Научи меня любить тебя

            Солнце поднялось выше, и сквер наполнился обычной субботней жизнью. Тэхён просидел неподвижно, вросший в деревянные рейки скамейки, около часа, время потеряло для него всякую упорядоченность. Мысли не столько текли, сколько кружились в замкнутом круговороте, натыкаясь на одни и те же острые углы — вкус губ Чонгука, его растерянный взгляд, собственный панический побег. «Я поцеловал его». «Я разрушил всё, что между нами было». «Но он ответил». «Он спал, он не понимал, что делает». «Он ответил, приоткрыл губы, застонал». «Это ничего не значит, он всего лишь ребёнок, он доверял мне, уступил, думал, что должен». «Ему почти восемнадцать, уже не ребёнок». Стоп… на следующий круг.             Тэхён сжал ладонями виски, пытаясь утихомирить этот бешеный хоровод. Бесполезно. К единому выводу прийти не получалось, да и не могло — слишком разными были векторы, разрывающие его изнутри. В итоге он ухватился за единственное, что казалось хоть сколько-нибудь определённым: придётся вернуться, посмотреть в глаза, возможно, поговорить, объяснить, извиниться, или просто быть рядом, если он позволит. Тэхён поднялся со скамейки, ноги слушались плохо, будто затекли не от долгого сидения, а от тяжести того, что он нёс внутри.             Когда стрелка часов перевалила за полдень, мужчина уже стоял перед дверью родного дома. Внутри было тихо, но тишина эта не казалась мёртвой, скорее настороженной, затаившейся. Он стянул ветровку, повесил на крючок, и первым делом заглянул в пустую гостиную, и прошёл на кухню. То, что он увидел, заставило его замереть на пороге. Стол на двоих, который он накрыл утром перед уходом, теперь выглядел иначе, со стороны Чонгука всё было убрано. А вот с другой стороны еда по-прежнему ждала его, накрытая чистой тарелкой и пищевой плёнкой, чтобы не испортилась и не заветрилась. Посуда была вымыта и убрана на сушилку рядом с раковиной. Тэхён выдохнул, сам не заметив, что до этого момента сдерживал дыхание. Это немного успокоило его. Значит, с Чонгуком не случилось ничего непоправимого, он смог спуститься, поесть, убрать за собой, чтобы быть благодарным за то что мужчина приготовил всё это для него.             Тэхён открыл холодильник, достал первый попавшийся сэндвич, Окджу наготовила их достаточно, и сел за стол. Есть не хотелось, но надо было заправить организм хоть чем-то, чтобы голова работала. Он жевал почти безвкусный хлеб с ветчиной и салатом, и смотрел на пустое место напротив. Туда, где сегодня утром должен был сидеть Чонгук, завтракать вместе с ним, улыбаться своей солнечной улыбкой. Вместо этого мужчина сидел один, пережёвывал холодный сэндвич и пытался придумать, что сказать, когда поднимется наверх.             Доев, он поднялся на второй этаж и остановился у дверей Чонгука, собираясь постучать. За ней было тихо, слишком тихо, но он знал, что парень там, чувствовал это каждой клеткой, всё ещё помнящей утреннее тепло. Рука поднялась, чтобы постучать, но застыла в воздухе. Он представил, как войдёт и... что скажет? «Прости, я не должен был»? «Прости, я не хотел»? «Прости, ты нужен мне»? ни одно слово не казалось правильным. Каждое звучало или фальшиво, или опасно, или жестоко. Тэхён развернулся и ушёл в свою комнату, закрыв дверь слишком осторожно, чтобы хлопок не выдал его трусости.

