот внимательный взгляд, чуть задумчивый. Мать старалась не лезть в его жизнь с советами, сдерживаясь, но всегда всё замечала. И сейчас она явно заметила, что-то такое что потревожило её, мужчина поморщился, зная, что рано или поздно его ожидает беседа с матерью, но он надеялся ошибиться.
Фильм продолжился и Чонгук, плохо спавший накануне, боролся со сном, но борьба была неравной, глаза слипались, веки тяжелели с каждой минутой. Сюжет давно расплылся в цветные пятна, он всё ещё видел экран, но уже не понимал, что там происходит, да и не особо пытался, голова сама собой клонилась куда-то в сторону.
— Чонгук, — голос Нари пробился сквозь дремоту, — ну когда уже бассейн? Ты обещал!
Парень вздрогнул, попытался сфокусировать взгляд, девушка смотрела на него с хитрой улыбкой.
— А? — выдавил он, чувствуя, как язык еле ворочается.
— Бассейн, — повторила она. — Ты говорил, что пойдёшь, когда?
Парень открыл рот, чтобы снова отложить, найти очередную отговорку, но тут вмешался Тэхён.
— Хорошая идея, Чонгук-и, тебе правда нужно восстановить силы, а вода — это то что нужно.
Чонгук повернул голову и встретился с его взглядом. Тэхён смотрел внимательно, с той особой теплотой, от которой внутри всегда что-то сжималось, возражать ему было невозможно.
— В субботу, можно сходить, — выдохнул он, и сам удивился, как легко сорвалось обещание. — С Нари.
— Я в субботу позанимаюсь в зале, — сказал Тэхён. — А потом, может, тоже зайду поплавать.
Парень почувствовал, как кровь приливает к щекам. Сделал вид, что очень занят происходящим на экране, хотя перед глазами всё плыло. Тэхён в бассейне, рядом. Мысль обожгла и тут же спряталась куда-то глубоко, чтобы не думать, не представлять, не позволять себе. Фильм продолжался, Чонгук боролся, но тело предавало, голова стала тяжёлой, веки опускались сами собой. Сначала он просто откинулся на спинку дивана, надеясь, что так будет легче. Глаза закрылись, и открывать их не хотелось категорически, сознание поплыло, растворяясь в тёплом полумраке. Он не заметил момента, когда его голова качнулась и нашла опору, просто вдруг стало удобно, тепло. Твёрдое плечо под щекой, лёгкий запах знакомого парфюма, Чонгук вздохнул глубже и провалился в сон.
Тэхён сначала даже не понял, что произошло, просто ощутил тяжесть на плече, тёплое дыхание у самой шеи. Опустил взгляд и увидел тёмную макушку, рассыпавшиеся по плечу волосы, длинные ресницы, отбрасывающие тени на бледные щёки, Чонгук спал у него на плече. Мужчина боялся дышать, пошевелиться, чтобы не разбудить. Он медленно, осторожно приподнял руку за спиной у парня, освобождая пространство, и Чонгук, будто чувствуя, что можно, начал сползать ниже. С плеча — на грудь, с груди — ниже, пока его голова не оказалась у Тэхёна на коленях. Он устроился, свернувшись калачиком, поджав ноги, дыхание выровнялось, стало глубоким и ровным. В тишине гостиной слышно было только тихое посапывание.
Мужчина сидел, глядя прямо перед собой, на экран, где уже давно шли титры, но не видел и не чувствовал ничего, кроме ощущения на своих бёдрах. Нари покосилась на них, хмыкнула и потянулась за телефоном, щелчок камеры прозвучал неожиданно громко. Тэхён резко повернул голову и прижал палец к губам, сдвинув брови. В его взгляде была мольба и предупреждение одновременно, сестра закатила глаза, но кивнула, и выскользнула из комнаты, оставив их вдвоём.
Тэхён остался один на один с собой и с парнем, спящим у него на коленях, он посмотрел вниз. Чонгук перевернулся на другой бок, не проснувшись, и теперь мужчина видел его лицо полностью, расслабленное, беззащитное во сне. Исчезла напряжённость, губы чуть приоткрылись, ресницы лежали на щеках тёмными полукружьями, кожа в тусклом свете телевизора казалась фарфоровой.
Тэхён рассматривал его и не узнавал себя. Как он мог не замечать раньше? Или замечал, но запрещал себе видеть, прятал за заботой, за опекой, за правильными словами. Чонгук был… красивым, по-настоящему, не мальчишеской миловидностью, тонкой линией скул, изгибом пухлых губ, длинной шеей, на которой сейчас, проступила бьющаяся жилка. Красив той красотой, от которой не хочется отводить взгляд, которой хочется касаться. Рука дрогнула, Тэхён сам не заметил, как его пальцы потянулись к волосам. Осторожно, едва прикасаясь, он провёл по ним, мягкие, шелковистые, чуть влажные надо лбом, Чонгук не пошевелился.
Тогда он позволил себе погладить голову медленно, от макушки вниз, к затылку. Волосы струились сквозь пальцы, и это ощущение, такое простое, такое запретное отзывалось во всём теле странным теплом. Тэхён массировал голову парня подушечками пальцев, легко, невесомо, боясь разбудить и не в силах остановиться. Пальцы сами нашли дорогу дальше к шее, кожа здесь была горячей, нежной, и под ней бился ровный пульс. Тэхён провёл по линии челюсти, очертил край уха, хрящик, мочку, крошечную ямочку за ним. Чонгук чуть пошевелился во сне, прижимаясь щекой к его ноге, повёл плечом, и мужчина замер, испугавшись, но парень не проснулся. Только губы его тронула лёгкая, едва заметная улыбка.
