Научи меня любить тебя

            Несколько следующих дней превратились для Тэхёна в чистилище. Он жил на автомате: работа, проекты, встречи, совещания, но мысли были не здесь. Они были в доме, в комнате Чонгука, возвращались к мокрой футболке, к каплям воды на коже, к тому моменту в душе, который он не мог забыть, как ни старался. Стыд разъедал изнутри, он смотрел на себя в зеркало и видел чужого человека. Воспоминания били, как пощёчины, но глубоко, под слоем самоосуждения, он понимал, что его чувство к Чонгуку, не укладывалось в прокрустово ложе простого вожделения. Да, тело отзывалось, его влекло к парню физически, сложно было это отрицать, но была ещё эта необъятная нежность, когда он улыбался. Была радость от встречи, потребность защищать, заботиться, быть рядом, было это тепло в груди, когда они просто сидели рядом. Это было сильнее, глубже, чем просто похоть, это было похоже на... Тэхён боялся даже мысленно произносить это слово.             Когда это изменилось? Где та точка, после которой сострадание и дружба переросли в нечто другое? Мужчина перебирал в памяти дни, недели, пытаясь найти момент. Может быть, тогда, когда Чонгук спал, держа всю ночь его за руку? Или когда он увидел его рисунок? Или ещё раньше, в клубе, когда прижал к себе в подсобке дрожащего парня с глазами полными ужаса? Чёткого ответа не было, метаморфоза произошла незаметно, как смена сезонов, вроде только что была суровая зима, и вдруг понимаешь, что уже расцветает весна.             Всю неделю он пробовал избегать Чонгука, приходил позже, уходил раньше, прятался в своей комнате, но это было пыткой. Каждый вечер, сидя за закрытой дверью, он слышал шаги в коридоре, замирающие у порога. И знал, что Чонгук стоит там, ждёт, надеется, не понимает, что происходит. И не мог открыть, потому что боялся себя. Но он также понимал, что не имеет права отнимать у парня то, что ему нужно. Не имеет права наказывать его за свои собственные, постыдные, неправильные чувства. Подросток потерял всё, он ищет опору, ищет друга, ищет того, кому можно доверять, он ни в чём не виноват. И если Тэхён сейчас исчезнет, отдалится, закроется — это может стать для него новой травмой.             Но как быть рядом, когда каждое мгновение – пытка? Когда хочется прикоснуться, обнять, сказать что-то тёплое, и нельзя? Когда каждое слово приходится взвешивать, каждый взгляд контролировать, каждое движение замораживать, чтобы не выдать себя? Тэхён не знал. Он анализировал отношение Чонгука к себе, пытаясь найти или опровергнуть взаимность своих чувств. Взгляды, долгие, внимательные, но разве это не естественно для человека, который тянется к тому, кто его спас? Разговоры, тёплые, доверительные, но разве не так говорят с другом, с наставником? Касания, случайные, мимолётные, но в них не было того, что мужчина теперь вкладывал в свои. Тот рисунок... тот портрет, который он случайно увидел в альбоме. Чонгук нарисовал его так тщательно, с такой любовной детализацией, но ведь это ничего не значит, правда? Художники всегда так рисуют, внимательно, сосредоточенно, передавая каждую черту, это просто талант, просто умение видеть. Чонгук был просто благодарен, и больше ничего, тянулся к нему, всегда был рад его приходу, он видел в Тэхёне защитника, старшего товарища, может быть, отцовскую фигуру. И это знание делало Тэхёну ещё больнее. Потому что его собственные чувства на фоне этой чистой, детской привязанности выглядели грязными, неправильными, чудовищными.             По ночам его мучили сны. Они возвращались снова и снова — тот парень с гитарой и хитрым лисьим взглядом, которого он не мог вспомнить, сколько ни пытался. Тэхён не мог понять кто это, только образ, только ощущение чего-то важного, утерянного. Раньше эти сны были редкими, теперь они приходили почти каждую ночь, переплетаясь с образами Чонгука, создавая странную, тревожную вязь. Почему именно сейчас? Почему, когда он начал осознавать свои чувства, прошлое вдруг снова ожило, зашевелилось, заставило копаться в себе? Может, это было связано с его осознанием или нет? С тем, что он, наконец, понял свои чувства, хоть и не принял их? Может, этот парень из снов был каким-то знаком, предупреждением? Или напоминанием о том, чего он не знал о себе? Вопросы множились с каждым днём, с каждой ночью, с каждой минутой.             К середине последней недели августа он понял, что сходит с ума. Ему нужно было поговорить с кем-то, выплеснуть это, разложить по полочкам, услышать чужое мнение. Но Чимин уехал в Пусан, друзей, достаточно близких для такого разговора, у него не было. А семье, матери, отцу, Нари, он не мог и помыслить сказать правду, это разрушило бы его жизнь. Он остался один на один со своим адом, и этот ад имел имя — Чонгук.             Рабочий день четверга тянулся бесконечно. Телефонный звонок раздался ближе к вечеру, когда Тэхён сидел в своём кабинете, уставившись в одну точку на мониторе, но не видя ни цифр, ни букв, ни строчек отчёта. Мысли были далеко – в гостиной особняка, на диване, где Чонгук, наверное, сейчас сидел с книгой или с ноутбуком, и, может быть, прислушивался к шагам в коридоре, как делал это сам Тэхён последние дни. Мужчина взглянул на экран и замер, имя высветилось ярко, неожиданно, как луч света в кромешной темноте: «Ким Намджун».             Тэхён не видел Намджуна больше полугода — с тех пор, как тот улетел в Америку к своему мужу Джину. Они изредка переписывались в соцсетях, обменивались дежурными новостями, но чтобы вот так, спонтанно, позвонить, такого не было давно. Мужчина помнил, как написал Намджуну о Харин, об измене, об обмане с ребёнком, не для того, чтобы пожаловаться, а просто, чтобы выплеснуть. Знал, что друг поймёт и не осудит. Он ответил тогда коротко: «Держись. Я вернусь – поговорим».             Мужчина принял вызов, и низкий голос в трубке, спокойный, такой знакомый, выдернул его из болота самоедства хотя бы на минуту.             — Тэхён, не занят? — без предисловий спросил Намджун. — Привет, мы вернулись в Сеул.             Тэхён выдохнул, сам не замечая, что задерживал дыхание.             — Намджун! Чёрт, ты не представляешь, как я рад тебя слышать. Когда вы вернулись? Насовсем?             — Да на днях. У Джина закончился контракт, и мы решили, что хватит с нас Америки, соскучились по дому, по нормальной еде, по людям. — В голосе друга слышалась улыбка. — Как ты?             — Да как... — Тэхён запнулся, подбирая слова. — Даже не знаю... По-разному.             Пауза повисла в трубке. Намджун, с его профессиональной привычкой слышать то, что не сказано, уловил, наверное, больше, чем друг готов был выдать.             — Слушай, — сказал он после секундного молчания, — может, встретимся? Посидим, поговорим, я понимаю, что по телефону всего не расскажешь.             Тэхён сжал трубку крепче, предложение упало на выжженную почву, как долгожданный дождь.             — Да, точно. Это было бы чудесно… поговорить.             — Приезжай завтра вечером, — предложил Намджун. — Джин, скорее всего, будет поздно, у него какие-то встречи. Посидим на террасе, пивка попьём, никто не помешает.             — Хорошо, — выдохнул мужчина. — Я привезу пиво и закуску.             — Договорились, жду, и Тэхён... — Намджун помедлил. — Рад, был тебя слышать.             Они попрощались, и Тэхён ещё минуту сидел, глядя на погасший экран телефона. В груди появилось что-то, похожее на надежду, впервые за последние дни.             Ким Намджун появился в его жизни восемь лет назад. Тогда мир Тэхёна рухнул, их с Харин ребёнок умер, и они оба увязли в этом горе, как в болоте, из которого не было выхода. Родители и друзья говорили правильные слова, но они не помогали. Кто-то посоветовал обратиться к психологу, и они попали к Намджуну. Его кабинет не походил на медицинский. Мягкий свет, деревянная мебель, чайный столик с настоящим чайником. Место, где боль можно было разложить перед собой, как пасьянс, и рассматривать её без страха, что кто-то скажет: «Соберись, тряпка».             Мужчина помнил свою первую реакцию: «молодой, слишком молодой для серьёзного специалиста», психотерапевт с открытым лицом и спокойными глазами. Намджун тогда был всего несколько лет в практике, его взгляд ещё не замылился, душа не успела зачерстветь от ежедневного соприкосновения с чужими трагедиями. Он слушал по-настоящему, не кивая механически, не поддакивая дежурными фразами. Он задавал вопросы, которые заставляли думать, чувствовать, проживать эту боль заново, но уже по-другому, учиться жить с ней. С ним можно было плакать, молчать, злиться. Они ходили к нему почти год. До тех пор, пока однажды не поняли, что могут жить дальше. Что боль никуда не делась, но перестала быть центром вселенной. Тогда они попрощались, тепло, с благодарностью, и ощущением, что этот человек навсегда останется в их жизни кем-то важным.             Следующая встреча произошла случайно, через полтора года. Чимин тогда уехал к новой подруге, бросив Тэхёна одного в баре, а возвращаться домой к Харин не хотелось. Мужчина сидел у стойки, допивал третью порцию виски, когда кто-то сел рядом.             — Тэхён? Не думал, что встречу тебя снова, — сказал Намджун.             Мужчина улыбался, чуть удивлённо, но тепло. Первые минуты были неловкими. Тэхён не знал, как говорить с человеком, который видел его в самые уязвимые моменты, за пределами кабинета. Но психотерапевт быстро растопил этот лёд обычным, человеческим разговором. О музыке, об искусстве, о книгах, о путешествиях, о всякой обыденной ерунде, ни слова о терапии, ни одного профессионального взгляда. Просто два мужчины примерно одного возраста общаются у стойки бара. Они проговорили тогда несколько часов. И Тэхён понял, что Намджун — не просто хороший специалист, он интересный, умный, тонкий человек с хорошим кругозором. С ним хотелось говорить, и не только о проблемах. Расставаясь, они обменялись номерами, договорились встретиться снова. И встретились, и ещё раз, и ещё. Они виделись нечасто, ведь у каждого своя жизнь, свои дела. Но каждая встреча оставляла после себя тепло, чувство, что есть кто-то, кто понимает без лишних слов. Так завязалась их дружба.             Со временем Тэхён узнал и о личной жизни Намджуна, о его ориентации, о муже Ким Сокджине. Признаться, первое время он немного терялся, образ друга никак не вязался в его голове со стереотипным представлением о геях. Но потом, познакомившись с Джином, он всё понял. Джин был... потрясающим, красивый, статный, с модельной внешностью и острым, как бритва, языком. Он мог рассмешить или уколоть одной фразой, и в нём чувствовалась такая внутренняя сила, такая уверенность, что становилось ясно: именно такой человек нужен мужчине. А Намджун смотрел на него с такой любовью, таким обожанием, что Тэхёну становилось и тепло, и немного завидно. У них было то, что он сам, кажется, потерял навсегда. «Мы неофициально, но по сути — мужья», — сказал тогда Ким. И Тэхён понял, что это возможно, что любовь бывает разной, и это не делает её меньше.             Намджун никогда не пытался играть роль психотерапевта в их дружеских отношениях. При каждой попытке Тэхёна заговорить о чём-то серьёзном, получить консультацию, он мягко напоминал: «Я сейчас не твой доктор, я твой друг. И буду говорить с тобой как друг, а не как специалист». Но это не мешало ему быть тем, кем он был – чутким, понимающим, умеющим слушать и слышать. И если Тэхёну нужен был совет – он давал совет. Если нужна была поддержка – поддерживал. Если нужно было просто помолчать рядом – молчал. Теперь, спустя полгода разлуки, друг вернулся. И Тэхён чувствовал, что это не случайно, судьба, знак, провидение, называй как хочешь. Ему нужно было поговорить, выплеснуть то, что жгло изнутри. И Намджун был, пожалуй, единственным, кто мог понять.             Вечер пятницы наступил медленно, как всегда бывает, когда чего-то ждёшь. Тэхён с трудом досидел до конца рабочего дня, схватил портфель и вылетел из офиса. Заехал в супермаркет, набрал несколько упаковок хорошего пива, к пиву взял снеки, орешки, всякую мелочь, которая обычно сопровождает мужские посиделки. Дорога к дому друга заняла полчаса. Элитный жилой комплекс в южной части Сеула, высотные здания с охраной на входе, ухоженная территория. Тэхён припарковался, набрал код, который Ким скинул в сообщении, и поднялся на лифте на крайний этаж. Намджун открыл дверь почти сразу, будто ждал у порога. Увидев Тэхёна, улыбнулся широко, искренне и шагнул вперёд, обнимая крепко, по-мужски.             — Заходи, как же я рад тебя видеть.             Тэхён ответил на объятие, чувствуя, как напряжение последних дней хоть немного отпускает.             — Проходи на террасу, — сказал друг, принимая пакеты с пивом и закусками. — Я сейчас всё организую.             