****

            Чонгук не помнил, сколько просидел на кровати утром после того, как шаги мужчины затихли внизу, а потом и вовсе исчезли за входной дверью. Минуты спутывались в клубки, дыхание никак не выравнивалось, а губы продолжало покалывать, будто к ним прикасались только что, а не какое-то время назад. Он трогал их пальцами, проводил по нижней — кончиками, пытаясь поймать остаточное тепло, и каждый раз проваливался в воспоминание: твёрдые, но такие бережные губы Тэхёна, его пальцы в волосах, его дыхание, ставшее вдруг общим.             «Это случилось. Это правда случилось». В груди разрасталось что-то огромное, неподъёмное, похожее на воздушный шар, который вот-вот лопнет от переполняющего его счастья. Чонгук зажмурился и упал обратно на подушку, прижимая ладони к лицу. Из горла вырвался нервный смешок, счастливый, неверящий. Тэхён поцеловал его. Тэхён. Самый лучший, самый красивый, самый добрый человек на земле. Поцеловал. Его.             Но потом этот же самый человек посмотрел на него так, будто увидел привидение, пробормотал «прости» и сбежал. Почему он убежал? Почему сказал «прости»? Вопросы ворочались в голове тяжёлыми валунами, но подросток отодвигал их, не давал себе утонуть в них. Не сейчас, сначала надо было просто выжить в этом утре, которое началось так невозможно и так оборвалось.             Он заставил себя встать, умылся холодной водой, посмотрел на своё отражение. Из зеркала на него глядел парень с припухшими после сна губами и лихорадочным блеском в глазах. Чонгук отвернулся, на себя сейчас было странно смотреть, слишком много всего читалось в этом взгляде. Он быстро переоделся в домашние светлые шорты и свободную футболку, которая приятно пахла кондиционером для белья. Нужно было спуститься, потому что сидеть в четырёх стенах вдруг стало невыносимо.             В коридоре было пусто, дверь в комнату Тэхёна приоткрыта, и Чонгук на секунду замер, всматриваясь в щель. Как он и думал, там никого не было. Он спустился вниз, заглянув в гостиную, где тоже оказалось пусто. На кухне его ждал накрытый на двоих стол с остывшей едой. Две тарелки, две чашки, маленькие пиалочки с закусками, заварник с зелёным чаем, кофе. Тэхён, разогрел суп и сварил свежий рис для них двоих, вернее для него. Парень знал, что мужчина обычно не завтракал, довольствуясь лишь кофе и изменил своим привычкам только ради Чонгука. Он замер на пороге, разглядывая эту немую заботу, разложенную по тарелкам, разлитую по чашкам. Тэхён готовил завтрак, пока он спал, ждал его. А потом вошёл в комнату и всё разрушил и создал заново одним касанием губ.             Воспоминание сжалось в горле комом, есть не хотелось совершенно. Кусок в горло не лез, хотя желудок – предатель, напоминал о себе пустотой. Он сел за стол, налил тёплый суп из кастрюли, положил рис, и принялся есть. Суп был вкусным, рис — рассыпчатым, но он ел без аппетита, почти заставляя себя, потому что это было правильно, ведь Тэхён старался для него. Потому что нельзя быть неблагодарным. Потому что внутри всё дрожало от смеси эйфории и страха перед тем, что будет дальше, и надо было хоть что-то делать с руками, с телом, с этим бешеным пульсом. Каждый шорох заставлял вздрагивать и оборачиваться — может, это Тэхён вернулся? Он поел, убрал за собой, ополоснул посуду, поставил в сушилку, протёр стол, накрыл чужую еду плёнкой. Сделал всё так, как учила мама, как привык, когда они жили вдвоём. Автоматические движения немного успокаивали, давали иллюзию контроля.             Потом он поднялся в комнату, где всё ещё пахло Тэхёном, его лосьоном после бритья, совсем слабый запах. Чонгук лёг поверх одеяла, свернувшись калачиком, и стал ждать. Каждую минуту, каждую секунду он прислушивался к звукам с улицы, к шороху шин. Сердце подпрыгивало при каждом приближающемся звуке и падало вниз, когда звук проходил мимо. Где он? Когда вернётся? Что скажет?             