У Тэхёна перехватило дыхание, эта улыбка, эта бессознательная реакция, словно ударила его в грудь, выбив воздух из лёгких. Он смотрел на спящего подростка и не мог насмотреться, чувствуя, как внутри появляется что-то пугающее, неконтролируемое, сродни жадности. Хотелось прижать его к себе, обнять, закрыть собой, никуда не отпускать, вопреки здравому смыслу хотелось гладить дальше, касаться губ, щёк, век. Хотелось… поцеловать?! Эта мысль пришла так отчётливо, что Тэхён отдёрнул руку, будто обжёгся.
Чёрт… Чёрт, чёрт, чёрт!
Сердце колотилось пытаясь проломить грудную клетку, в висках стучала кровь. Он сидел, глядя в темноту перед собой, и пытался отдышаться, прийти в себя, объяснить самому себе, что это просто… что это… Что? Что это было?! Он не знал, не мог найти слов, не мог вспомнить, испытывал ли когда-нибудь подобное… Это стояло поперёк горла, выворачивало наизнанку, пугало до холодного пота. Но под слоем страха и самоосуждения, жило отчаянное желание делать это ещё, ещё раз коснуться, ещё раз почувствовать.
Тэхён сжал кулаки, заставляя себя не двигаться и смотря на спящего Чонгука, боролся с собой минуту, две, пять... Нужно прекращать! Это неправильно, ужасно. Парню семнадцать, у него горе, он беззащитен и доверчив, а он взрослый мужчина, почти что… Нет, не почти, он никто ему, просто человек, который помогает. У них нет, и не может быть ничего, кроме этой помощи. Тэхён сделал глубокий вдох, медленно выдохнул.
— Чонгук-и, — позвал он тихо, почти шёпотом и осторожно, едва касаясь, погладил его по плечу, немного встряхивая, стараясь не напугать, но достаточно ощутимо, чтобы вырвать из сна. — Зайчонок, просыпайся.
Голос прозвучал хрипло, слишком ласково, он сам удивился этому тону, но не стал его менять.
— Тебе нужно идти спать в свою комнату.
Чонгук вздрогнул, открыл глаза чуть мутные спросонья, не понимая где он, увидев над собой Тэхёна, осознал, где лежит, и в ужасе сел, чуть не скатившись с дивана.
— Я… прости, — забормотал он, отодвигаясь. — Я не хотел… я случайно… прости.
— Всё хорошо, — перебил Тэхён, и голос его прозвучал мягко. — Ты просто уснул, это нормально, мы же друзья, всё в порядке.
Слово «друзья» повисло в воздухе. Оно прозвучало фальшиво для них обоих, Тэхён это почувствовал так же остро, как, кажется, и Чонгук. Потому что тот на мгновение замер, посмотрел на него странным, вопросительным взглядом, а потом опустил глаза.
— Да... конечно, — пробормотал он, встав и выходя из гостиной, — Спокойной ночи.
Мужчина остался сидеть, экран телевизора давно погас, и только лунный свет пробивался сквозь шторы, рисуя бледные полосы на полу. Он сидел и смотрел в одну точку, пытаясь успокоить сердце, которое никак не хотело приходить в норму. «Друзья», — повторил он про себя, и слово обожгло горечью. Никакие они не друзья. И он понятия не имел, кто они друг другу теперь. Слова Чимина застряли в голове Тэхёна, как заноза, глубокая, сидящая под кожей, ноющая при каждом движении мысли. «Что у тебя с этим парнем?» — вопрос, на который у него не было ответа, вернее он был, но такой, который он отказывался рассматривать.