Терраса оказалась просторной, с видом на ночной Сеул. Огни города рассыпались внизу, как звёзды, упавшие на землю. Деревянная мебель, мягкие подушки, низкий столик — всё располагало к долгим разговорам. Они расположились в креслах, Намджун открыл первые две бутылки, одну протянул Тэхёну, чокнулись, сделали по глотку друг пододвинул тарелки с закусками.             — За встречу, — произнёс он тепло.             — За встречу, — отозвался Тэхён.             Пиво было холодным, чуть горьковатым, приятно освежало горло. Какое-то время они говорили о пустяках, о перелёте, о том, как Джин привыкал к Америке, о смешных случаях, которые там приключились. Намджун рассказывал легко, с юмором, и Тэхён слушал, позволяя себе хотя бы ненадолго забыть о том, что ждёт дома.             — Ты писал про Харин, — осторожно начал Намджун. — Про развод, про ребёнка… Как ты вообще сейчас? Я по твоим сообщениям понял, что с Харин всё совсем плохо…             Тэхён кивнул, снова сделал глоток пива, чтобы смочить внезапно пересохшее горло, и  поморщился. Говорить о Харин не хотелось, это было уже пережито, оставлено в прошлом и совсем не то, что его волновало сейчас. Но друг ждал, и он коротко, в нескольких фразах, обрисовал ситуацию: измена, ложь о ребёнке, развод который затягивался. Говорил сухо, почти без эмоций, как о чём-то, что случилось не с ним. Намджун слушал молча, не перебивая, кивал, когда нужно, но не лез с вопросами. Когда Тэхён замолчал, он сделал ещё глоток пива и спросил:             – И как ты... пережил это?             — Да легче, чем кажется, я сейчас уже не жалею, что мы разошлись, жалею, наверное, что не сделали этого раньше, так было бы лучше и мне и особенно ей… — продолжил Тэхён. — Это правильное решение, но осадок...             — Это нормально, — сказал Намджун. — Любая ложь оставляет осадок, особенно от близкого человека.             Тэхён кивнул, но Намджун чувствовал, что это не то, не главное. Разговор о Харин был только предисловием, разминкой перед тем, ради чего он сюда приехал. И он, кажется, понимал это, не торопил, не задавал наводящих вопросов, просто ждал, когда Тэхён будет готов. Они говорили ещё о чём-то — о работе, о планах на будущее, о том, как изменился город за полгода. Тэхён отвечал механически, а сам краем сознания всё время возвращался к одному и тому же. К Чонгуку, к тому, что случилось в субботу. К своему отражению в зеркале, которое было ему так противно.             Их первые бутылки опустели, и Намджун открыл новые две, поставил одну перед Тэхёном. Тишина между ними стала гуще, но не тягостной — той тишиной, когда можно молчать и не чувствовать неловкости.             — Тэхён, — наконец сказал Намджун, ставя бутылку на стол. — Я вижу, что тебя что-то гложет, ты может расскажешь, когда будешь готов, я никуда не тороплюсь.             Тэхён посмотрел на друга. В полумраке террасы его лицо казалось спокойным, почти отстранённым, но в глазах было участие. Он сделал большой глоток пива, поставил бутылку и откинулся в кресле. Слова собирались внутри, толкались, не желая выходить наружу, стыд перекрывал горло, не давая дышать. Они сидели и молчали.             Вечер укутал тёмным бархатом Сеул, сквозь него пробивались миллионы огней. На террасе квартиры Намджуна было тихо — только лёгкий ветер иногда шевелил листья растений в кадках да где-то далеко внизу шуршали шины редких машин. Две пустые и две уже почти опустевшие бутылки пива сиротливо стояли на низком столике между глубокими кожаными креслами, а на подносе темнели остатки сыра, снеков и орехов. Намджун по праву хозяина неторопливо следил за тем, как пустеют бутылки, и в нужный момент молча открывал новые, не нарушая течения разговора. Воздух здесь казался пропитанным ленивой задумчивостью, которую сейчас разрезал голос Тэхёна — напряжённый, чуть хрипловатый, с нотками, которых Намджун не слышал в нём раньше.             — Да ты прав, Намджун-а, я приехал сегодня к тебе, не просто так повидаться, — Тэхён опустил глаза, уставившись на свои пальцы, которые машинально теребили мокрую этикетку на бутылке. Он казался внешне собранным — прямая спина, чёткие черты лица, но Намджун, знавший его много лет, видел то, что скрыто от случайного взгляда: напряжение, застывшее в скулах, мелкую дрожь в руке, которую Тэхён пытался скрыть, сжимая бутылку сильнее, чем требовалось.             Намджун откинулся в кресле, сделал глоток пива и позволил себе лёгкую, понимающую улыбку. В ней не было насмешки, только спокойное принятие того, что разговор будет серьёзным.             — Ну, в принципе, я догадался, — сказал он мягко. — Хотя надежда была, что просто соскучился по старому другу.             — Ну и это тоже, конечно, — Тэхён поднял взгляд, и в глазах его мелькнуло что-то похожее на благодарность за эту попытку смягчить напряжение. — Просто мне нужен твой совет, как друга, и как профессионала, если можно.             — А почему нельзя? Если смогу — подскажу, давай, выкладывай, что там у тебя. — Намджун чуть подался вперёд, жестом показывая, что весь во внимании. — Ты же знаешь, я всегда выслушаю. Хотя ты помнишь, что я уже не твой врач.             — Помню, — Тэхён тяжело вздохнул, и этот вздох, казалось, шёл из самой глубины, где копилось всё, что он не решался произнести вслух. Он сделал последний глоток пива, будто надеясь найти в нём недостающую смелость, и поставил пустую бутылку на стол с тихим стуком. — Тут вот… — он замялся, снова уставившись на этикетку, которую только что мучил. — Есть один мальчишка, вернее парень…             — Мальчишка?! — Намджун округлил глаза так выразительно, что чуть не расплескал пиво. В его голосе смешались удивление и лёгкое недоумение. — Я думал, что твой вопрос касается Харин…             — Харин? — имя бывшей жены сорвалось с губ Тэхёна с такой интонацией, будто он прикусил что-то горькое. — Нет, при чём тут Харин? Я не хочу говорить о ней больше… Не сейчас точно. Всё прошло уже…             Его передёрнуло едва заметно, но Намджун уловил это движение, этот рефлекторный спазм, которым тело отторгало воспоминания. Он знал эту реакцию: когда рана ещё слишком свежа, даже прикосновение к ней мыслью вызывает физическое отторжение.             — Быстро… Ну ладно, не будем тогда, — отозвался Намджун, изучающе всматриваясь в лицо друга, и просто ждал, когда Тэхён сам вернётся к тому, ради чего приехал. — Так что за парень?             — Он живёт у нас, вернее, у моих родителей. — Тэхён говорил быстро, будто оправдываясь, будто само существование этого факта нуждалось в объяснении. — Просто я пока тоже там живу, после того как ушёл... от жены, отец настоял, что так будет удобнее, ну я согласился…хотя сейчас уже не уверен… но не будем об этом, не это важно...             — Живёт, и? — Намджун наклонил голову, в его взгляде появился профессиональный интерес, тщательно замаскированный под обычное любопытство. — Кто он?             — Он… — мужчина запнулся, и в этом вдруг послышалось что-то очень личное. — Сын бывшей домработницы родителей и ровесник Нари, они учатся в одной школе. Его мама погибла недавно… он остался совсем один…             Голос дрогнул на последних словах, и психотерапевт услышал в этой дрожи не просто сочувствие, что-то глубже, что уже успело пустить корни в душе его друга.             — Ровесник Нари? — переспросил Намджун, уточняя, хотя уже начинал догадываться, куда ведёт эта нить. — Прости, я забыл сколько ей лет, так сколько ему?             — Семнадцать.             — Ясно! — Намджун кивнул, словно констатируя факт, который явно был ключевым в этой истории. — Ну, ладно, и сколько он живёт у вас?             — Уже месяца два примерно. — Тэхён потянулся за новой бутылкой, но пить не стал — просто держал в руках, будто ища на что отвлечься. — Там, понимаешь, Джун… В общем, он жил один с матерью, а отца у него нет. Ну, может, он где-то есть, конечно, но бросил их, по-моему, ещё до его рождения, и ни слуху, ни духу. Есть бабушка где-то в деревне, но она, как мы выяснили, не горит желанием воспитывать его, даже на похороны дочери не приехала… Ему нужно закончить школу… Ну в общем мы решили оставить его жить у нас, родители оформили опеку… временную…             — Ну, ясно, он сирота, — Ким кивнул, и в его голосе появилась та мягкость, с которой говорят о трагедиях, не требующих лишних слов. — Жаль, конечно, пацана. Только не понятно, какое он к тебе имеет отношение?             — Да в общем-то никакого… почти… — Тэхён снова замолчал, собираясь с духом. Он поднёс бутылку ко рту, сделал большой глоток, будто смачивая горло, через которое должны были пройти слова, которые так трудно произносить. — Просто… Ладно, расскажу сначала, чтобы было понятнее…             Последние слова он произнёс тихо и задумчиво, и в них было столько уязвимости, что Намджун молча кивнул, снова чуть подавшись вперёд, сокращая расстояние между ними.             — Мы познакомились примерно полгода назад, может чуть больше... это не важно, — начал Тэхён, и его голос постепенно обретал глубину, когда он погружался в воспоминания. — Когда его мама стала работать у родителей, а он тогда приходил встречать её после работы. А потом он, так совпало, что стал учиться с Нари в одной школе, и знаешь, они как-то быстро подружились. Он вроде как даже ухаживал за ней, или скорее она за ним... но там ничего не вышло, и сейчас они друзья.             Намджун слушал молча, позволяя другу вести рассказ в своём темпе.             — Ну ты знаешь, я тебе говорил про Нари, она если что-то хочет, своего не упустит, он ей понравился, они стали общаться. В общем, он часто бывал в гостях, почти каждый день, все привыкли к нему, родители, он почти стал членом семьи. — В голосе Тэхёна появилась теплота, когда он говорил об этом, и Намджун чутко уловил эту перемену. — Ну, парень он хороший, спокойный, старательно учится, воспитанный, вежливый, увлекается рисованием.             — Рисованием? — переспросил Намджун, скорее чтобы поддержать разговор, чем из праздного любопытства.             — Да, — Тэхён чуть заметно улыбнулся уголком губ, и эта улыбка была такой нежной, такой не соответствующей обычному образу делового, сдержанного мужчины, что Намджун внутренне насторожился. — Мы общались... иногда, так, на разные темы, он… знаешь, очень интересный, умный парнишка…             Тэхён сделал паузу, и в этой паузе повисло что-то важное, то, что он сам, кажется, до сих пор не мог расшифровать.             — Я, конечно, замечал, что он смотрит иногда на меня как-то странно, чаще исподтишка, думая, что я не вижу. Мне казалось, он привязался ко мне… мы… подружились… наверное… Я никак не мог понять, что означают эти взгляды. Он не просто смотрел, Джун, он… как будто… доверчиво так, открыто, и эти глаза его…             Тэхён откинул голову назад, упёршись затылком в спинку кресла, и закрыл глаза. В его лице, освещённом мягким светом с террасы, проступило выражение, которое Ким не сразу смог идентифицировать — смесь нежности, боли и какого-то томления.             — Потом так получилось, из-за трагедии с его мамой, — продолжил мужчина, открывая глаза и возвращаясь в реальность. — Родители решили, что Чонгуку, кстати, его зовут Чонгук, что ему лучше пожить у них, как я уже сказал, хотя бы до совершеннолетия и окончания школы. Ну, в общем, он теперь живёт с нами под опекой. Все были не против, а Нари так вообще довольна, они с ним дружны, я уже говорил... и по-моему он всё ещё сильно нравится ей.             — А тебе? — вопрос вырвался у Намджуна раньше, чем он успел его обдумать, но он не стал забирать его назад, потому что видел — это именно то, о чём Тэхён пытается сказать.             — Мне? — Тэхён словно не понял вопроса, но это было лишь мгновенное замешательство. — Ну, я тоже был только за эту опеку... с учётом в каком состоянии он был после смерти матери... это.. ужас просто... Ты бы видел, Джун, он две недели был как в ступоре, не ел почти, не разговаривал, только лежал и смотрел в одну точку… даже вспоминать не хочу! Слава Богу, сейчас уже медленно, но идёт на поправку, месяц уже примерно или чуть больше…             — Да, две недели — конечно многовато, но не критично, — Намджун включил свой профессиональный регистр голоса, но сделал это мягко, почти незаметно. — Главное, что вернулся к жизни. Знаешь, у подростков всё же психика более подвижна, адаптивна, они проще переживают потери, отвлекаются... хотя кризисы ещё могут быть, вам надо быть внимательными с ним.             Он помолчал секунду, собирая воедино всё, что услышал.             — Ладно, в общих чертах картину я понял. Но пока совсем не понял, что ты хочешь мне сказать. Что с этим мальчиком не так сейчас?             — Да с ним-то как раз всё нормально, насколько это вообще может быть... Это со мной что-то не так! — воскликнул Тэхён с внезапной горячностью, и в этом восклицании прорвалось то, что он так долго сдерживал.              — С тобой? — психотерапевт произнёс это слово медленно, давая Тэхёну пространство для ответа, и в его голосе была готовность слушать.             Тэхён молчал. Ветер шевелил его волосы, принося прохладу, но он, казалось, не замечал ничего — только смотрел в одну точку перед собой, где темнота смешивалась с огнями города. Рука, сжимающая бутылку, чуть заметно дрожала, и на скулах выступили желваки — он сжимал челюсть, пытаясь справиться с тем, что рвалось наружу.             — Да… Я не знаю, как это сказать, — выдохнул он, наконец. — Чтобы не звучать как... последний извращенец. — Тэхён провёл рукой по лицу — от лба к подбородку, будто пытаясь стереть с него невидимую маску или хотя бы сбросить напряжение, застывшее в мышцах. Движение вышло тяжёлым, ладонь дрогнула на скулах, и Намджун только сейчас заметил, как под глазами друга залегли тени — следы бессонных ночей, которые не скрыть никакой маской уверенности.             Тэхён молчал, собираясь с мыслями, и в этом молчании проходили минуты, но они тянулись резиной, заполняя пространство между ними чем-то почти осязаемым. Ким просто сидел и ждал, зная, что самые трудные слова требуют самого долгого молчания перед ними.             — В общем, сначала всё было просто, — начал он, и голос его звучал глухо, будто шёл из колодца. — Когда случилось это... с его мамой, я просто… не мог иначе. Ты бы видел его, Джун, он не плакал — он будто умер сам, лежал в своей комнате, смотрел в стену, не ел, не пил, не говорил. Ничего! Только иногда вздрагивал всем телом. — Тэхён сглотнул, и кадык дёрнулся на горле. — Я приходил к нему, просто сидел рядом, иногда говорил что-то неважное, просто чтобы тишина не давила, молчал. Иногда брал за руку, она была холодная, безжизненная, как у куклы. И держал, пока не согреется. Я думал, это просто помощь, человеческая, обычная, не мог же я... оставить всё так… я просто… я не мог думать ни о чём другом, кроме как о том, чтобы он выжил… выбрался из этой чёрной дыры… понимаешь? Любой бы так сделал, да?             Намджун кивнул, не перебивая.             — Потом, когда он начал потихоньку выходить из этого ступора, я стал замечать… — мужчина запнулся, подбирая слова. — …мне стало важно, чтобы он ел. Я знал, что если я сяду рядом, он съест больше. И я специально приезжал пораньше, чтобы успеть к обеду, или ужину, находил причины.             Он усмехнулся — горько, без тени веселья.             — Мне было важно знать, как он спит. Я оставлял дверь открытой по ночам, чтобы слышать, если приснится кошмар, и когда он вскрикивал, я вставал и шёл к нему, садился в кресло, брал за руку, ждал, пока успокоится. Иногда сидел так до утра, и знаешь, мне это совсем не в тягость было, наоборот. Я чувствовал… что я кому-то нужен... по-настоящему.             Голос его дрогнул, и он сделал паузу, чтобы справиться с собой.             — А потом… потом он начал выходить медленно из комнаты, из своих мыслей, страданий, из этой пустоты. Стал разговаривать, улыбаться, даже смеяться иногда. Я почувствовал такое облегчение, такую радость, каких давно не испытывал! И чем больше он оживал, тем сильнее меня тянуло к нему, не как к другу, не как к подопечному. Просто… тянуло, не могу объяснить как... Я стал замечать, что думаю о нём в офисе, в машине, на объектах. Я придумывал поводы зайти в гостиную, когда знал, что он там, или просто постоять в дверях, посмотреть, как он читает или рисует.             Тэхён потянулся к бутылке, сделал большой глоток.             — В общем, я понял, что меня тянет к нему. Мне вдруг сильно захотелось приезжать пораньше домой не потому, что я должен, а чтобы именно поговорить с ним, не с Нари, не с родителями, а с ним. О том, как прошёл день, или посмотреть вместе фильм, чтобы чувствовать его тепло рядом. Или просто посидеть в темноте и болтать о разном, о его занятиях, о моей работе, о всякой ерунде. — Он повернулся к другу, и в его глазах было что-то отчаянное. — Ты понимаешь, о чём я?             — Пока не очень, — почти честно ответил Намджун, хотя в его взгляде уже начало мелькать понимание. — Я понял, что вы сдружились с пацаном.             — Ну да, можно и так назвать, — Тэхён горько усмехнулся. — Вот только... я чувствую, что не могу больше так… вернее, хочу быть больше чем другом. Нужнее что ли, ближе. Я думаю о нём почти всё время, понимаешь? Думаю, как он себя чувствует, всё ли получается в учёбе, не грустит ли опять о маме, поел ли он. И мне хочется приехать и увидеть радость в его глазах, и эту его улыбку…             Голос Тэхёна стал тихим, проникновенным, будто он говорил о чём-то священном.             — У него такая улыбка, Джун… как будто солнце изнутри светит. Искренняя, широкая, с ямочками на щеках. Она меня… я готов на всё, лишь бы её видеть.             — Я понял, — кивнул Ким, и в его голосе появилась та особенная мягкость, с которой говорят с людьми, стоящими на краю признания. — Он стал тебе очень близким другом, почти родным... родственником...             — Да не просто близким, Намджун-а! — Тэхён вскочил с кресла так резко, что оно качнулось. Он начал мерить террасу быстрыми, нервными шагами, полными внутреннего напряжения. — Мне хочется быть рядом.. всё время быть, а не изредка. Хочется заботиться о нём... опекать что-ли, чтобы он больше никогда не плакал... чтобы никто не мог его обидеть. Я хочу помочь ему во всём, быть его защитой, ради того, чтобы просто видеть его, слышать, как он своим мягким голосом произносит моё имя… «Тэхён-ши»…             Он остановился, провёл рукой по волосам, взъерошив укладку.             — Мне хочется стать для него лучшим, самым нужным, понимаешь?             — Ну, в общих чертах понятно, — Намджун говорил спокойно, но в глазах его заблестела хитринка. — Всё это очень позитивно и прекрасно, но я пока не могу ухватить корень твоей проблемы. О чём именно ты хотел поговорить?             — Мне… мне страшно от того, что я чувствую, Намджун! — Тэхён смотрел на друга широко открытыми глазами, полными смятения. — Я такого никогда не испытывал, и мне это совсем не нравится! Это всё так странно, так сильно и так… неправильно! Я не понимаю…             — Так, вот тут стоп, что именно неправильно? — мягко перебил Намджун. — Что тебя смущает? То, что ты испытываешь тёплые чувства к парню? Или то, что он, ну скажем так... достаточно... юн? Несовершеннолетний?             — Да всё! Всё это, Намджун! — Тэхён всплеснул руками, и в этом жесте было столько отчаяния, что психотерапевт на мгновение забыл о своей профессиональной отстранённости. — Этого что, мало? И то, что он мальчишка, и то, что он совсем ещё… чистый, нежный, наивный… Меня это пугает! И у меня ведь не было тяги… симпатии к парням никогда. Да у меня вообще опыт не очень большой: до Харин, всего несколько коротких романов с девушками, в браке я не изменял ей, ведь мне казалось, что я любил Харин, хотя… сейчас уже не важно. Вообще сейчас не об этом.             Он снова начал ходить, и каждый шаг отдавался глухим стуком по деревянному настилу.             — Я был женат восемь лет, но я никогда… не испытывал подобного ни с ней, ни с кем-то другим! Я не знаю, что это и как назвать… Когда я вижу его, его взгляд… он смотрит на меня так… — Тэхён запнулся, подбирая слова. — Понимаешь, я... я хочу быть для него... ну, самым лучшим, сильным. Чтобы он видел... чтобы он смотрел на меня... вот так, как умеет только он... восхищался, наверное... и чтобы рядом был... был только мой. Чтобы я мог... Понимаешь?             — Понимаю, — кивнул Ким. — А ты не думаешь, что это и не симпатия вовсе, как ты говоришь, а вот так странно может проявляться твоё сочувствие к его потере? Сострадание? Может, ты просто жалеешь его и хочешь быть ему... отцом? Он сирота, с ним такое несчастье случилось... У тебя тоже не всё гладко — твоё нереализованное желание иметь детей…             — Ты думаешь, я отношусь к нему как к тому ребёнку, которого… — Тэхён не договорил, но в его голосе прозвучала такая горечь, что Намджун на мгновение замер.             — Почему нет? — спросил он осторожно. — Это очень логично и психологически понятно. Ваши проблемы дополняют друг друга. Тебе хочется стать отцом, он своего отца не знал, теперь ещё и мать потерял…Ну логично же, что вы друг к другу тянетесь.             — Ты, всё таки, думаешь, он видит во мне отца? — Тэхён произнёс это так тихо, так разочарованно, будто боялся услышать ответ.             — Я не знаю, — честно ответил Намджун. — Я с ним не знаком, конечно, но это нельзя исключать. И то, что ты описал о себе: желание заботиться, оберегать, быть рядом, быть примером,  тоже очень подходит под отцовский инстинкт.             Тэхён задумался, глядя куда-то в темноту города. В его лице боролись облегчение и новый страх.             — Но есть ещё кое-что… — выдохнул он и снова рухнул в кресло, сгорбившись, уткнувшись лицом в ладони. Плечи его напряглись, будто под непосильной ношей. — Это появилось совсем недавно… и в этом уж точно нет ни хрена отцовского... чёрт, как стыдно…             Намджун молчал, давая время.             — В общем, я чувствую теперь не только это, — глухо, сквозь пальцы, сказал Тэхён. — Когда он близко, я рассматриваю его и не могу оторваться. Ты не представляешь, Джун, какой он... красивый... — мужчина зажмурился, будто пытаясь удержать образ. — Глаза у него... большие, тёмные... когда смотрит, я проваливаюсь туда, честное слово. А кожа чистая... ну вот как... фарфоровая, не вру. И эти... — он провел пальцем по своей губе, — губы, пухлые такие... И ресницы, как у куклы, длинные. Смотрит и хлопает ими... Я с ума схожу!             Он убрал руки от лица и посмотрел на друга с таким отчаянием.             — Я всё время хочу его касаться. Мне иногда кажется, я умру, если не прикоснусь к нему. У меня сердцебиение такое бывает, что, кажется, оно вот-вот разорвёт грудную клетку. Он просто сидит рядом, облокотившись на моё плечо, когда мы смотрим телевизор, а мне дурно становится от… Я как подросток в пубертате, честное слово! Я чувствую его тепло через одежду, его запах… свежий, чистый, какой-то… раньше этого не было…             Тэхён сглотнул, и кадык снова дёрнулся.             — А теперь… У меня мысли про него... чудовищные, грязные мысли, Джун, — выдохнул он, и каждое слово давалось с трудом, будто он вырывал их из себя с мясом. — Нельзя так думать... про него, мне так страшно… страшно не сдержаться! Он уже сниться мне начал… и там, сам понимаешь, мы не разговаривали, а занимались… Мне много чего хочется с ним сделать, и это так гадко!             Слова полились потоком, Тэхён больше не мог их сдерживать, он выворачивал душу, произносил то, в чём сам себе боялся признаться.             — Мне хочется коснуться его губами, поцеловать в губы, понимаешь в губы, хён? Я дошёл до того, что представлял, как касаюсь языком его шеи, целую его тело, ласкаю… хочется сделать ему хорошо… приятно, услышать, как он стонет... быть с ним очень-очень близко… Все эти мысли разрывают меня изнутри, они появляются, и я никак не могу от них избавиться.             Он замолчал, тяжело дыша, будто только что пробежал марафон.             — А в прошлую субботу… — продолжил он тише, и в этом шёпоте слышалось что-то надломленное. — Они плавали с Нари в бассейне... Я вышел из тренажёрки и увидел его… когда он вышел из воды в шортах и майке... и там… мокрая ткань прилипла к телу, обрисовала каждую мельчайшую деталь… Я просто не мог отвести взгляд. Он так прекрасен, хён... ты не представляешь... Плечи — хоть и худенькие, но уже почти мужские. Грудь, бёдра… соски эти... торчащие под тканью… талия тонкая… и…             Тэхён зажмурился, будто само воспоминание причиняло боль.             — Я всё увидел, чёрт возьми, всё... И знаешь, у меня так встал… моментально, аж больно, мне пришлось драпать оттуда, чтобы он случайно не заметил. Я не мог отделаться от этих мыслей, пока не… ну, сам понимаешь…             — Это называется мастурбация, Тэхён, — спокойно произнёс Намджун. — В этом нет ничего страшного, все это делают.             — Ну да… все так делают… — Тэхён нервно усмехнулся. — Я не мог успокоиться, пока не... В ванной, как какой-то подросток. Закрыл глаза, представил его без одежды... ну и всякое там… и я кончил почти моментально. Это ужасно, Джун, я… Что со мной такое?             Намджун выдержал паузу, глядя на друга с выражением, в котором смешивались профессиональная серьёзность и едва сдерживаемое веселье.             — Ну, у меня сомнений почти не осталось и, к сожалению, диагноз ясен, — сказал он, наконец, с нарочитой важностью.             — Диагноз? — Тэхён вскочил, в его глазах промелькнул страх. — Ты мне уже и диагноз поставил? Так быстро?             — А чего тянуть? — Намджун пожал плечами, стараясь сохранить серьёзное лицо. — Я же профессионал, тут, в общем-то, всё понятно. Случай, конечно, сложный, и, возможно, понадобится госпитализация…             — Госпитализация?! — Тэхён побледнел так, что даже в полумраке террасы было заметно. — Не пугай меня, Джун! Что, это лечится вообще? Я что, извращенец, маньяк? Педофил?             Намджун выдержал драматическую паузу, глядя в полные ужаса глаза друга. — Всё просто, — сказал он наконец. — Ты… влюбился!             Он не выдержал, и расхохотался от души, запрокинув голову.             — Что?! — мужчина багровел на глазах, в его голосе смешались стыд, злость и недоверие. — Влюбился?! Ты издеваешься надо мной? Смешно тебе, да?! — он схватил со стола пустую подставку от пива и запустил ею в Намджуна. — Это не шутки!             — Подожди, Тэ, подожди! — Намджун отбил летящий предмет, всё ещё смеясь. — Что тебя так смущает? Ну, назови мне причины!             — Знаешь, много чего! — Тэхён тяжело дышал, грудь его ходила ходуном. — Начнём с того, что я мужчина, и он, вообще-то, тоже парень!             — Не понял сейчас, ты что-то имеешь против геев? — Ким приподнял бровь. — Что-то я не замечал за тобой раньше этого.             — Нет, Намджун, ты же знаешь, я никогда никого не осуждал! — Тэхён снова рухнул в кресло, обессиленный. — Но я-то ведь не гей… наверное… — он растерянно замолк. — То есть я уже не уверен теперь… Скажем так, у меня не было опыта, и я не смотрел так на мужчин… До него.             — Ну знаешь, Тэ, — Намджун говорил мягко, без тени насмешки, — всё когда-то бывает впервые, и мы не выбираем, в кого нам влюбиться. Но ты ведь не считаешь такие отношения в принципе неправильными или запретными?             — Да нет, в общем-то, — Тэхён сдался. — Я взрослый мужчина, я понимаю, что сердцу не прикажешь. Но почему именно он-то? Этот мальчишка, почему не девушка…             — Ничего не поделаешь…Так бывает... А другие мужчины, ну или парни, нравились тебе когда-нибудь, не отношения, может хотя бы симпатия?             — Нет… Не замечал… Да точно нет. Такого, как он, больше нет…             — А Чонгук твой? — Намджун выделил последнее слово интонацией. — Он гей?             — Ну, во-первых, он не «мой»… — поправил Тэхён, но в его голосе прозвучала такая тоска, что психотерапевт внутренне усмехнулся. — А во-вторых… как сказать… я не знаю точно...                          — В смысле не знаешь точно, а  если не точно? Есть какие-то намёки? Подозрения?             Тэхён помолчал, собираясь с мыслями, и наконец решился:             — Да не то чтобы намёки… был один случай… долго рассказывать, ну если коротко несколько месяцев назад он мне позвонил ночью… в истерике, плакал, просил о помощи. Я примчался в какой-то клуб, в который он, как оказалось, пошёл… ну, в общем, в гей-клуб... И нашёл его в подсобке, избитого, в порванной одежде, короче в ужасном состоянии. Его там чуть не изнасиловали, понимаешь? Потом он сказал, что пошёл туда… чтобы понять… или разобраться, я так и не понял, и он был там с каким-то парнем... Накрасился, оделся соответствующе… как же я разозлился тогда, Джун, ты не представляешь! Когда увидел его там, у меня сердце чуть не разорвалось. Я же пока искал, только и думал: только бы успеть, только бы ничего с ним не случилось, всем святым молился. До сих пор вспоминать не могу спокойно… Вот, как ты думаешь, он гей или так просто подростковые эксперименты? Что это может значить? Он же не просто случайно там оказался, он специально пошёл…             Намджун присвистнул, откидываясь на спинку стула:             — Ни хрена себе история, бедный пацан… — он помолчал, переваривая услышанное. — Слушай, ну сам посуди: какой гетеросексуальный подросток попрётся в гей-клуб, да ещё и накрашенный, чтобы «понять»? Если бы он просто хотел поэкспериментировать из любопытства, наверное, нашёл бы способ попроще и безопаснее. А как психолог тебе скажу: это классический поиск идентичности. Подростки часто идут на рискованные эксперименты, чтобы понять, кто они, но здесь не просто любопытство — он явно пытался войти в среду, где мог бы быть собой. Страх отвержения толкает на такие отчаянные шаги, то, что он накрасился и пошёл в гей-клуб с малознакомым парнем, говорит о сильной внутренней потребности разобраться в себе, самостоятельно.             — Но он же за Нари пытался ухаживать… — неуверенно возразил Тэхён.             Ким удивлённо поднял брови:             — А да, я помню, ты упоминал, и что, получилось у них?             — Да нет, — Тэхён поморщился. — Нари рассказала, что когда они поцеловались, он странно отреагировал, у него ничего не вышло, он оттолкнул её и убежал. Нари так и не поняла, в чём причина.             — Ну, вот тебе ответ, — психотерапевт развёл руками. — Ты сам только что привёл ещё одно доказательство. С точки зрения психологии, это типичный пример отрицания. Он пытался убедить себя, что может быть «нормальным», встречаться с девушкой, но на уровне физиологии произошло отторжение. Убежал не от неё, а от собственного страха перед своей природой. Так что всё сходится: и клуб, и макияж, и этот его поход чтобы «понять себя». Он думает об отношениях с парнями, скорее всего, просто боится.             — Думаешь? — Тэхён смотрел куда-то в сторону.             — Почти уверен, и знаешь, что ещё важно в этой твоей истории? То, что в момент острой травмы он позвонил именно тебе, а не Нари, не матери, не другу. В стрессовой ситуации мы подсознательно тянемся к самому значимому человеку, даже если не отдаём себе в этом отчёта. Вы не настолько близки, чтобы ты был первым в списке экстренных контактов, если только ты для него не значишь гораздо больше, чем просто брат подруги. Это говорит об очень глубокой эмоциональной связи. И да, возможно, с его стороны это уже не просто благодарность или дружба. А сейчас-то как у них с Нари?             — Сейчас они скорее как брат с сестрой, друзья. Мне кажется, у него вообще нет пока таких мыслей. Он такой чистый, невинный… Да и весь этот кошмар, что на него свалился, потеря…             — Я думаю, что ты слишком идеализируешь его «чистоту» и «невинность», — мягко сказал Ким. — Он подросток, у него гормоны бушуют и полно желаний, просто он, может быть, сам их до конца не осознаёт или боится. И то, что он к тебе тянется… — Намджун сделал паузу, наблюдая за реакцией друга. — Я ничего не утверждаю, но после такого спасения знаешь, как бывает? Синдром спасённого, благодарность, которая перерастает во что-то большее. Особенно если тот, кто его спас, ему и до этого был небезразличен. И насчёт чистоты — сильно не заблуждайся, подростки сейчас взрослеют всё быстрее. И, из моего опыта, скажу, что мыслишки у него грязненькие тоже могут быть в избытке. В том числе и по отношению  тебя.             — Не надо так говорить о нём, — резко оборвал Тэхён, и в его глазах вспыхнула ревнивая искорка.             — Понял, понял, — Намджун поднял руки в знак миролюбия. — Значит, второе, что тебя смущает — это его возраст и твоя уверенность в его «чистоте»?             — Конечно! Я себя после этих мыслей... мерзко так, гадко. Как будто я... ну кто? Растлитель, да, педофил гребаный...             — Педофил? Странно, что ты так зациклился на этом слове, — Намджун нахмурился снова услышав это. — Он что, похож на ребёнка? Выглядит моложе своих лет, может, ведёт себя не по возрасту? Можешь показать мне его? У тебя есть фото или видео?             — Откуда? Ты думаешь, я ещё и фотографирую его тайком? — Тэхён развёл руками. — Нет, конечно… хотя подожди… Может, у Нари в сети есть, сейчас посмотрю.             Он торопливо достал телефон, открыл страницу сестры в соцсети и начал листать папку с фотографиями. Пальцы чуть дрожали, когда он пролистывал бесконечные селфи и групповые снимки.             — О, нашёл! — воскликнул он с такой радостью, будто нашёл сокровище. — Вот они вместе.             Он протянул телефон другу, на экране была фотография, сделанная, судя по всему, в гостиной дома Кимов. Нари обнимала за плечи парня, который смущённо улыбался в камеру. Тёмные волосы падали на лоб, большие глаза смотрели чуть исподлобья, но в них была какая-то грусть. Худощавое лицо, чёткие скулы, мягкая линия пухлых губ. Намджун рассматривал фото ещё несколько долгих секунд, потом поднял глаза на Тэхёна.             — Ну, судя по тому, что я вижу, могу почти точно тебя успокоить: ты не педофил, — сказал он с улыбкой. — Парень вполне взрослый, половозрелый, выглядит примерно на свой возраст, телосложение мужское. Красивый, вот тут не буду спорить, но выглядит как юноша, ничего женственного и уж тем более детского я тут не вижу. Разве что взгляд этот такой… милый.             — Дай сюда! — Тэхён с возмущением выхватил телефон из рук друга, чувствуя, как внутри поднимается неприятная волна ревности, уколовшая остро и неожиданно. — Нечего тут пялиться на молоденьких парней! У тебя муж есть, красавец, не забыл ещё?             — Ревнуешь? — Намджун рассмеялся, откидываясь в кресле. — Вот ещё один признак, что ты точно втюрился в него. Да ладно, чего ты, всё нормально. Я так понимаю, ты не предпринимаешь никаких действий, выходящих за рамки, по отношению к нему?             — Нет! — мужчина посмотрел на него с искренним ужасом. — Намджун, как ты такое мог подумать? Нет, конечно! Я себе руки лучше оторву, чем сделаю что-то плохое или против его воли. Да и вообще что-либо, пока он под нашей опекой, это же… аморально.             — Напомню тебе, вдруг ты забыл, — спокойно сказал психотерапевт, — что у нас в стране возраст согласия — шестнадцать лет. И если он явно будет согласен, понимая, что именно происходит, то никакой юридической ответственности у тебя не будет. Я тебя не призываю, просто так для твоего спокойствия.             — Да это я понимаю, а как быть с моральной? — с вызовом спросил Тэхён. — Как же нравственность? Я не могу так, Намджун! Я чувствую себя растлителем, даже ничего не сделав, только от своих мыслей, и меня это всё поедает изнутри. С одной стороны — ответственность, забота, желание уберечь. С другой — дикое желание обладать, присвоить, спрятать ото всех, чтобы он был только мой! Чтобы смотрел своими бездонными глазами только на меня, улыбался только мне, был рядом, принадлежал мне… во всех смыслах. Скажи что это, Намджун, это точно сумасшествие! Скажи, что я чудовище, что мне нужно лечиться!             — Зачем? — тихо спросил Ким. — Ты сам себе это уже сказал, и не раз.             Мужчина закрыл глаза, в груди жгло. — Я не знаю, что делать, — прошептал он. — Я пытаюсь держаться подальше, но не могу. Мне кажется, что я вижу то, что хочу видеть. А на самом деле он просто ребёнок, который потерял мать и ищет поддержку, заботу. А я... я это всё оскверняю своими мыслями.             Намджун взял свою бутылку, отпил немного, помолчал.             — Ты прав в одном, — сказал он. — Ты не знаешь, что в его взгляде, в его мыслях. Пока не знаешь, но давай по порядку. Во-первых, перестань называть себя педофилом, Чонгуку скоро восемнадцать. Педофилия — это влечение к детям, к препубертатному возрасту, твоё же влечение к юноше на пороге взросления. Это разные вещи, не навешивай на себя ярлыки, которые только усиливают чувство вины.             Тэхён слушал, боясь поверить, что это не просто попытка его утешить.             — Во-вторых, — продолжил Намджун, — ты не выбирал эти чувства, они пришли сами. И то, что ты их осознаёшь, мучаешься, пытаешься бороться — это не делает тебя чудовищем. Чудовищем ты бы стал, если бы решил, что раз тебе хочется, значит, можно, но ты так не решил. Тебе плохо, хотя в этом и нет ничего страшного и ужасного, если ты не насилуешь его, а он ответит взаимностью.             — А вдруг это ему не нужно? — выдохнул Тэхён. — Вдруг он не воспринимает меня так? Вдруг для него я просто старший брат его лучшей подруги? Или, что ещё хуже, фигура отца, как ты и сказал? Тогда мои чувства — это извращение, которое разрушит его мир! К тому же у него сейчас такой период, он только стал оправляться от потери.             — А он-то? — Намджун подался вперёд. — Он проявляет к тебе интерес? Ты чувствуешь симпатию? Может, особое отношение?             — Я не знаю, Джун, — мужчина снова заговорил тихо, сбивчиво. — Вернее, я не уверен совсем. Иногда мне кажется… что да. Он замирает, когда я вхожу в комнату, смотрит на меня так… как на божество, это так неловко, я не понимаю, чем это заслужил. А потом отводит взгляд, и я думаю: может, это просто дружеский восторг, благодарность. Он всегда искренне радуется, когда я приезжаю, всегда первый идёт рассказать что-то.             Он помолчал, вспоминая.             — Иногда он облокачивается мне на плечо, когда мы смотрим фильм. А один раз заснул, положив голову мне на колени… — голос Тэхёна дрогнул. — Он сделал это так расслабленно, так спокойно и доверчиво... А у меня… у меня всё тело дрожало внутри. Я только и мог думать о том, чтобы перевернуть его и поцеловать эти мягкие, розовые губы. Я касаюсь его спины, волос, и меня иногда как током прошибает… Мне хочется зарыться лицом в его шею и просто дышать им…             — А, кстати, рисунки? — вдруг спросил Намджун. — Ты говорил, он рисует. Ты видел что-нибудь? Иногда то, что подростки чувствуют, они могут выражать в творчестве.             Тэхён вздрогнул, будто от удара.             — Был один… — выдохнул он. — Я видел его альбом, когда забирал вещи из квартиры. Я не рылся специально, ты не подумай, Джун, он случайно открылся. Там был рисунок… мой портрет, не просто набросок, а очень детальный. Он изобразил меня таким… я даже не знаю, как сказать. Таким, каким я себя никогда не видел… красивым… так тщательно, в мельчайших деталях и гораздо лучше, чем я есть на самом деле.             — И ты всё ещё думаешь, это просто дружеский восторг? — мягко спросил Намджун.             — Я не знаю! — в голосе Тэхёна прозвучало отчаяние. — Может, он просто рисует то, что видит, может, я для него просто объект для практики. Я не могу читать его мысли, Джун!             — Я понял, друг, — Ким сказал это мягко, без тени насмешки. — Ты безнадёжно и крепко втрескался в этого пацана, по уши и всеми силами, пытаешься это отрицать.             — Но почему?! — простонал Тэхён, снова закрывая лицо руками. — Почему именно в него? И что мне делать то с этим?!             — Что делать? — Намджун улыбнулся. — Для этого люди, к твоему счастью или сожалению, придумали речь. Всё просто: нужно поговорить. Найти в себе смелость, признаться и узнать его мысли и чувства по этому поводу.             — Хороший план! — с горькой иронией воскликнул мужчина. — Просто надёжный, как швейцарский банк! Конечно, чего проще! Как ты не понимаешь, Намджун, я никогда не решусь это сделать. Просто не смогу! — он посмотрел на друга с отчаянием, в котором не осталось ни грамма защиты. — А если он испугается? Оттолкнёт? Если это травмирует его, разрушит то доверие, что между нами есть? Нет, я не могу его обидеть, только не снова, он столько натерпелся, столько пережил. Я не могу рисковать… даже ради возможности быть с ним, это эгоистично… Его спокойствие и его счастье для меня теперь важнее.             Намджун отставил пустую бутылку и посмотрел на друга с внезапной, непривычной серьёзностью. Ветер стих, и тишина на террасе стала абсолютной, только где-то из далека, снизу доносились звуки ночного города.             — Ты слишком много думаешь за него, Тэ, — сказал он. — Ты строишь в голове целые трагедии, даже не спросив у самого Чонгука, что он чувствует? Решил за него, что твои чувства его травмируют. А если нет? Если он тоже чувствует что-то к тебе и не решается признаться? Ты об этом не подумал?             Он сделал паузу, давая словам осесть в сознании друга.             — Тем более есть подозрения, ну почти доказательства, что он тоже… ну скажем так, предпочитает парней. И тот случай в клубе, и реакция на поцелуй с Нари, и этот рисунок… Конечно, всё не так однозначно, но вероятность довольно большая, что он не равнодушен к тебе. К тому же подростки в его возрасте такие романтичные, мечтательные бывают. Так что выход у тебя только один — честный и открытый разговор, хоть и не сразу.             Тэхён молчал, глядя в темноту. В его глазах отражались огни города, и невозможно было понять, что он видит — ночной Сеул или лицо парня с пухлыми губами и бездонными глазами.             — Я не знаю, смогу ли, — прошептал он наконец.             — Сможешь, — твёрдо сказал Намджун. — Потому что выбора нет, потому что молчание разрушает не меньше, чем слова. И потому что он заслуживает знать правду, как и ты.             Тэхён молча, опустил глаза в пол, его пальцы нервно теребили край подлокотника — кожа под ними чуть натягивалась и отпускала, создавая ритмичный, почти незаметный звук. Он всё ещё был там, в своём разговоре, в своих признаниях, и выход в реальность давался с трудом. Перед глазами всё ещё стояло лицо Чонгука, его улыбка, его глаза, и слова Намджуна о необходимости разговора эхом отдавались в голове, смешиваясь с собственными страхами. Разговор вымотал его, выпотрошил, оставив чувство опустошённости и одновременно странного облегчения. Слова, которые он так долго носил в себе, наконец вырвались наружу, и теперь они висели в воздухе террасы, смешиваясь с запахом пива и вечерней прохлады.             В коридоре щёлкнул электронный замок, чётким звуком нарушивший тишину квартиры.             — Любимый, я дома! — звонкий голос Сокджина ворвался в пространство, и Тэхён ощутил, как атмосфера на террасе мгновенно меняется.             Намджун преобразился на глазах. Ещё секунду назад перед ним был серьёзный, собранный, внимательный собеседник, и вдруг его лицо осветилось той особой, мягкой улыбкой, которая бывает только у людей, по-настоящему любящих и любимых. Голос, которым он ответил, стал на октаву выше, в нём появились нежные, почти мурлыкающие нотки:             — Мы на террасе, Джин-и! Иди к нам!             Мужчина невольно усмехнулся про себя. Он знал эту черту Намджуна, стоило Джину появиться в поле зрения, как друг превращался в совершенно другого человека. Мягкого, ласкового, почти домашнего кота. И каждый раз, наблюдая эту трансформацию, Тэхён испытывал странную смесь умиления и лёгкой зависти.             Джин появился в проёме двери  плавной, текучей походкой, словно не шёл, а парил над полом, и Тэхён, даже привыкший к его красоте за годы знакомства, снова отметил про себя, насколько этот человек фотогеничен в жизни. Высокий, подтянутый, с идеальной осанкой, бывших моделей не бывает, что тут скажешь. На ходу он стягивал с шеи лёгкий шёлковый платок, пиджак уже был перекинут через локоть, рубашка расстёгнута на верхнюю пуговицу, открывая ключицы.             Не обращая на Тэхёна ровно никакого внимания, или делая вид, что не обращает, Джин направился прямо к Намджуну. Бросив пиджак на подлокотник, он с размаху, с той непосредственностью, которая в любом другом взрослом мужчине выглядела бы нелепо, а в нём казалась совершенно органичной, плюхнулся мужу на колени.             — Осторожно! — Намджун охнул, но руки уже сами обхватили Джина за талию, придерживая, притягивая ближе.             Джин обвил руками его шею, пальцы мягко зарылись в волосы на затылке, поглаживая, массируя. И потянулся за поцелуем, не спрашивая, не сомневаясь, с той естественной уверенностью человека, который знает, что его всегда ждут.             — Привет, любовь моя, — пробормотал Джин между поцелуями, и голос его звучал приглушённо, интимно. — Я так соскучился. Ужаснейший ужин, вот честное слово. Эти директора... они умеют говорить только о тиражах и рекламных интеграциях. Я чуть не уснул к десерту.             — Бедный мой, — ворковал психотерапевт, и его голос звучал так непривычно высоко и нежно, что Тэхён, даже зная эту их манеру, каждый раз внутренне улыбался. — Я тоже скучал, милый, очень.             Они целовались ещё несколько минут не стыдливо, но и не вызывающе, просто так, как целуются люди, соскучившиеся за день. Для них Тэхёна будто не существовало, как и всего остального вокруг.             Мужчина кашлянул, когда ему надоело ждать, потом ещё раз, погромче.             — Эй, я вам не мешаю? — голос его звучал язвительно, но в глазах плясали смешинки. — А то вы такие сладкие, боюсь впасть в сахарную кому. У меня пока диабета нет, но вы рискуете его спровоцировать.             Джин оторвался от губ мужа ровно настолько, чтобы повернуть голову и бросить на гостя взгляд, с прищуром, который означал, что сейчас кто-то получит.             — Ой, привет, Тэ, — протянул он с преувеличенным удивлением. — А я тебя и не заметил. Ты что, всё это время тут сидел? — он сделал паузу, наслаждаясь моментом. — Опять достаёшь моего мужа своими жалобами? Ты же в курсе, что это его профессия, и вообще-то люди, которые грузят его проблемами, ему за это хорошо платят. А ты как всегда, решил на халяву попользоваться?             Джин говорил это с такой наигранной серьёзностью и язвительностью, что Тэхён невольно усмехнулся, хоть на душе и скребли кошки. Он уже давно привык к этой манере Джина — за внешней колкостью и острым языком скрывался человек с огромным, тёплым сердцем. Намджун фыркнул, пряча улыбку в плече мужа.             Тэхён тоже усмехнулся, но усмешка вышла кривой, Джин умел попадать в больные места, даже когда просто шутил.             — Я поговорить приехал, по дружбе, — попытался оправдаться он.             — По дружбе? — Джин наконец слез с коленей мужа, грациозно переместился в соседнее кресло и взял со стола чью-то недопитую бутылку пива. — Ну-ну, я вижу, что не просто так притащился, сидите тут оба, загруженные. А я-то думаю, почему пиво такое тёплое — видимо, пока ты тут ныл, всё нагрелось от жара твоих страданий.             — Джин-и, не надо так, — мягко вмешался Намджун, но в его голосе не было строгости, только теплота и лёгкая укоризна. — У Тэхёна действительно серьёзная проблема.             — О, серьёзная проблема! Я очень люблю серьёзные проблемы, — Джин изобразил на лице притворный ужас, но в глазах загорелся искренний интерес. — Надеюсь, не смертельная? А то мы только вернулись, а тут ты с проблемами, как из… на лыжах…             Он уселся поудобнее, явно приготовившись слушать, поджав под себя ноги и закутавшись в плед, который тут же откуда-то извлёк. В этом жесте было что-то кошачье, уютное, домашнее.             — Рассказывай давай, я весь во внимании, до жути интересно, — потребовал он, глядя на Тэхёна в упор. — Не стесняйся, я хоть и не психолог, но тоже кое-чего соображаю и опыт имеется, может, натолкну на правильные мысли. Давай, колись, что там у тебя стряслось такого, что ты припёрся к моему мужу в пятницу вечером, вместо того чтобы, как все нормальные люди, развлекаться где-нибудь. Я же вижу, что у тебя на лице написано «спасите-помогите-я-в-жопе». Ну, или ты Намджун-а, говори, что тут за драма разыгралась без меня?             Намджун переглянулся с другом, словно спрашивая разрешения. Тэхён сначала дёрнулся, хотел возразить, но потом махнул рукой, всё равно Джин не отстанет, скрывать что-то от него было бесполезно. К тому же, возможно, свежий взгляд со стороны поможет.             — Да есть у Тэхёна одна история, — осторожно начал Намджун. — Влюбился он.             — О! — Джин оживился, отставил бутылку и уставился на Тэхёна с неподдельным интересом. — Вот это новости! А я думал, ты после развода со своей благоверной ещё страдаешь, а ты вон какой шустрый! И кто же та счастливица? Или… судя по тому, что ты к нам припёрся, а не к Чимину, девушка не отвечает взаимностью?             Он сделал многозначительную паузу, и Тэхён почувствовал, как краска заливает щёки. Джин всегда славился своей проницательностью.             — В том-то и дело, что не счастливица, — вздохнул Намджун, видя, что друг не в силах говорить. — Это… парень… и ему семнадцать лет.             Джин замер с поднесённой ко рту бутылкой. Секунду смотрел на Тэхёна, потом перевёл взгляд на мужа, потом снова на Тэхёна. Медленно поставил пиво на стол, в его глазах не было осуждения, только любопытство и лёгкое удивление.             — Ничего себе поворот! А ты не мелочишься, Тэ, сразу по полной программе, прямо джек-пот какой-то! И как тебя угораздило?             — Сам не понимаю, — глухо ответил мужчина, не поднимая глаз. — Оно как-то само... Я не выбирал…             — Да ладно тебе, не грузись так, — Джин откинулся в кресле. — Рассказывай давай подробности. Намджун уже всё вытянул как я понимаю, теперь моя очередь пытать. А это интереснее, чем я думал! Хочу знать все подробности, не каждый день наш правильный, гетеросексуальный Тэхён признаётся в любви к несовершеннолетнему парню!             Тэхён беспомощно посмотрел на друга, Намджун только развёл руками:             — Джин прав, я тебе уже всё сказал и как специалист, и как друг. Но может он увидит твою ситуацию по-другому, попробовать стоит, не стесняйся.             — Вот именно, — подхватил Джин. — Мы же свои люди, выкладывай.             И Тэхён, снова переживая всю гамму чувств, от стыда до отчаяния,  начал рассказывать, уже не так сбивчиво, но с той же болью в голосе. О том, как Чонгук появился в их доме, о его маме, о трагедии, о первых неделях ступора, о том, как он сам не заметил, когда сочувствие и желание помочь переросли в нечто большее. О взглядах исподтишка, о рисунке, о сне в гостиной, о бассейне. О стыде, о страхе, о том, что теперь чувствует себя извращенцем и педофилом, хотя Намджун уверяет, что это не так. Про Чонгука, про его красивые глаза и волшебную улыбку. Джин слушал внимательно, не перебивая, только изредка хмыкал или качал головой, его лицо постепенно менялось, исчезала насмешливость, появлялось  понимание.             — Ну что могу сказать, я, конечно, подозревал, что ты с прибабахом, но чтобы настолько! — произнёс Джин, откинувшись в кресле и задумчиво глядя  на столик, когда Тэхён наконец закончил свой рассказ. — А теперь давай серьёзно, ты знаешь, я люблю пошутить, но в важных вещах и я серьёзен и нового тебе не скажу, Намджун прав на все сто, ты влюбился по уши…             Тэхён напрягся, всё ещё ожидая насмешки.             — …реально вляпался по полной, — закончил Джин, и в его глазах мелькнуло что-то тёплое. — Слушай, я, конечно, не психолог, как этот, — он кивнул на мужа, — но скажу тебе как человек, у которого, тоже кое-какой опыт за плечами есть, всё не так, как тебе кажется. Во-первых, перестань себя называть педофилом, это смешно. Пацану скоро восемнадцать, он выглядит на свой возраст, и если бы ты его хотел, потому что он маленький и беззащитный, это было бы одно, но ты его хочешь, потому что он такой сам по себе, со своим взглядом, улыбкой, ямочками на щеках, красивым телом, мужским, между прочим. Разницу чувствуешь?             Тэхён кивнул, боясь дышать.             — Во-вторых, — продолжил Джин, отпивая пиво, эти твои метания «ой, я не гей, ой, что делать» — это вообще глупость. Знаешь, сколько таких историй? Мужик живёт себе, живёт, баб меняет, детей делает, а потом в сорок лет встречает своего человека, своего мужчину и говорит: «Я, кажется, только тебя и ждал всю жизнь». А ты ещё молодой, так что радуйся, что рано понял.             — Я ничего такого не понял, — возразил Тэхён. — Я только его одного…             — А это ещё один признак, — перебил Джин. — Не «вообще мужиков», а именно его. Это не ориентация, Тэ, это любовь. Она, знаешь, не выбирает, в каком теле к тебе прийти, может, в женском, может, в мужском. Но когда приходит, ты уже не спрашиваешь, правильно это или нет, ты просто хочешь быть рядом. И судя по тому, о чём ты тут нам полчаса исповедовался, ты хочешь быть рядом с ним, и сильно.             Намджун согласно кивнул, собираясь что-то добавить, но Джин бросил на него быстрый взгляд, мол, не вмешивайся, я сам.             — В-третьих, — Джин загнул палец, — твой страх, что он тебя как отца воспринимает. Слушай, я, конечно, не видел этого твоего Чонгука, но по тому, что ты рассказал… он на тебя смотрит как на божество. Рисует тебя, засыпает у тебя на коленях. Это не то совсем, на папу так не смотрят, поверь моему опыту. Я на своего отца в детстве смотрел с уважением и страхом, а Намджуна когда впервые увидел, у меня коленки подогнулись, и это был не страх.             — Джин! — Намджун покраснел, но в голосе звучало удовольствие.             — Молчи, ты, — отмахнулся супруг психотерапевта, хихикнув. — Я тебе потом покажу... — он снова повернулся к Тэхёну. — Короче, парень в тебя влюблён, я в этом почти уверен. Может, сам ещё не понял, может, боится признаться, но факт налицо. А ты тут сидишь, мучаешься, стыдишься, сделай уже что-нибудь!             — Что? — выдохнул Тэхён. — Что я могу сделать? Ему восемнадцати нет, он под опекой моих родителей, он только мать похоронил…             — Я не говорю: хватай его и тащи в постель. — Джин вдруг стал серьёзным. — Я говорю: перестань себя мучить, прими тот факт, что ты его любишь. Не хочешь пока говорить прямо — не говори, но и не делай вид, что ничего не происходит. Он же всё чувствует, знаешь, дети, подростки, они как радары. Ты отдаляешься, оберегая его невинность, а он думает: я что-то не так сделал, я виноват в чём-то? Он и так вон какую травму пережил, ему сейчас стабильность нужна, а ты своими метаниями только хуже сделаешь.             Мужчина слушал, и каждое слово попадало в душу, как семена на плодородную почву.             — Ты просто будь рядом, — продолжал Джин. — Как был, заботься, поддерживай, смотри на него своими влюблёнными глазами, но без паники, ты должен быть его безопасным местом. И в самый ближайший подходящий момент поговори с ним начистоту, а если тянуть, он может решить, что ты его отвергаешь.             — Откуда ты всё это знаешь? — удивлённо спросил Тэхён.             Джин усмехнулся, откидываясь в кресле.             — А я, дорогой мой, в своей жизни столько дров наломать успел, что мог бы книгу написать, на своих ошибках учился, но мы не о моей жизни говорим сейчас. А что касается тебя, я же вижу, как ты о нём говоришь. У тебя глаза горят, как у подростка, и это прекрасно, значит что-то… настоящее. И судя по тому, что ты описываешь, парень этот к тебе тоже неравнодушен. Рисунки, взгляды, эти его прикосновения... он тянется к тебе. Ты думаешь, просто так спят на коленях у первого встречного? Нет, милый, это доверие, и не просто доверие, а точно, что-то большее.             — Ты правда так думаешь? — с надеждой, которую не смог скрыть, спросил Тэхён.             — Я в этом почти уверен, — ответил Джин, — Намджун тебе всё правильно сказал: нужно поговорить, честно, открыто, ничего не боясь, и не откладывай надолго. Чем дольше тянешь, тем страшнее становится. А так, всего лишь разговор, чего проще? Ну, или продолжай мучиться дальше, тут выбор за тобой. Только имей в виду: такие чувства, как ты описываешь, просто так не проходят. Если не решишься сейчас, будешь жалеть потом всю жизнь. А парень, может, тоже ждёт, что ты сделаешь первый шаг.             — Но он такой... такой беззащитный. А вдруг я его напугаю, травмирую своими чувствами? Вдруг он не готов?             — А вдруг готов? — парировал Джин. — Ты же сам сказал, что он смотрит на тебя особенно, замирает, как там ещё.... Может, для него ты и есть божество. Вот только трусость твоя может всё испортить.             — Джин, не дави на него, — мягко вмешался Намджун. — Ему и так тяжело.             — А я и не давлю, как будто ты не знаешь, как я умею давить? Я просто правду говорю, поговорить нужно, и тут нет другого выхода. — Джин потянулся за бутылкой, делая глоток.             — А если он откажет? — Тэхён произнёс это шёпотом, как самый страшный свой страх.             — Значит, не судьба, — пожал плечами Джин. — Будешь страдать, будешь мучиться, но пройдёт время, и отпустит. А если не спросишь — будешь мучиться всю жизнь вопросом «а что, если бы?». Я бы на твоём месте выбрал определённость, даже если будет больно.             Он помолчал, потом вдруг улыбнулся своей тёплой улыбкой, которая так не вязалась с его острым языком.             — Знаешь, Тэ, когда вы с Намджуном только начинали дружить, я сразу понял, что ты хороший человек. Немного зашоренный, немного зажатый, но хороший. И я почему-то уверен, что у вас с этим мальчишкой всё сложится, не знаю почему, но уверен.             — С чего бы вдруг такая уверенность? — горько усмехнулся Тэхён.             — А вот с того, — Джин поднялся, подошёл к нему и вдруг легонько щёлкнул по лбу, — что я в людях разбираюсь. Ты не из тех, кто влюбляется быстро и легко, это я уже понял, ты мужик основательный, ответственный, ну и честно говоря, не в обиду скажу, тугодум каких мало. И если уж тебя пробило на эмоции и такие чувства, значит, это судьба. А с судьбой, знаешь, спорить бесполезно, так что давай, действуй. А когда всё образуется, а я почему-то в этом не сомневаюсь, ты обязан нас познакомить. Я хочу посмотреть на этого чудо парня, который смог растопить твоё чёрствое сердце.             — У меня не чёрствое сердце, — машинально возразил мужчина.             — Конечно, не чёрствое, — Джин закатил глаза. — Ты просто его глубоко-глубоко спрятал, чтобы никто не нашёл. А этот твой Чонгук, видимо, сумел отыскать, так что не облажайся теперь.             Проходя мимо, Джин чмокнул Намджуна в макушку на прощание, и направился вглубь квартиры, бросив через плечо:             — Спокойной ночи, мальчики, не засиживайтесь. А ты, Тэ, в самое ближайшее время иди и поговори с ним, не тяни резину.             Он скользнул в дом, оставляя за собой лёгкий шлейф парфюма и уверенности, на террасе стало тихо. Тэхён смотрел ему вслед, потом перевёл взгляд на Намджуна.             — Он правда так думает? — тихо спросил он. — Что всё получится?             — Джин редко ошибается в таких вещах, — улыбнулся психотерапевт. — Если он говорит, что у вас всё будет хорошо, значит, так и будет. У него чутьё какое-то. Так что, Тэ, решайся, поговори с ним честно, открыто. Расскажи всё, что чувствуешь, и не бойся, что бы там ни было, ты хотя бы будешь знать, что попытался.             Тэхён молча кивнул, допил остатки пива — тёплого, противного, но сейчас он не чувствовал вкуса, и поднялся.             — Спасибо тебе, Намджун, и Джину спасибо передай. За всё, за то, что выслушали, за советы, за... просто за то, что вы есть.             — Обращайся всегда, — Намджун тоже встал, крепко обнял друга на прощание. — Держись, Тэ, и запомни: сердце не обманывает.             Ночь уже окончательно вступила в свои права, укутав Сеул плотным одеялом темноты. Тэхён поднялся с кресла и направился в прихожую. Намджун шёл следом, с лёгкой тревогой на лице. В прихожей Тэхён уже обувался, когда друг остановился рядом:             — Тэхён, может, такси вызовешь? Ты же выпил, или можешь остаться, диван свободен, Джин не будет против.             Тэхён выпрямился и согласно кивнул, пряча ключи обратно в карман:             — Да нет, хён, я наверное лучше домой поеду, но и без прав остаться не слишком охота. Я тогда лучше трезвого водителя вызову, так спокойнее будет.             Намджун с облегчением выдохнул и одобрительно похлопал друга по плечу:             — Точно я и забыл... Посидишь тогда ещё?             — Нет Джун, я в машине лучше подожду, — Тэхён достал телефон, открывая приложение и быстро оформляя заказ. — Минут через пятнадцать - двадцать будет. Спасибо тебе за сегодня, правда.             — Обращайся всегда, — Намджун крепко обнял друга на прощание. — Держись, Тэ, и помни: сердце не обманывает. Завтра поговорите, всё будет хорошо.             Тэхён вышел в подъезд, спустился в лифте и, выйдя на улицу, направился к своей машине. Он сел и откинулся на водительском сиденье, глядя в темноту ночного неба, и прокручивая в голове всё, что сегодня услышал. Он понял, что нужен разговор, честный и открытый разговор с Чонгуком. Страшно, до дрожи, до холодного пота, но, похоже, это единственный выход. Мысли текли плавно, выстраиваясь в слова, которые он так давно хотел произнести. "Чонгук, нам нужно поговорить. Я должен тебе кое-что сказать... Ты нужен мне, я хочу быть с тобой... заботиться... Не как о друге, а по-настоящему... как о своём... парне?" Слова казались до ужаса нелепыми и корявыми, он репетировал снова и снова, пытаясь подобрать нужные интонации, представить реакцию парня. Внутри всё сжималось от страха, но вместе с ним росла и твёрдая решимость довести это до конца.             Приложение пиликнуло, оповещая о прибытии водителя. Тэхён пересел на пассажирское сиденье, коротко поздоровался с мужчиной за рулём, и машина плавно тронулась с места. Всю дорогу он молчал, проезжая по почти свободным ночным улицам Сеула, и в голове у него звучали голоса друзей. Намджун с его спокойной уверенностью: «Ты должен поговорить с ним, честно и открыто». Джин с его колкими, но такими верными словами: «Если не спросишь — будешь мучиться всю жизнь вопросом „а что, если бы?“». Внутри зрела уверенность, что они правы, что он наконец-то решится, соберёт всё своё мужество и скажет Чонгуку то, что разрывает ему грудь.             У родительского дома машина остановилась, когда время чуть перевалило за полночь. Тэхён рассчитался с водителем через приложение, добавив щедрые чаевые, и, поблагодарив мужчину, вышел. Несколько секунд постоял, глядя на тёплый свет в окнах гостиной, собираясь с духом. Ключ пикнул, открывая электронный замок, и Тэхён переступил порог. В прихожей пахло домом, из гостиной доносился еле слышный звук телевизора, работающего фоном. Тэхён шагнул в проём, останавливаясь на пороге.             Чонгук сидел на диване, подобрав под себя ноги, в своей любимой огромной футболке, которая сползала с плеча, открывая ключицу. Торшер в углу отбрасывал мягкий золотистый свет, выхватывая из полумрака его профиль, тёмные волосы, упавшие на лоб, длинные ресницы, отбрасывающие тени на щёки. В руках он держал книгу, но не читал, а смотрел куда-то в сторону, задумавшись, и в этом моменте было столько хрупкой, незащищённой красоты, что у Тэхёна ёкнуло  внутри.             Парень повернул голову, увидев его, и лицо его осветилось той улыбкой, о которой Тэхён мог говорить бесконечно и которую всегда так ждал: тёплой, искренней, с ямочками на щеках, от которой внутри всё переворачивалось.             — Тэхён-ши, — голос его прозвучал мягко, чуть сонно, но с такой радостью, будто он ждал этого момента весь вечер. — Ты вернулся, я не хотел ложиться, попросил у госпожи Ким разрешения посмотреть телевизор пока... ждал тебя, думал, может, ты захочешь чаю или… ну, просто поговорить.             Он встал, поправляя футболку, и в этом движении было столько надежды, столько доверчивого ожидания, что Тэхён дрогнул. Он смотрел на этого мальчишку, на его огромные, сияющие глаза, на эту улыбку, которая была предназначена ему, только ему, и понимал: не смогу. Хотелось подойти, сесть рядом, обнять, зарыться лицом в эти мягкие волосы, вдохнуть его запах, сказать что-то важное, то, что копилось неделями. Хотел спросить: «Ты чувствуешь то же, что и я? Тебе тоже не хватает меня, когда меня нет? Ты тоже думаешь обо мне каждую минуту?» Но вместо этого он просто стоял в дверях, сжимая в руке телефон, и чувствовал, как решимость, которую он лелеял всю дорогу домой, рассыпается в прах под этим взглядом.             Страх был сильнее, страх, что он ошибся, что Джин ошибся, что Намджун ошибся. Что вся эта надежда — это просто иллюзия, которую он сам себе придумал, потому что слишком сильно хотел верить. А на самом деле Чонгук смотрит на него просто как на старшего брата, как на друга, как на человека, который спас его, и ничего больше. И если он сейчас скажет, если разрушит это хрупкое доверие своими признаниями, Чонгук испугается или подумает, что обязан. И Тэхён потеряет даже то малое, что у него есть.             — Хён? — в голосе парня появилась тревога, когда молчание затянулось. — Всё в порядке?             Мужчина заставил губы сложиться в грустную улыбку, совсем не ту, которой Чонгук заслуживал, но другую он сейчас выдать не мог.             — Да, — сказал он, и голос прозвучал хрипло. — Просто устал, длинный день. Иди спать, Чонгук-и, поздно уже.             Молодой человек моргнул, в его глазах мелькнуло разочарование? Боль? Тэхён не мог понять, потому что сам боялся смотреть слишком пристально.             — Но… может, чай? — робко предложил Чонгук, и в этом «может» было столько надежды, что у Тэхёна защемило в груди. — Я могу сделать, ты же только приехал…             — Не сегодня, — перебил мужчина резче, чем хотел. — Правда, устал, завтра, хорошо?             Он не дождался ответа, развернулся и пошёл к лестнице, практически сбегая, чувствуя спиной взгляд, который прожигал одежду, кожу, рёбра, до самого сердца. Каждый шаг давался с трудом, ноги будто налились свинцом, но он заставил себя идти, не оборачиваться, не смотреть, как гаснет свет в глазах Чонгука. Только на лестнице, когда его уже не было видно, он позволил себе остановиться, схватиться за перила, перевести дыхание.             — Прости, — прошептал он в пустоту. — Прости меня, зайчонок, я не могу. Не сегодня, не сейчас, я боюсь.             Наверху он закрыл дверь своей комнаты, прислонился к ней спиной и сполз на пол, не в силах дойти до кровати. Сидел в темноте, глядя перед собой невидящими глазами, и чувствовал, как надежда, такая хрупкая и живая ещё час назад, сворачивается внутри, прячется глубоко.             А внизу, в гостиной, Чонгук всё ещё стоял у дивана. Смотрел на пустой дверной проём, откуда только что ушёл Тэхён, и внутри разрасталась пустота. «Устал». Всего одно слово, но в нём было столько всего, что Чонгук боялся расшифровывать. Последние недели он замечал, что считает минуты до возвращения Тэхёна. Прислушивается к шагам в коридоре, к звуку открываемой двери, к голосу, которым мужчина здоровается с Окджу. И каждый раз, когда он заходил в гостиную, садился рядом, улыбался, внутри загорался маленький огонёк настоящего счастья, который Чонгук научился прятать, но не мог погасить.             Но, казалось, что чем лучше становилось Чонгуку, чем чаще улыбался, чем громче смеялся, тем реже Тэхён оставался рядом, тем быстрее уходил, тем меньше смотрел в глаза. Раньше, когда парень был сломан, когда не мог встать с кровати и смотрел в одну точку, Тэхён был рядом всегда. Сидел часами, держал за руку, гладил по голове, говорил что-то успокаивающее. Тогда его присутствие было единственным, что удерживало Чонгука в реальности. А теперь, когда он научился улыбаться, когда он снова стал человеком, а не тенью, то чувствовал, что Тэхён отдаляется. С каждым днём чуть-чуть, сначала перестал заходить в комнату по ночам, даже когда Чонгук просыпался от кошмаров. Потом перестал брать за руку, а в последние дни стал реже садиться рядом.             А сегодня… сегодня он даже не остался поговорить хоть на пять минут, ведь Чонгук так ждал его весь вечер, просто ушёл, сказав «устал». Молодой человек смотрел в пустоту дома и чувствовал, как к горлу подкатывает ком. Самый страшный его кошмар сбывался прямо сейчас, наяву. Он боялся этого с самого начала, что когда боль утихнет, когда он перестанет быть разбитым вдребезги, а станет просто треснувшим, Тэхён потеряет к нему интерес. Что его жалость закончится вместе с его страданиями. Что парень останется один, как уже оставался однажды, с той лишь разницей, что тогда его бросила мама, уйдя навсегда, а теперь Тэхён уходит, оставаясь живым, но таким далёким.             — Я же знал, — прошептал Чонгук самому себе в тишину гостиной. — Я знал, что так будет, ты не заслуживаешь, чтобы тебя любили, пожалеть только и можно. Только когда ты нуждаешься в спасении, а когда становишься нормальным — никому не нужен, тем более ему...             Он обхватил себя руками, пытаясь согреться, хотя в комнате было тепло. Холод шёл изнутри, который он научился заглушать присутствием Тэхёна. И теперь, когда присутствие исчезло, он возвращался, заполняя каждую клетку. Он не мог потерять его, только не его, не снова. Но что Чонгук мог сделать? Он умел только быть благодарным, только тянуться, только надеяться, но надежда сейчас казалась самой жестокой вещью на свете. Он постоял ещё немного, глядя на тёмный экран телевизора. Потом выключил всё и побрёл в свою комнату.             В комнате он лёг на кровать, свернулся калачиком и закрыл глаза. Слёз не было, и боли тоже, но была какая-то тоска или пустота, она была хуже слёз, потому что не находила выхода.             — Спокойной ночи, Тэхён-и, — произнёс он шёпотом, как это делал всегда. — Я люблю тебя и мне тебя очень не хватает, даже когда ты так близко.             А прямо напротив, в своей комнате, Тэхён всё ещё сидел на полу, прислонившись спиной к двери, и смотрел в темноту. Он слышал, как Чонгук прошёл по коридору, как медленно зашёл к себе, немного притормозив у двери, и ничего не мог сделать.             — Завтра, — пообещал он себе в сотый раз. — Завтра я соберусь, завтра я поговорю с ним, завтра.             Но где-то глубоко внутри он знал, что завтра будет то же самое. И послезавтра. И через неделю. Потому что страх сильнее его. Страх потерять то немногое, что у него есть, оказался сильнее смутной надежды обрести всё. Они спали в эту ночь в двух комнатах, разделённые узким коридором, так близко и так одновременно далеко, и собственными страхами. И каждому снилось одно и то же — лицо другого, такое близкое и такое недосягаемое.

****

            Суббота началась с тишины. Тэхён открыл глаза и несколько секунд лежал, глядя в потолок, прислушиваясь к непривычному безмолвию дома. Обычно по утрам субботы где-то уже гремела посудой Окджу, слышались шаги отца, собирающегося по делам, мамин голос, Нари, вечно спорящая по телефону. Сегодня было пусто.             Отец с матерью и Нари уехали рано — ещё затемно, чтобы успеть в другой город. Джунхо, несмотря на свою вечную занятость, всё же согласился сопровождать жену и дочь на свадебную церемонию дальних родственников, Минджу так уговаривала его, что он не смог отказать. Тем более, что церемония обещала быть пышной, а после неё планировалось остаться в курортном городке на воскресенье, чтобы хоть немного отдохнуть почти всей семьёй. Нари прыгала от радости — она любила такие выезды, любила наряжаться, быть в центре внимания. Отец редко позволял себе такие вылазки, работа всегда была на первом месте, но здесь, видимо, решил, что семья важнее. Окджу и водителя Минсока тоже отпустили на выходные, Минджу настояла, чтобы они отдохнули, ведь последние месяцы были тяжёлыми для всех.             Три недели назад, когда эта поездка только планировалась, Тэхён с уверенностью заявил, что останется с Чонгуком. «Я не оставлю его одного», — сказал он тогда твёрдо, и никто не спорил. Это казалось естественным, правильным, единственно возможным. Тогда всё было проще, он ещё не понимал, что с ним происходит. Теперь эта уверенность рассыпалась в прах. Он сел на кровати, провёл рукой по лицу, прогоняя остатки сна. Мысли о вчерашнем разговоре с Намджуном и Джином всё ещё роились в голове, смешиваясь со страхом и надеждой. «Будь что будет, — сказал он себе, вставая. — Я просто подожду подходящего момента, ничего не буду форсировать, просто буду рядом». Дом был пуст совсем, только он и Чонгук.             Мужчина принял быстрый душ, тщательно побрился, может, чуть тщательнее, чем обычно для субботнего утра, хотелось выглядеть лучше для… он не стал анализировать это. Оделся в домашнее: свободные спортивные штаны, мягкую футболку и спустился на первый этаж. В доме было непривычно тихо, даже для их дома, где обычно царила спокойная, но всё же наполненная жизнью атмосфера, эта тишина казалась особенной. Шаги Тэхёна по паркету отдавались эхом, холодильник на кухне гудел громче обычного, часы в гостиной тикали так, будто отсчитывали последние минуты перед чем-то важным.             На кухне мужчина включил свет, хотя утро уже давно вступило в свои права и за окнами сияло солнце. Окджу перед отъездом наготовила еды на два дня вперёд. Заглянув в холодильник, Тэхён обнаружил аккуратно расставленные контейнеры с супами, закусками, овощными гарнирами, мясом, рисом — всего было в избытке, будто она готовилась к осаде. Беспокоилась о Чонгуке, конечно, о том, чтобы парень не остался голодным. Мужчина достал контейнеры, поставил разогревать суп. Сварил рис — Окджу конечно оставила готовый, но ему почему-то захотел сделать самому, это отвлекало. Он приготовил в кофеварке крепкий кофе себе и заварил чай для Чонгука, тот обычно пил зелёный по утрам.             Он накрыл на двоих, поставил тарелки, разложил приборы, налил напитки. Посмотрел на стол и вдруг понял, что сам почти не хочет есть. Кусок в горло не лез, но он знал: если они будут завтракать вместе, Чонгук поест лучше. Эта привычка — есть только в присутствии Тэхёна — никуда не делась с тех страшных дней. И мужчина заставлял себя садиться рядом и есть, даже когда не хотелось, даже когда тошнило от собственных мыслей. Он посмотрел на часы, было уже почти десять, еда остывала.             — Надо позвать его, — сказал вслух, и голос прозвучал в пустой кухне неестественно громко.             Мужчина поднялся на второй этаж, шёл медленно, каждый шаг давался с трудом, у двери Чонгука он остановился и прислушался, в комнате было тихо, значит, парень пока спал. Тэхён осторожно приоткрыл дверь, заглянул внутрь, и остановился на пороге, не в силах ни войти, ни уйти. Комната была залита утренним светом, пробивающимся сквозь шторы, и в этом свете парень казался почти нереальным, видением, которое вот-вот растает. Он лежал на боку, поджав одну ногу, одеяло сбилось за спину, открывая стройные икры, колени, край длинных и широких из-за его худобы пижамных шорт, задравшихся выше колена, немного приоткрывал бедро. Футболка задралась, обнажая полоску кожи на пояснице. Голова чуть запрокинута, ладонь под щекой, тёмные волосы разметались по подушке, губы приоткрыты, брови чуть нахмурены во сне, будто даже там, в грёзах, его что-то тревожило. Он был в этот момент таким нежным, таким трогательным, что у Тэхёна невольно перехватило дыхание.  Так щемит, когда смотришь на что-то настолько красивое, что не веришь, что это реально.             Тэхён смотрел и смотрел, на это нежное лицо, стройные ноги, красивые руки, тонкую талию и не мог отвести взгляд. Сердце забилось быстрее, ладони вспотели, в висках стучала кровь. Он знал, что нужно уйти сейчас же, пока не стало поздно, пока не случилось то, о чём он потом пожалеет. «Уходи, — кричал внутренний голос. — Уходи, пока можно». Но ноги не слушались, они сделали шаг внутрь, потом ещё один. Мужчина оказался рядом с кроватью, присел на край осторожно, чтобы не испугать парня. Он смотрел на спящего Чонгука и чувствовал, как внутри всё сжимается от нежности, такой острой, такой болезненной, что хотелось застонать.             «Просто разбудить, — подумал он. — Просто позвать завтракать…. Я ничего не сделаю… Я же взрослый разумный мужчина… я справлюсь».             