Воспоминание о поцелуе накатывало волнами, заставляя закрывать глаза и проваливаться в него снова. Тёплые губы, настойчивые, но такие осторожные. Ладонь на затылке, тянущая ближе. Его собственный стон — Чонгук краснел, вспоминая этот звук, вырвавшийся из самой глубины, но не мог заставить себя стыдиться его, ведь это было честно. Это был первый настоящий поцелуй в его жизни. Не тот, неуклюжий и фальшивый с Нари, от которого внутри осталась только пустота и стыд. А этот — такой чудесный, горячий, правильный, с человеком, в которого он был влюблён так, что это чувство занимало всё пространство внутри, не оставляя места для сомнений, и иногда становилось страшно. Невозможное случилось, и он не верит, что это было случайностью, просто, так не могло быть.             Но почему тогда «прости»? Почему его нет сейчас рядом? Чонгук отгонял эти вопросы, как назойливых мух. Сейчас он просто хотел ещё немного побыть в этом чувстве, в этом хрупком, только что родившемся счастье. Он разрешал себе верить, что Тэхён вернётся не для того, чтобы извиниться и всё объяснить словами «я ошибся», а для того, чтобы обнять, поцеловать снова, сказать что-то важное, то, что Чонгук так отчаянно хотел услышать. Он объяснит, что это не было ошибкой, что он тоже чувствует что-то, что не просто так смотрел, не просто так касался, не просто так улыбался каждый раз, когда мужчина входил в комнату.             Ожидание казалось бесконечным, парень метался между надеждой и страхом, между эйфорией, заставлявшей сердце биться быстрее, и сомнениями, которые подтачивали эту эйфорию изнутри. Он вытащил телефон, посмотрел на экран. Ни звонков, ни сообщений. Палец завис над именем в контактах, не решаясь написать. О чём писать? Спросить, где он, когда вернётся? «Хён, почему ты поцеловал меня и убежал?» Слишком откровенно, слишком страшно, он не был готов к ответу. Убрав телефон в карман, лишь снова уставился на дверь.             Время тянулось резиной. Чонгук сидел в своей комнате и ждал — с той отчаянной уверенностью, что растёт внутри с каждым ударом сердца: Тэхён не может не прийти. То, что случилось утром, не могло быть просто ошибкой, которую забывают и вычёркивают. Он ждал объяснений, ждал признаний, ждал новых поцелуев, ведь тот первый был самым волшебным мгновением в его такой короткой жизни. Мысли то замирали, то срывались в бешеный хоровод: Тэхён склоняется ближе, его тёплое дыхание, пальцы на щеке, сначала несмелое касание губ, а потом глубже, настойчивее, и он тает, проваливается в это ощущение без остатка. От этих воспоминаний внутри начинала биться мелкая, неукротимая дрожь оттуда, где только что поселилось это огромное, пугающее счастье. Молодой человек обхватывал себя руками, но ладони находили только собственные плечи, и это было совсем не то тепло. Хотелось, чтобы мужчина обнял по-настоящему. Прижал так, чтобы исчезло расстояние. Чтобы это повторилось — так сильно, что почти причиняло боль. Чтобы он не убегал, не говорил «прости», просто остался с ним.             — Пожалуйста, — прошептал подросток в тишину комнаты, сам не зная, к кому обращается. — Пожалуйста, пусть он вернётся, и всё будет хорошо. Пусть это не было ошибкой… пусть это... повторится.             