****
Вторник, стал первым днём новой, мучительной жизни Тэхёна. Он пытался убедить себя, что случившееся в гостиной прошлым вечером - это случайность, что это ничего не значит, но воспоминание о том, как его пальцы гладили волосы парня, как отчаянно хотелось наклониться и поцеловать, не уходило. Оно въелось под кожу. Неделя тянулась для Тэхёна как в тумане, но туман этот был странным — прозрачным, позволяющим видеть всё отчётливее с каждым днём. Все эти дни он пытался жить на автомате: работа, встречи, документы, совещания. Но где-то на периферии сознания, в паузах между делами, в пробках, в минуты перед сном, неизменно всплывало одно и то же — Чонгук. Тэхён наблюдал за ним весь прошедший месяц, хоть и не специально, просто взгляд сам всегда находил тёмную макушку в гостиной, фигуру на кухне, силуэт в саду, куда Чонгук иногда выходил погулять. И с каждым днём мужчина замечал изменения. Парень больше не был той тенью, что бродил по дому в июле, он ел с аппетитом, даже начал набирать вес, щёки чуть округлились, исчезла та страшная бледность, от которой у мужчины сжималось всё внутри. Он спал, и хотя кошмары ещё случались, теперь Чонгук просыпался не с криком, а просто вздрагивал, всхлипывая, и Тэхён, слышавший это через приоткрытую дверь, уже не бежал в его комнату, зная, что парень справится сам. Он сосредоточенно учился, будто хотел наверстать что-то упущенное. Хоть и очень редко, но Тэхён слышал его робкий смех, от каких-то шуток Нари. Жизнь возвращалась, острота горя спала, превратившись из кинжала, вонзённого в сердце, в тупую, ноющую боль, с которой можно было существовать. Тэхён мог бы выдохнуть, ослабить хватку, вернуться к своей нормальной жизни, но вместо этого понимал, что его тянет к Чонгуку сильнее, чем в те страшные дни. В июле всё было просто: он спасал, помогал, поддерживал. Его присутствие было нужно, необходимо как воздух, и это давало оправдание каждой минуте, проведённой рядом. Теперь необходимость исчезла, парень больше не нуждался в нём круглосуточно, но тяга осталась, более того, она стала отчётливее, острее. Мужчина думал о Чонгуке в любую свободную минуту, каждый тяжёлый день этой ужасной для него недели. За рулём, в пробках, мыслями возвращался к нему. На совещании в среду, когда кто-то из коллег бубнил о скучных отчётах, вдруг ловил себя на том, что представляет, как Чонгук сейчас сидит за столом, склонив голову над учебником, и как падает свет на его затылок. По ночам, лёжа в темноте, прислушивался к дыханию из соседней комнаты и думал спит ли, не снится ли кошмар, не нужно ли прийти. К четвергу он окончательно понял, что это было уже не беспокойство, а тяга, необходимость, жажда. Эти чувства разрастались внутри, занимали всё больше места, вытесняя работу, планы, даже воспоминания о разводе. Он хотел его видеть, не просто знать, что он в порядке, а именно видеть: глаза, губы, то, как он улыбается робко, как краснеет, когда Тэхён оказывается слишком близко. Хотел слышать его тихий голос, с мягкими интонациями. Хотел касаться плеча, руки, волос, той нежной кожи на шее, под затылком, где бьётся пульс. Хотел… Это слово било наотмашь, когда мужчина позволял себе его произнести. Он запрещал, гнал прочь, но мысли возвращались. Все эти дни Тэхён пытался бороться, в первый день мягко, просто говорил себе, что это привычка, что он привык заботиться и теперь не может сразу переключиться. Потом жёстче, запрещал себе думать, пытался работать допоздна, в среду и четверг пришёл домой позже, пытаясь сократить время проведённое вместе до минимума. Не помогало, на следующий день мысли вернулись с удвоенной силой, а желание увидеть, прикоснуться, услышать голос становилось почти непреодолимым. В пятницу утром, увидев Чонгука на кухне, он ясно понял, что лихорадочно ищет предлог остаться, быть рядом, не находя его. «Что это?» терзал он себя вечерами в своей спальне, но вопрос оставался без ответа, вернее он был, но мужчина отказывался его слышать. Но особенно нестерпимыми эти мысли становились по ночам. Стоило Тэхёну лечь в постель, как тишина и темнота комнаты переставали быть убежищем, превращаясь в камеру пыток, где он оставался наедине с тем, от чего не мог убежать. Ворочаясь с боку на бок и глядя в потолок, он попробовал подойти логически, проанализировать, разобрать по полочкам, как любой сложный проект, но выходило криво. Последствия стресса? Стресс прошёл, Чонгук выздоровел, а чувство осталось и даже усилилось, стало невыносимым. Всё это приводило к одному выводу, которого Тэхён боялся больше всего на свете. Это было неправильно, почти преступно. Это было… Тэхён не находил слов, чтобы описать всю глубину своего падения. Вопросы к самому себе, которые днём ещё можно было заглушить работой, отвлечься, ночью возвращались с утроенной силой, не давая сомкнуть глаз. Он не помнил, чтобы когда-либо испытывал влечения к мужчинам. В школе, в университете, на работе всегда были женщины, симпатии, влюблённость, отношения, секс — всё обычно, в рамках. Он не был гомофобом, нет, среди его знакомых были геи, и он относился к этому нормально, как к чужой жизни, но своей это никогда не было, не могло быть. Или