Рука потянулась сама, кончики пальцев коснулись щеки, мягкой, нежной ото сна. Тэхён провёл по скуле, по линии челюсти, очертил уголок губ. Кожа под пальцами была тёплой гладкой, и это прикосновение словно обожгло руку. Чонгук вздохнул глубже и прильнул щекой к его ладони, будто искал тепло. У Тэхёна сердце забилось где-то в горле, часто-часто, как птица в клетке.             — Чонгук-и, — прошептал он, и голос прозвучал хрипло, ласково, незнакомо. — Просыпайся, завтрак готов.             По телу парня прошла мелкая дрожь, словно он прошёл по той границе, где сон начинает истончаться, превращаясь в явь. Ресницы дрогнули, затрепетали, губы неслышно шевельнулись, ловя во сне привкус чего-то давно знакомого, может быть, имени, может быть, прикосновения. А потом реальность вошла в него резким толчком. Глаза распахнулись внезапно, словно кто-то щёлкнул выключателем у него внутри. Зрачкам понадобилась секунда, чтобы привыкнуть к свету, и ещё одна, чтобы сфокусироваться на том, кто сидел напротив.             Чонгук рывком сел на кровати, он смотрел перед собой во все глаза, не веря, что сон закончился. Прямо перед ним, на расстоянии вздоха, был тот, кто приходил к нему ночами, чьё лицо он знал в мельчайших подробностях с закрытыми глазами, чей силуэт проступал сквозь сны отчётливо, что иногда казалось, протяни руку и коснёшься. Чонгук смотрел не моргая, в расширенных зрачках Тэхён видел своё отражение, растворённое в чужом доверии, таком чистом, что он на мгновение забыл, как дышать. В этом взгляде не было ни капли защиты, ни грамма сомнения, только надежда, только обожание, которое заполняло всё пространство между ними.             Мужчина замер, чувствуя, как внутри всё напряглось до звона. Где-то в груди возникло странное, почти болезненное ощущение остановки, будто сердце пропустило удар и теперь лихорадочно нагоняет ритм. Воздух застрял в горле тёплым комом, и он боялся пошевелиться, боялся спугнуть это мгновение, в котором чужой сон так беззащитно встретился с реальностью.             Чонгук чувствовал тепло его тела, которое во сне всегда было чуть размытым, ненастоящим, а сейчас прожигало насквозь через тонкую ткань пижамы. Чувствовал запах свежий, утренний, но такой знакомый, который научился узнавать где угодно. Слышал стук сердца, или это его собственное сердце разгоняло кровь так, что готово было проломить рёбра и выскочить наружу? Он не мог различить, не мог понять, да и не хотел, важно было только одно: Тэхён был так близко, на расстоянии выдоха, так невозможно, но невероятно близко.             — Тэхён-ши… — шепнул парень, почти беззвучно, одними губами.             Имя вылетело в тишину комнаты и повисло между ними лёгким облачком, тёплое, и это было даже не имя, а просто звук, просто выдох, просто «ты здесь».             Мужчина смотрел на него и чувствовал, как внутри снова закипает что-то, чему он уже перестал искать название. Все эти дни он жил на ощупь, прятал взгляды, обрывал прикосновения на полпути, останавливал мысли, не давая им разрастись, а сейчас Чонгук сидел перед ним, сонный, тёплый, с этим именем на губах, и вся выстроенная защита осыпалась песком. Он даже не понял, в какой момент перестал сдерживать себя. Он не планировал этого, не думал, просто вдруг оказалось, что расстояние между ними исчезло, и его губы коснулись губ Чонгука и мир схлопнулся.             Он поцеловал Чонгука медленно, замирая от собственной смелости. Осторожное, почти невесомое касание краем губ к уголку рта, будто спрашивая: «Можно?» Пальцы сами потянулись к лицу парня, невесомо скользнули по щеке, поглаживая скулу, так бережно, будто он боялся напугать не только его, но и само это мгновение. Чужие губы были чуть сухими, мягкими, припухшими после сна, и когда Тэхён коснулся их, по телу пробежала дрожь. Он чувствовал их текстуру, нежную, податливую, и в них было что-то невероятно родное, будто он целовал эти губы всю жизнь и только сейчас вспомнил этот вкус.             Чонгук вздрогнул, но не отстранился, наоборот замер, позволяя этому случиться. Тогда Тэхён, осмелев от этой немой покорности, опять провёл большим пальцем по тёплой коже его щеки, едва касаясь, словно стирая последнюю грань сомнения. Мужчина поцеловал снова, теперь смелее, находя его губы своими, прижимаясь немного сильнее, чувствуя, как они немного приоткрываются навстречу. Вкус Чонгука… он не мог описать его словами. Там была свежесть утра, лёгкая горчинка сна, и что-то только его собственное, как аромат цветка. Тэхён вбирал этот вкус, пил его, не мог насытиться, он заполнил его рот, его лёгкие, его голову.             Сначала молодой человек отвечал неуклюже, неумело, почти растерянно, дыхание сбивалось, по телу пробегала дрожь, пальцы неуверенно сжались на одеяле. Но с каждым мгновением, с каждым новым касанием неумелость таяла, уступая желанию, почти отчаянному, будто он боялся, что это сон, и старался удержать его любой ценой.  Тэхён чувствовал, как Чонгук прижимается губами ближе, как его пальцы находят край его футболки и впиваются в ткань, как дыхание становится рваным, горячим, общим на двоих. И в этом не было больше ни страха, ни сомнений — только они двое, их губы, тепло между ними и утро, странное и волшебное.             В первую секунду, когда это случилось, Чонгук забыл, как устроено дыхание. Воздух просто перестал поступать в лёгкие — будто внутри включили режим ожидания. Веки сами собой опустились, отсекая реальность, потому что реальность вдруг стала невозможной. Он закрыл глаза плотнее, чувствуя, как по телу разливается жар, как сердце пропускает удары, а потом начинает биться с бешеной скоростью. Это не может быть правдой. Этого просто не может быть! Тэхён целовал его?

Тэхён  его  целовал

            Тот самый Тэхён, чьё имя он всегда шептал перед сном, признаваясь в любви. Тот, чьё внимание, так боялся потерять, кто являлся во снах так часто, что Чонгук уже путал границы между явью и грёзами. И сейчас его губы, его пальцы, гладящие по щеке, его дыхание, смешивающееся с чужим, всё это было по-настоящему. Слишком много чувств одновременно, слишком много счастья, в которое невозможно поверить, и от этого оно почти причиняло боль.             Губы Тэхёна были твёрже, увереннее, и в их движении чувствовалась такая нежность, такая бережность, что у парня защипало в глазах. Рука мужчины скользнула со щеки на затылок, пальцы зарылись в волосы, чуть сжимая, поглаживая. Чонгук выдохнул в этот поцелуй всё напряжение последних недель, все страхи, все сомнения. Он чувствовал, как по телу разливается тепло, как мышцы расслабляются, как мир перестаёт существовать за пределами этой комнаты, этой кровати, этих губ. Из горла вырвался тихий, придушенный стон, от избытка чувств, от восторга, от невозможности поверить в реальность происходящего. Это был звук, рождённый где-то в самой глубине, вырвавшийся помимо воли. В этом стоне было всё: и «наконец-то», и «не останавливайся», и «я так долго ждал».             Этот звук ударил Тэхёна наотмашь, словно пощёчина.             Он отдёрнулся так резко, будто обжёгся. В ужасе посмотрел на парня, на раскрасневшиеся щёки, на припухшие от поцелуя губы, на глаза, всё ещё полные той самой доверчивости. Губы горели, помнили вкус, тело дрожало от неудовлетворённого желания, но сознание включилось, и первым пришло удушающее чувство вины. Он вскочил, едва не запутавшись в ногах, попятился, наткнулся спиной на что-то и застыл,  растерянно, распахнув глаза от ужаса, от осознания, что именно он только что сделал.             — Прости, — выдохнул Тэхён, голос сел, сорвался, пришлось начинать заново: — Прости меня, Чонгук, я… я не должен был, прости...             Он не дождался ответа, не смог бы, даже если бы захотел, ведь смотреть в эти глаза, полные смятения, такие открытые, было выше его сил. Тэхён просто развернулся и вылетел из комнаты, не видя ничего на своём пути. Бегом, как вор, как преступник, спасающийся с места преступления, Тэхён сбежал по лестнице, на ходу хватая ветровку с вешалки, вылетел из дома и пошёл по улице, не чувствуя под собой ног, не разбирая дороги, не понимая, куда и зачем. Он шёл так быстро, что перешёл на бег, сам того не заметив. Полы ветровки развевались на ветру, волосы лезли в глаза, но он не чувствовал ничего, кроме оглушительного, пульсирующего в висках: «Что я наделал? Что я наделал? Что я наделал?»             Чонгук остался сидеть на кровати, прижимая пальцы к губам, они горели. В дверном проёме было пусто, но он всё равно смотрел туда, куда выбежал Тэхён, не в силах отвести взгляд. Сердце колотилось в горле, в висках, в кончиках пальцев, кажется, во всём теле одновременно. На губах осталось тепло, оно не исчезало, не остывало, наоборот разрасталось, пульсировало, напоминало о себе каждой клеткой.             — Это был сон, — прошептал он в пустоту, просто чтобы услышать свой голос. — Это точно был сон.             Нет. Комната пахла Тэхёном, щека ещё помнила прикосновение его пальцев, лёгкое, почти невесомое, но такое отчётливое, что хотелось прижать ладонь к этому месту и держать. Губы помнили его губы, их форму, их движение, их вкус. И это было не сном, не бредом, не игрой воображения, это было реально.             Тэхён поцеловал его...             Тэхён поцеловал его!             Но почему он убежал? Почему сказал «прости»? Значит, это нечаянно? Значит, он не хотел? Значит, Чонгук опять ошибся, опять принял желаемое за действительное, и сейчас всё рассыплется, превратится в пыль, в ничто? Страх пришёл не сразу, сначала было только недоумение, смешанное с остатками счастья. А потом он накатил, заполняя лёгкие вместо воздуха. Чонгук обхватил себя руками, но дрожь не проходила. Он знал что только что закончилась одна жизнь и началась другая, какой она будет, он не представлял. Он был уверен только в одном: он хочет, чтобы Тэхён вернулся, посмотрел в глаза, объяснил, поцеловал снова.             Мужчина шёл, не глядя по сторонам. Район утопал в зелени, ухоженные домики прятались за заборами, редкие прохожие обходили его стороной, но он ничего этого не замечал. Перед глазами стояло лицо Чонгука в тот самый момент. Распахнутые глаза, припухшие со сна губы, отвечающие на поцелуй… ведь он ответил, это не показалось Тэхёну, или… он растерялся, поддался, побоялся отказать... И тот звук, стон...             «Мразь. Какая же ты мразь, Ким Тэхён, ты же собирался поговорить с ним, а сам… Воспользовался доверием, набросился на толком не проснувшегося… ребёнка, на того, кто считал тебя другом, защитником, кем угодно, только не этим! Как ты посмел? Как позволил себе?» — мысли метались в голове одна хуже другой.             Но внутри, под грудой самобичевания и стыда, медленно появлялось что-то ещё, тёплое, огромное, почти неподъёмное. Он целовал Чонгука! Он чувствовал его губы, такие мягкие, податливые, отвечающие, чувствовал дрожь, трепет его тела. Он слышал его дыхание, сбившееся, прерывистое, такое важное. И это было самым правильным, самым настоящим, самым прекрасным, что случалось с ним в жизни!             Тэхён зажмурился, останавливаясь посреди тротуара. Целовать Чонгука было естественно, правильно, необходимо, как дышать. Но в то же время это и неправильно, и аморально, преступно. Или нет? Он снова пошёл вперёд, не разбирая дороги.  Мысли крутились по замкнутому кругу: вина, стыд, и снова воспоминание о поцелуе, о том, как Чонгук приоткрыл губы навстречу, как его ресницы дрожали...             Два потока раздирали его в разные стороны. Любовь — от которой хотелось орать в голос, не стесняясь прохожих. И вина — от которой хотелось провалиться под асфальт, исчезнуть, раствориться.             Он шёл долго не понимая куда и зачем, может, минуту, может, час. Время потеряло значение, смазалось, превратилось в однородную массу. В какой-то момент ноги привели его в маленький сквер, и он опустился на первую попавшуюся скамейку, закрыл лицо руками. Внутри было пусто, и одновременно оглушительно громко от собственных мыслей, от чужих голосов, от всего сразу. Но сквозь этот шум прорезались чёткие, неоспоримые мысли: «Назад пути теперь нет. Не получится вернуть всё, как было до. Теперь я знаю, как это целовать его... И я уже не смогу отказаться от этого добровольно никогда».             Мужчина откинулся на спинку скамейки, подняв голову к небу. Августовское, яркое, глубокое, ему не было никакого дела до того, что творилось внизу. Где-то там, в доме, остался растерянный, испуганный Чонгук, может быть, он плачет, не понимая ничего, а может быть, сидит с таким же лицом, как у Тэхёна сейчас.             — Что мне делать? — спросил он в пустоту — Что мне теперь делать?             Никто не ответил, только листва шелестела где-то над головой, да вдалеке заливался лаем пёс. А Тэхён сидел на скамейке, сжимая в кулаке край ветровки, и пытался собрать себя заново, по кусочкам, по осколкам, по воспоминаниям о том, как пахнут губы Чонгука утром.