И когда снизу донёсся звук открываемой двери, Чонгук чуть не подпрыгнул на кровати, вздрогнул всем телом и замер, превратившись в слух, в ожидание, в один сплошной нерв, натянутый до звона. Тэхён вернулся. Тяжёлые шаги в прихожей, вот они остановились в гостиной, вот прошли на кухню. Чонгук сжал край одеяла, борясь с желанием выбежать, броситься вниз. Он ждал, прислушиваясь, как мужчина что-то делает на кухне, каждая секунда превращалась в вечность. Чонгук провёл пальцами по волосам, приглаживая их, хотя понимал, что Тэхёну всё равно, как он выглядит. Или нет? Вдруг ему важно? Глупость, конечно, но всё равно пригладил волосы, одёрнул футболку, которая сбилась и открывала плечо, поправил шорты.             Шаги на лестнице становились громче. Вот они уже на площадке, вот совсем рядом, за стеной, за дверью. Чонгук застыл, боясь дышать, сердце колотилось в груди, готовое выскочить. Он смотрел на дверную ручку неотрывно, гипнотизируя её, мысленно умоляя: «повернись, откройся». Сейчас. Сейчас он войдёт. Сейчас они поговорят. Сейчас всё решится. Ещё чуть-чуть — и он увидит его, своего Тэхёна, самого лучшего, самого нужного человека на земле.             Пауза затянулась, парень слышал, как скрипнула половица под чужой ногой, как он переступил с места на место. Слышал его дыхание — или ему только казалось, что слышит? Такое прерывистое, тяжёлое. Слышал, как скрипнула ещё одна половица, когда он, кажется, шагнул ближе.             «Ну же, войди, — шептал Чонгук беззвучно, вжимаясь в подушку. — Пожалуйста, войди… Поговори со мной… Я всё пойму, я ничего не буду спрашивать. Только войди… Пожалуйста…». Парень смотрел на дверь, не отрываясь, чувствуя, как от напряжения сводит мышцы шеи. «Открой. Открой. ОТКРОЙ».             Ручка не дрогнула, а потом шаги двинулись в сторону комнаты напротив. Дверь открылась и закрылась с  обречённым щелчком. Чонгук выдохнул так, будто всё это время не дышал, и воздух хлынул в лёгкие обжигающим потоком. В глазах защипало, и он зажмурился, вцепившись в одеяло, и  чувствовал, как внутри что-то обрывается, падает в пустоту, разбивается вдребезги. Не больно, больно будет потом, а как-то пусто, будто вынули душу и оставили только оболочку, которая ещё дышит, ещё смотрит, ещё стоит на ногах, но уже не живёт по-настоящему.  «Он не вошёл… не поговорил... опять...»             Он медленно лёг на спину, уставился в потолок. Тело била мелкая дрожь, мысли, наконец, перестали метаться и выстроились в неумолимую правду: «он не хочет тебя видеть, наверное, жалеет о том, что сделал, для него это было ошибкой, мгновением слабости». Чонгук зажмурился, пытаясь удержать внутри то утреннее чувство, тот поцелуй, то тепло, но оно утекало как вода сквозь пальцы, оставляя после себя только солёный привкус на губах, то ли воспоминание, то ли скатившейся слезы. Он прижал ладонь к губам, надавил, будто пытаясь впечатать обратно то, что уже ушло. Всё, что он представлял всего несколько минут назад: поцелуи, объятия, признания, рассыпалось пеплом, осело на губах горьким привкусом несбывшегося. Тот поцелуй утром был чудом, а чудеса, как известно, не повторяются. Они случаются один раз, чтобы потом всю жизнь мучить воспоминаниями.             Хотелось выйти, перебежать коридор, ворваться в его комнату и закричать, выплеснуть всё, что накопилось за эти часы ожидания. Сказать ему: «Я так ждал тебя. Я думал, ты придёшь, пожалуйста, поговори со мной, скажи хоть что-нибудь. Скажи, что я тебе нужен, что ты тоже… что ты чувствуешь…» Но страх услышать то, что он не хотел слышать, был сильнее, увидеть в чужих глазах подтверждение своим самым страшным мыслям. Потому что пока он не знает наверняка, пока Тэхён не сказал ничего сам, можно верить. Можно придумывать себе оправдания: он устал, ему нужно время, он боится так же, как и я. Можно цепляться за эти призрачные ниточки и не падать в пропасть. Он не знал, сколько ещё пролежит так, в тишине своей комнаты, слушая такую же тишину за стеной и пытаясь не думать о том, что человек, которого он любит, совсем рядом, буквально в двух шагах, но бесконечно далеко.