могло? Мысли обжигали, и Тэхён садился на кровати, тяжело дыша. Сон был окончательно потерян. «Нет, это не то, это просто… привязанность». Он привязался к парню, которого спас, это синдром спасателя, эмоциональная зависимость, что угодно, но не это. Но глубоко внутри, под слоем отрицания и самобичевания, оживало другое знание. Оно не выражалось словами, оно просто было как факт, с которым невозможно спорить. Тяга к Чонгуку не была ошибкой, не была сбоем программы, она была настоящей, и с каждым днём становилась только сильнее. Тэхён помнил вечер понедельника, когда Чонгук спал у него на коленях, прокручивая его в голове раз за разом, вспоминая свои ощущения от любования красотой парня. Как он касался его волос, шеи, уха, как пальцы помнили тепло кожи спустя часы после того, как он убрал руку. Как отчаянно хотелось наклониться и поцеловать. Он зажмурился, пытаясь стереть это воспоминание, но оно въелось в сетчатку, в подкорку. — Что ты делаешь со мной? — спросил он у темноты, будто Чонгук мог его услышать. — Что ты со мной сделал? — Почему он? Почему сейчас? Почему тот, кого нельзя, кого не имеет права? Эти дни превратились в пытку, мужчина метался между желанием быть рядом и страхом этого желания. Он приходил домой и сразу искал глазами Чонгука, и ненавидел себя за это. Садился рядом на диване, и через полчаса находил предлог уйти, потому что близость становилась невыносимой. Он говорил с ним, и ловил каждое слово, каждый взгляд, и это было одновременно сладко и больно. «Ты взрослый мужик, — говорил он себе. — Ты должен быть умнее, должен контролировать себя. Что бы подумал Чонгук, если бы узнал, какие мысли у тебя в голове?» Представить реакцию парня Тэхёну было страшнее всего. Этот парень и так едва оправился от потери матери, едва начал доверять миру снова. А тут он со своими грязными, постыдными чувствами. Чонгук точно испугался бы, ушёл бы в свою скорлупу, из которой его с таким трудом вытащили. Или, что ещё хуже, почувствовал бы себя обязанным, виноватым, не знающим, как реагировать. И это разрушило бы всё: их хрупкое равновесие, их доверие, их возможность быть рядом. Тэхён не мог этого допустить. Он должен был справиться сам, задавить, задушить, спрятать глубоко внутри, чтобы никто никогда не узнал. Чонгук, кажется, ничего не замечал, или замечал, но приписывал это обычной заботе, он был всё так же вежлив, благодарен, немного застенчив. Но иногда, когда их взгляды встречались, в его глазах мелькал вопрос? Надежда? И это заставляло сердце Тэхёна замирать. Мужчина честно пытался взять себя в руки, сосредоточился на работе, пытался отвлечься, но быстро понял, что сходит с ума. Мысли о парне не исчезли, они стали навязчивыми, болезненными, выматывающими. Перед глазами стояло одно и то же: лицо Чонгука, его глаза, его улыбка, его пальцы, перелистывающие страницы. К вечеру пятницы Тэхён перестал бороться с осознанием, он принял факт: да, он чувствует к Чонгуку нечто большее, чем должен, да, это неправильно, и это пугает. Но это есть, и с этим нужно жить. Не смириться, а просто существовать, держа это в себе, не выпуская наружу. Он вспоминал лицо подростка, линию лба, носа, губ, и понимал, что проиграл ещё до того, как начал борьбу. Потому что нельзя победить в войне, где враг — ты сам. Он не знал, когда именно помощь и сочувствие переросли в нечто другое. Может быть, в ту ночь, когда он впервые взял за руку. Может быть, когда увидел его улыбку, когда понял, что думает о нём каждую минуту. Но факт оставался фактом: Чонгук стал для него необходимым как воздух, как что-то, без чего существование теряет смысл. С ужасом и неизбежностью Тэхён понимал: он не сможет отказаться. Не сможет уйти, не сможет перестать хотеть, не сможет забыть. Единственное, что ему остаётся — это молчать. Не говорить, не показывать, не позволять себе ни единого намёка. Потому что если он узнает, рухнет доверие, которое они выстроили с таким трудом. Хрупкое равновесие, позволяющее Чонгуку чувствовать себя в безопасности. Подросток испугается, и Тэхён потеряет даже то малое, что у него есть. А потерять это было страшнее, чем жить с этой болью. Тэхён смотрел на экран, не видя изображения, и думал о том, что ад — это не огонь и сера. Ад — это сидеть рядом с тем, кого хочешь, и не иметь права прикоснуться.****
Суббота началась с того, что Нари, едва вернувшись из школы, влетела в комнату Чонгука без стука, как иногда делала, он уже привык к этой её манере, но всё равно каждый раз вздрагивал. — Чонгук-а! — объявила она с порога. — Ой, извини. Ты не занят? — спросила больше из вежливости. — Помнишь, ты обещал поплавать со мной в бассейне? Сегодня отличный день. Давай сходим? Чонгук внутренне вздохнул, он надеялся, что Нари забудет, но она не забывала, настойчивая, как танк. — Сегодня? — переспросил он, пытаясь выиграть время. — Да, сегодня! Можем поплавать вдвоём, давай, собирайся. Отступать было некуда. — Хорошо, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Через полчаса. Девушка довольно кивнула и убежала переодеваться. Чонгук посидел ещё минуту, глядя в одну точку. Потом закрыл учебник и пошёл принять душ перед бассейном, он помнил это ещё с тех редких школьных занятий. Вода текла по телу, смывая несуществующую грязь, но мысли смыть не могла. Он думал о Тэхёне, о том, как тот говорил, что тоже придёт поплавать. Сердце забилось чаще, и Чонгук резко открыл холодную воду, надеясь, что это поможет остудить тело и мысли. Он вытерся, надел чистые футболку и шорты, помня о приличиях, взяв большое полотенце, спустился вниз. Бассейн встретил его влажным тёплым воздухом, и запахом особой химии, что добавляют в воду. Девушка уже была там, она стояла у бортика в закрытом купальном костюме — длинные рукава, шорты до колен, яркий спортивный комплект, который подчёркивал её фигуру, но не обнажал ничего лишнего. Чонгук невольно задержал на ней взгляд. Она была красива, по-настоящему красива: стройная, с длинными ногами, аккуратной грудью, тонкой талией, гладкой кожей, милым лицом, открытой улыбкой. Любой парень их возраста был бы счастлив, оказаться с ней в бассейне вдвоём. Любой, но не Чонгук, его сердце было занято полностью, безнадёжно её братом. — Нравится? — Нари перехватила его взгляд и кокетливо улыбнулась, поправляя ворот. Чонгук смутился, поняв, что его рассматривание могли истолковать не так. — Красивый купальник, — сказал он нейтрально. — Тебе идёт. — Спасибо, — она, кажется, не обиделась. — Ну что, идём в воду? — А где Тэхён? — спросил Чонгук, стараясь, чтобы вопрос прозвучал небрежно. — Не придёт? — Он в спортзале, — подруга пожала плечами. — Сказал, может, позже зайдёт. Чонгук почувствовал, как внутри что-то оборвалось и одновременно сжалось. Позже, значит, есть вероятность, что он всё-таки появится здесь. Картинка всплыла перед глазами сама собой: Тэхён, каким он запомнил его в тот раз в коридоре: разгорячённый после тренировки, в облегающей майке, с проступившими венами на руках, с тяжёлым дыханием. Тогда одно только это зрелище вызвало реакцию, которую Чонгуку не удалось контролировать и скрыть, а сейчас… Он почувствовал, как кровь приливает к паху, член дёрнулся в шортах, наливаясь теплом. Чонгук замер, надеясь, что Нари ничего не заметит, и изо всех сил постарался переключиться. Мама. Похороны. Боль. Пустота. Тяжёлые мысли всегда помогали приглушить возбуждение. Он намеренно вызвал в памяти самые страшные моменты — как стоял у гроба, как тишина давила на уши. Помогло, тело отреагировало, стало холодно, тоскливо, зато опасность миновала. — Ну ты идёшь? — Нари уже стояла на бортике. — Смотри, как надо! Она оттолкнулась и нырнула красиво, почти без брызг, вынырнула на середине бассейна, откинула мокрые волосы с лица и помахала рукой: — Давай! Чего стоишь? Парень подошёл к лесенке в углу, металлические ступеньки были прохладными под босыми ногами. Он спускался медленно, погружаясь в воду сначала по щиколотку, потом по колено, потом по пояс. Вода оказалась тёплой, она обняла его, принимая, и Чонгук выдохнул. Он оттолкнулся и поплыл, на удивление тело вспомнило само, движения, дыхание, ритм. Он не думал о том, как это делать, просто плыл, и вода держала его, ласкала, массировала кожу. Лёгкость, почти невесомость — такого ощущения у него не было давно. Девушка плавала от бортика к бортику, иногда подплывала к нему, что-то говорила, смеялась. Чонгук отвечал односложно, но постепенно расслаблялся настолько, что позволил себе лечь на спину и просто лежать, раскинув руки. Вода покачивала его, уши ушли под воду, и звуки стали приглушёнными, далёкими. Он смотрел в потолок, где играли блики, и впервые за долгое время чувствовал что-то похожее на покой. — Эй, соня! — подруга брызнула в него водой. — Давай играть! Она принесла откуда-то яркий, надувной мяч, и они начали перебрасывать его друг другу. Чонгук поймал себя на том, что смеётся. Взаправду смеётся, запрокинув голову, когда Нари не поймала мяч и он шлёпнулся прямо ей в лицо. Это было так по-детски, так глупо, так легко, что боль отступила куда-то далеко, спряталась, позволив ему просто быть здесь и сейчас. Они не заметили, когда в дверях появился Тэхён. Он стоял, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на них уже минут пять или десять. Они не видели его, увлечённые игрой, а он не хотел обнаруживать себя, потому что зрелище было слишком… прекрасным. Чонгук смеялся, плескался в воде, ловил мяч и кидал обратно, и его движения становились всё более свободными, раскованными. Тэхён смотрел на этого парня, такого живого, улыбающегося, почти счастливого, и чувствовал, как внутри разливается ощущение радости, словно за своего ребёнка. Но что-то ещё примешивалось к этому теплу, щемило в груди, заставляло сердце биться чаще, а взгляд задерживаться дольше положенного. Он не анализировал просто стоял и смотрел, позволяя себе эту маленькую радость — видеть Чонгука счастливым. В какой-то момент Нари слишком сильно размахнулась и запустила мяч в сторону. Тот пролетел над головой Чонгука, ударился о край бассейна и покатился по полу, остановившись у противоположной стены. — Ой! — она виновато подняла руки. — Извини! — Сейчас, я достану, — Чонгук, не думая ни секунды, ухватился за бортик и ловко вылез из воды. Он замер на бортике, щурясь от солнца, бившего прямо в глаза сквозь панорамное окно. Отросшая