****

            Тэхён лежал на кровати в своей комнате, уставившись в потолок, и пытался заставить себя дышать ровно. Сердце всё ещё билось сильнее обычного, но уже медленнее того момента, когда он стоял, не решаясь постучать, войти, сделать то, ради чего вернулся домой. Ему казалось, он  слышал, как замерла тишина по ту сторону двери, ведь он знал, что Чонгук там, что он, наверное, ждёт разговора, не понимая, что произошло. Знал и всё равно не смог постучать, войти. Слова, заготовленные по дороге домой, рассыпались, едва он представил, как произнесёт их вслух. «Прости, я не должен был». «Забудь это, пожалуйста». «Это не повторится».             Они звучали в голове фальшиво,  слишком жестоко и неправильно. Потому что на самом деле он не хотел, чтобы это забывалось. Хотел, чтобы это  повторилось, чтобы это случалось снова и снова, чтобы утро каждого дня начиналось с губ Чонгука, чтобы эта близость стала такой же естественной, как дыхание. И именно поэтому он и не смог войти и вынести сам себе этот приговор. Молчание казалось единственным возможным выходом.             Мужчина перевернулся на бок, потом на спину, потом снова на бок, тело не находило покоя, мысли не находили выхода. Перед глазами стояло лицо подростка в это утро: распахнутые глаза, припухшие губы, доверчивость, с которой он отвечал на поцелуй, и тот стон, вырвавшийся помимо воли. Этот звук Тэхён слышал до сих пор, он въелся в память, пульсировал где-то под кожей, заставлял сердце биться быстрее даже сейчас, когда всё внутри разрывалось от вины. В груди ныло, хотелось выть, биться головой об стену, разорвать себя на части за эту трусость.             Но кроме вины, где то внутри  теплилось утреннее ощущение правильности, естественности, неизбежности. Целовать Чонгука было правильно. Это не вписывалось ни в какие моральные рамки, не укладывалось в прокрустово ложе его прежних представлений о себе, но было фактом: в тот момент, когда их губы встретились, Тэхён впервые за долгое время почувствовал себя живым по-настоящему.             «Но это не отменяет того, что ты сделал, — врывался неумолимый внутренний голос. — Он тебе доверял, ты был для него защитой, другом, спасителем, примером. А ты… воспользовался этим, позволив себе то, на что не имел права, пока он не может ответить осознанно, пока он не оправился от потери, пока он не вырос достаточно, чтобы сделать свой выбор».             Тэхён зажмурился, пытаясь заткнуть этот голос, но тот становился только громче. «Ты должен, ты просто обязан, всё исправить, извиниться по-настоящему. Объяснить, что это было ошибкой, что это не повторится. Попросить его забыть, простить если сможет. Даже если это разорвёт тебя изнутри, ты должен это сделать ради него. Потому что его спокойствие, его душевное равновесие важнее, чем твои чувства, чем эта разрывающая грудь нежность, важнее всего».             Мысли метались по замкнутому кругу, натыкаясь на одни и те же аргументы, одни и те же страхи, одни и те же «но». Тэхён вставал, подходил к двери, замирал, прислушиваясь к тишине в коридоре, и возвращался обратно. Садился на кровать, запускал пальцы в волосы, сжимал их до боли, ложился, снова вставал. Он думал о том, что Чонгук, наверное, тоже там, за стеной, и тоже переживает, или плачет, или просто лежит, уставившись в одну точку, как тогда, после смерти матери. От этой мысли внутри всё холодело: только не это, не снова. Он не выдержит, если парень снова уйдёт в тот чёрный ступор, из которого его с таким трудом вытаскивали. «Прости меня, зайчонок. Я не хотел тебя ранить. Я просто… я не знаю, как быть, я не знаю, что правильно». Подойти и поговорить — значило разрушить то, что между ними было, разрушить всё одним ударом честных слов. Тэхён не был уверен, что сможет произнести их, не сломав их обоих. Они пролежали в своих комнатах до самого вечера. Каждый в своей клетке, разделённые узким коридором, но бесконечно далеко друг от друга. Мысли съедали изнутри, сомнения вытачивали душу до прозрачности, страхи делали каждый вдох болезненным. Время текло мимо, не задевая, не принося облегчения, не давая ответов.             Вечер опустился на дом медленно, крадучись, заливая комнаты сиреневым полумраком, в котором предметы теряли чёткость очертаний, превращаясь в сгустки теней и смутных силуэтов. Тэхён видел, как за окном темнеет, как город зажигает огни, и в этом монотонном шуме отчётливее всего звучала тишина из комнаты напротив. Мужчина лежал на кровати всё в той же позе, не в силах пошевелиться, заставить себя встать и сделать то, что нужно было сделать уже много часов назад. Тело затекло, мышцы ныли от неподвижности, но это было ничто по сравнению с тем, что творилось внутри, где мысли пережёвывали сами себя, не находя выхода, не приходя к решению, только бесконечно наматывая круги по одной и той же траектории.             Голод заявил о себе не сразу, организм напомнил о себе ближе к девяти. Сначала лёгкое урчание в животе, которое Тэхён проигнорировал, потом настойчивее, и только когда желудок скрутило резким, болезненным спазмом, заставившим согнуться пополам, он понял, что дальше откладывать нельзя. Организм требовал своего, не желая считаться с душевными терзаниями. Он всё равно не мог есть, кусок в горло не лез, когда внутри такая тяжесть. Но где-то на периферии сознания мелькнула мысль о Чонгуке, ведь он тоже не ел с утра, наверное, тоже голоден.             И стоило ему подумать об этом, как из коридора до него донеслись звуки осторожных шагов, будто их обладатель боялся разбудить дом или привлечь внимание, Чонгук спускался вниз. Тэхён сел на кровати, сердце снова забилось часто-часто: сейчас или никогда. Он должен пойти за ним, поговорить. Должен сказать то, что решил после часов метаний. Даже если это будет самым трудным разговором в его жизни, и если после этого всё рухнет, он просто обязан.             Когда мужчина спустился на кухню, Чонгук стоял рядом с холодильником, спиной к входу, и возился с банкой газировки на столешнице. Он не слышал шагов, или делал вид, что не слышит, поэтому, когда Тэхён переступил порог, парень дёрнулся, будто от удара током. Пальцы, открывавшие банку, соскользнули, металл звякнул о столешницу. Парень резко обернулся, и в его глазах Тэхён успел уловить то, от чего внутри всё сжалось — испуг, который не спутать ни с чем другим.              «Он боится меня». Эта мысль воткнулась под рёбра острой занозой. Тэхён замер на пороге, не зная, можно ли подойти ближе, не напугает ли он парня ещё сильнее. Чонгук уже опустил глаза, уставился в столешницу, на свои руки, которые никак не могли успокоиться и мелко дрожали, когда он снова взялся за банку. Тэхён видел эту дрожь, она была почти незаметна, но для него, смотревшего на парня так, будто от этого зависело его собственное дыхание, она казалась оглушительной. «Он боится, не знает, как себя вести, или ждёт, что я скажу что-то ужасное, или сам боится сказать». Вариантов было много, но все они вели к одному: между ними теперь стояло что-то, чего раньше не было, что Тэхён сам и создал своим утренним порывом и последующим бегством.             