чёлка намокла и прилипла к лицу, он убрал её со лба, на пару секунд откинув голову, и застыл, пытаясь понять, куда именно укатился мяч. Вода стекала по его телу прозрачными ручьями, оставляя тёмные разводы на одежде и маленькие лужицы на плитке под ногами. Постояв так ещё немного, Чонгук наконец сориентировался, даже не думая о том, как сейчас выглядит со стороны. Тэхён хотел уже выйти из тени, показаться, но что-то его остановило. Чонгук эти несколько минут стоял к нему вполоборота, мокрый, и Тэхён видел, как вода стекает по его телу. Его одежда плотно облегала, выделяя и подчёркивая все анатомические черты и особенности тела в мельчайших подробностях. Белая футболка прилипла к коже, облепила торс, став почти прозрачной. Сквозь влажную ткань проступали очертания грудных мышц, пресса, подчеркивая тонкую талию, изгиб спины. И тут Тэхён понял, что ничего отцовского и вообще родительского он и близко не чувствует. Он не мог отвести глаз, с ужасом и стыдом понимая, что рассматривает именно то, что неприлично: линии тела, мышцы груди с твёрдыми, сильно выделяющимися сосками, взгляд сам по себе прилип к паху, где мокрые шорты обрисовали не маленький для подростка размер члена. Чонгук побежал за мячом, и Тэхён смотрел, как двигаются его ноги, как мокрые шорты подчёркивают упругие, круглые ягодицы. Мокрая ткань собралась складками, обрисовала бёдра, и выпуклость между ног. Чонгук наклонился, и Тэхён увидел его худощавую спину, но с проступающими мышцами, широкие чуть угловатые плечи. А когда парень повернулся, чтобы вернуться обратно в воду, он снова не смог не рассматривать его грудь, живот, и снова пах, бёдра. У мужчины пересохло во рту, он сглотнул, но слюны не было — только ком в горле. Сердце вдруг забилось быстрее и сильнее, шум крови в ушах заглушал все звуки. Он стоял, вцепившись пальцами в дверной косяк, и не мог отвести взгляд. Что это? Что с ним? Он уже видел парня без футболки. Видел в боксерах, когда переодевал его к похоронам, тогда это было просто необходимостью, и это было так естественно просто помочь. Почему сейчас иначе? Почему сейчас каждая линия, каждый изгиб, каждая мышца вызывают эту реакцию? Это не дружеское тепло, и не забота. Это… Тэхён понял, и осознание ударило под дых. Он будто подсматривал за ним, со стыдом понимая, что вид парня возбуждает его. Он рассматривал Чонгука с вожделением, он хотел его! Молодой человек тем временем уже бежал обратно, ловко, легко, и Тэхён видел, как перекатываются мышцы под мокрой тканью и чувствовал как в собственном теле волна жара резко прилила вниз живота, наглядно демонстрируя его желание. Он не мог этого выносить. Развернувшись, Тэхён буквально бросился прочь, ноги несли его по коридору, вверх по лестнице, к своей комнате. Он почти вбежал внутрь, с силой захлопнул дверь, тяжело дыша, сжимая кулаки. Сердце бешено колотилось, в висках стучала кровь. И там, внизу, было очевидное возбуждение, которое невозможно скрыть даже от самого себя. — Блять, — прошептал Тэхён в пустоту. — Нет, нет, нет, только не это! Он прошёл в ванную, включил прохладный душ, скинул одежду и встал под колючие струи, надеясь, что это поможет. Вода обжигала холодом, кожа покрылась мурашками, но тело не слушалось, возбуждение не проходило. Тэхён закрыл глаза, пытаясь думать о чём-то другом. О работе, о цифрах в отчётах, о горе подростка, о Харин. И тут же, предательски, перед внутренним взором возник Чонгук, в мокрой футболке, с тёмными кружками сосков, проступающими сквозь ткань, со своей тонкой талией и стройными ногами, с ягодицами, которые так и просились, чтобы их… Тэхён застонал сквозь зубы, член встал окончательно, налился кровью до боли, пульсируя. Холодная вода не помогала, мысли не уходили. Наоборот, воображение, словно издеваясь, к ужасу Тэхёна, дорисовало картину: Чонгук стоит перед ним полностью обнажённый, смущённый, с покрасневшими щеками, закусив губу, и смотрит своими огромными глазами доверчиво и вопросительно… Тэхёну ничего не могло помочь. Мужчина стиснул зубы так, что челюсть заныла. Рука сама опустилась вниз, сжала напряжённый член, он не хотел этого, но не мог остановиться. Движения были резкими, почти злыми, он будто наказывал себя этим удовольствием, смешанным с отвращением. Мужчина зажмурился, перед глазами стоял Чонгук, обнажённый, прекрасный, желанный. Тэхён пытался заменить образ — представить женщину, сцену из порно видео, что угодно, но ничего не работало. Только Чонгук, только его тело, его губы, его глаза. Оргазм накатил быстро, по сравнению с тем, как это было раньше, мощно, вышибая дыхание. Он кончил в ледяную воду, сотрясаясь от спазмов, и несколько секунд просто стоял, тяжело дыша, приходя в себя с чувством расслабления, удовлетворения и омерзения от себя. Так ужасно, Тэхён не чувствовал себя давно, захотелось вытереть кожу до крови, содрать с себя эту грязь. Он, взрослый мужчина, только что дрочил в душе на тело семнадцатилетнего парня. На парня, который живёт в его доме, который доверяет ему, который потерял мать и смотрит на него как на спасителя. Он выключил воду, вышел из душа, накинул халат. В зеркале отражалось бледное лицо с тёмными кругами под глазами, мокрые волосы прилипли ко лбу. Тэхён смотрел на себя и не узнавал. — Поздравляю, Тэхён, — сказал он вслух, и голос прозвучал хрипло, чуждо. — Ты извращенец! Мало того что стал геем, так ещё и педофилом… Гей, он гей? Это слово, которое он никогда не примерял на себя, теперь прилипло, как клеймо. Как так вышло? Но не это было самым страшным, было и другое слово - педофил. Потому что Чонгуку семнадцать, да, почти восемнадцать, почти совершеннолетний, но всё же... всё же он ребёнок, который смотрит на него с доверием и благодарностью. А Тэхён... Тэхён смотрит на него и хочет так, как никогда не хотел ни одну женщину. Как жить дальше с этим знанием? Как смотреть парню в глаза? Как прикасаться к нему, зная, что каждое прикосновение теперь будет окрашено этим? Он не знал ответов, но теперь был уверен в одном: борьба, которую он собирался вести с собой заранее проиграна, и то, что он чувствует, не исчезнет, не рассосётся, не станет правильным. Осталось только научиться глубоко прятать это ради Чонгука. Что делать? Уехать? Бросить Чонгука, семью, бросить всё, лишь бы не видеть эти глаза, не чувствовать этот запах, не сходить с ума от желания, которое нельзя удовлетворить? Но если он уедет, подросток не поймёт, решит, что он бросил его одного. Но ведь Тэхён обещал, что никогда не оставит его. Это может сломать парня окончательно. После потери матери, после всего, что было, — такой удар он может не пережить. Значит, оставаться, терпеть, научиться жить с этим адом внутри, не показывая наружу ни грамма того, что творится в душе. Улыбаться, когда хочется плакать, говорить ласковые слова, когда хочется кричать. Он должен справиться ради Чонгука. Вечер субботы мужчина провёл взаперти, он слышал, как внизу хлопали двери, как Нари что-то весело кричала, как Чонгук вернулся к себе. Тело требовало еды, но при одной мысли о том, чтобы спуститься и сесть за стол напротив парня, желудок сворачивался узлом. — Я не буду ужинать, — сказал он матери, когда та зашла позвать его к столу. — Я не голоден, голова немного болит. Голос прозвучал ровно, но сам он слышал в нём фальшь. Недомогание, но у этого недомогания было другое название — совесть. Она жгла изнутри, как кислота, разъедая все, к чему прикасалась мыслями. Он сидел в кресле у окна и смотрел в тишину сада. За стеной, через коридор, находился Чонгук, не знающий, что человек, которому он доверяет, сделал сегодня. Тэхён зажмурился, но картинки не исчезали: Чонгук в мокрой футболке, облепившей грудь, Чонгук, наклоняющийся за мячом, Чонгук с каплями воды на шее. — Прекрати, — прошептал он вслух. — Да сколько, блять, можно?! Ночью он почти не спал, ворочался, сбивал простыни, вставал пить воду, прислушиваясь не скрипнет ли дверь в комнате Чонгука, не раздастся ли знакомый всхлип? Но было тихо, подросток спал. И Тэхён не знал, радоваться этому или злиться на себя за то, что ищет повод пойти к нему. Утром воскресенья он спустился только, когда почти был уверен, что в кухне никого нет. Быстро налил кофе, проглотил его стоя, обжигая горло, и поднялся обратно. В коридоре второго этажа он почти столкнулся с Чонгуком, тот выходил из своей комнаты, немного сонный, с взлохмаченными волосами. Мужчина замешкался на долю секунды, кивнул и прошёл мимо, не сказав ни слова. За спиной он слышал, как парень остановился. Тишина повисла между ними, Тэхён представил как парень, смотрит ему вслед, не понимая, что происходит и стало противно от себя. Он закрыл дверь своей комнаты и прижался лбом к дереву. — Прости, — прошептал. — Прости меня. Весь воскресный день прошёл в этом аду. Тэхён выходил только за едой, выбирая моменты, когда коридоры пустели и звуки затихали. Мужчина слышал, как Чонгук ходит по дому, иногда шаги затихали у его двери, и он замирал, боясь дышать, ожидая стука. Но парень не решался постучать, и его стеснительность была сейчас как нельзя кстати. Тэхён сидел на кровати, глядя на дверь, за которой становилось тихо. Будто Чонгук тоже затаился, прислушиваясь, пытаясь понять, чем прогневал своего спасителя, эта мысль была больнее всего. Парень, который и так-то винил себя во всем на свете, сейчас наверняка сидит и перебирает в памяти каждое свое движение, каждый взгляд, каждое слово, выискивая ошибку, а её нет и не может быть. Есть только Тэхён — взрослый мужик, который вместо того, чтобы быть поддержкой, прячется в норе, как загнанный зверь. Он зажмурился, пытаясь представить завтрашнее утро. Вот Чонгук спустится на кухню, надеясь, что сегодня все будет как раньше. А Тэхён, если продолжит в том же духе, молча нальет кофе и сбежит, даже не взглянув. И что останется в глазах, в душе у парня? Боль, непонимание и холод, от которого тот только-только начал отогреваться. Пустота, от которой Тэхён обещал его избавить. "Ты не имеешь права, — пронеслось в голове. — Не имеешь права добавлять ему боли своими проблемами". Это было похоже на приказ самому себе. Его чувства, его похоть, его непозволительное влечение — это его личный ад, его груз, его наказание. Чонгука не должно это коснуться, он должен видеть того Тэхёна, которому можно доверять, который не бросит, который обещал ему быть рядом, помочь... который просто есть всегда. Даже если для этого ему придется каждое утро сжимать зубы так, что скулы сведёт судорогой, и улыбаться сквозь эту боль, лишь бы парень ничего не заметил. Завтра утром он просто обязан не показать вида, возможно улыбнуться, сказать что-то теплое, заставить свой голос звучать мягко. Потому что если он этого не сделает, если Чонгук ещё один день проведёт в этом неведении и страхе, что его снова бросили — это будет настоящее предательство. Хуже любой похоти, и всех его грязных мыслей. Молодой человек сидел у себя и прислушивался. Каждый звук из комнаты Тэхёна отдавался эхом в груди. Он тоже ждал, что тот постучит, зайдёт, сядет в кресло у кровати, как раньше, спросит, как дела, улыбнётся своей тёплой улыбкой, но Тэхён не приходил. И от этого молчания, от этой пустоты в коридоре Чонгуку становилось холодно, хотя за окном было жарко. Как и предполагал Тэхён, молодой человек перебирал в памяти последние дни, пытаясь найти причину. Может, он сделал что-то не так? Сказал что-то обидное? Вёл себя неправильно? Мысли путались, натыкались друг на друга и не давали ответа. Он лёг спать с надеждой на завтра. Утро понедельника Чонгук начал с того, что встал на час раньше обычного, тщательно умылся, причесался, надел ту футболку, что Тэхён однажды сказал, ему идёт. Спустился на кухню и попросил у Окджу сытный завтрак, который можно есть долго. — Что-то случилось? — удивилась женщина. — Ты обычно не завтракаешь так рано. — Голодный, — пожал плечами Чонгук, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Он сел за стол, развернувшись так, чтобы видеть дверь. Тарелка с рисом и яичницей остывала, пока он крутил в руках парочки, не в силах проглотить ни куска. Каждый шум за дверью заставлял его напрягаться, сердце билось чаще, и он снова смотрел на вход, надеясь увидеть знакомую фигуру. Когда Тэхён наконец появился, парень забыл, как дышать. Тэхён был в костюме — тёмно-сером, идеально сидящем на широких плечах. Белая рубашка, галстук, завязанный аккуратным узлом. Волосы уложены назад, открывая высокий лоб. От него пахло парфюмом, который Чонгук научился узнавать среди сотни других. Парень засмотрелся, какой же он красивый! На мгновение все тревоги отступили, осталось только это любование, тем, как Тэхён идёт, как двигается, как останавливается на пороге кухни. Мужчина торопливо вошёл, бросил взгляд на Окджу, поздоровался. Та, уже зная привычку старшего сына хозяев, молча протянула ему чашку с только что заваренным крепким кофе, приготовленным именно так, как он любил: чёрный, без сахара, горячий. Тэхён потянулся за чашкой, и в этот момент его взгляд упал на Чонгука. Он вздрогнул всем телом, будто наткнулся на невидимое препятствие, глаза расширились на секунду и тут же опустились вниз. Пальцы, сжимавшие чашку, дрогнули, кофе плеснулся через край, обжигая кожу, но Тэхён, кажется, даже не заметил. — Доброе утро, — сказал он, сухо, чужим голосом. Чонгук ответил, но голос дрогнул, он смотрел на него и не узнавал. Куда делась та мягкость, с которой мужчина всегда с ним говорил? Где тёплый взгляд, который согревал лучше любого одеяла? Тэхён стоял у стойки, спиной к нему, и пил маленькими глотками, будто через силу. Окджу отошла к плите, и в кухне повисла тяжёлая тишина, нарушаемая только тиканьем настенных часов. Чонгук не отрываясь смотрел на его широкую, напряжённую спину и видел, как под тканью пиджака перекатываются мышцы при каждом глотке. Безумно хотелось подойти, коснуться, спросить, что случилось, но он не мог, останавливала стена, выросшая между ними за эти два дня. Мужчина допил кофе, поставил чашку и развернулся к выходу, лицо его было бледным, под глазами залегли тени. Он шагнул к двери, и Чонгук почувствовал, как внутри всё обрывается, он сейчас уйдёт, и снова будет этот холод, это молчание, причины которой парень не понимал. Но Тэхён остановился в дверях, обернулся и улыбнулся. Улыбка была не такой, как всегда — в ней не было прежней лёгкости, но в ней было столько тепла, столько нежности, что у него защипало в носу. — Хорошего дня, Чонгук-и, — сказал мягко. — Увидимся вечером. Чонгук не сразу понял, что его губы тоже растягиваются в ответной улыбке. Она вышла робкой, неуверенной, но искренней — первой настоящей улыбкой за последние дни. Он не мог её сдержать, потому что Тэхён вернулся, тот Тэхён, которого он ждал. Мужчина замер на долю секунды, вбирая в себя это зрелище — улыбку Чонгука, такую яркую, такую доверчивую, полную надежды. А потом вышел, не оглядываясь. Парень сидел, глядя на пустой дверной проём. Чужая улыбка горела под веками, как маленькое солнце. Он не понимал, что произошло, но знал одно: тот Тэхён, которого он ждал, вернулся. Тэхён шёл к машине и чувствовал, как дрожат руки. Эта улыбка, которой Чонгук ответил ему, такая робкая, такая тёплая, такая живая, запечатлелась в памяти, прожгла её насквозь. Она была нужна ему, как воздух, как глоток воды в пустыне, с ней он мог продержаться. Он увозил её с собой в офис, зная, что будет возвращаться к ней снова и снова весь день. Как к единственному свету в этом тягучем аду, в который превратилась его жизнь.