Чонгук тем временем пытался унять эту предательскую дрожь, сжимая банку сильнее, чем требовалось, чтобы холод металла отвлёк от того, что творилось внутри. Потому что внутри было всё сразу: и счастье, от того, что он наконец увидел его, Тэхён здесь, рядом, пришёл, и страх перед тем, что сейчас произойдёт, и надежда, которая всё ещё теплилась где-то глубоко, несмотря на часы, проведённые в пустоте. Но когда он поднял глаза на мужчину, надежда чуть потускнела.             Тэхён выглядел... разбитым, будто его выжали, выпотрошили, оставили только оболочку. Лицо было серым, губы сжаты в тонкую линию. Глаза были усталые, с тёмными тенями под ними, которых не было ещё утром, и в них читалось такое переживание, такое внутреннее напряжение, что Чонгуку захотелось подойти и стереть это с его лица. Просто прикоснуться, погладить по щеке, сказать, что всё хорошо, но он не мог. Потому что не знал, хорошо ли, имеет ли на это право. Потому что между ними всё ещё висело то самое утро, необъяснённое, странное.             — Привет, — сказал Тэхён тихо, и это слово прозвучало в тишине кухни неестественно громко.             — Здравствуй, Тэхён-ши, — ответил Чонгук так же тихо, не поднимая глаз.             Они сели за стол друг напротив друга. Молодой человек молчал, уставившись в тарелку с кимпабом, который всё ещё не начал есть. Тэхён тоже взял себе кимпаб из контейнера и положил на отдельную тарелку, нужно было есть, чтобы унять боль хотя бы в желудке. Чонгук откусил кусочек, начал жевать, но не чувствовал вкуса, только текстуру, рис, водоросли, начинка всё смешивалось в однородную массу, которую приходилось проталкивать в горло усилием воли, запивая газировкой. Руки всё ещё подрагивали, когда он подносил еду ко рту, и он злился на себя за эту слабость, за то, что не может совладать с телом, которое выдавало его с головой.             Они говорили, но вот только о чём  Чонгук потом не мог бы вспомнить, даже если бы его пытали. О чём-то неважном, о погоде, наверное, о том, что родители уехали, о том, что Окджу наготовила на неделю вперёд. Пустые слова, которыми они заполняли пространство между собой, боясь коснуться того единственного, что действительно имело значение. Никто не решался, не находил в себе смелости. Тэхён смотрел на парня не отрываясь, не скрываясь, не пряча взгляд, как делал последние дни. Смотрел так, будто пил его глазами, будто пытался запомнить каждую чёрточку. Чонгук чувствовал этот тяжёлый взгляд кожей, каждой клеткой, и от этого есть становилось ещё труднее. Чувствовал, как этот взгляд скользит по лицу, по губам, по рукам, и внутри от него всё сжималось, закипало, требовало выхода. Хотелось поднять глаза, посмотреть в ответ, спросить, наконец, прямо: «Что ты чувствуешь? Почему ты молчишь? Почему не подходишь? Почему не делаешь ничего? Я же вижу, ты тоже хочешь». Но он боялся разрушить этот хрупкий миг, это призрачное «вместе», которое у них было сейчас, за этим столом, в этой кухне. Боялся, что если заговорит о главном, Тэхён снова сбежит, оставит его одного.             А Тэхён смотрел и окончательно, бесповоротно понимал одну простую вещь, которая всё это время была где-то внутри, требуя выхода. Этот парень напротив, с опущенными глазами, с дрожащими руками, был ему дороже всего на свете. Дороже семьи, работы, дороже покоя, себя самого, дороже тех моральных принципов, которыми он пытался огородиться от собственных чувств. Дороже, чем его страх и его вина. И этот парень нужен ему, как не нужен был никто и никогда. Не как друг, не как подопечный, а как воздух. Как смысл, вокруг которого можно выстроить всё остальное.             Как же хотелось просто встать, подойти, обнять. Прижать к себе так крепко, чтобы ни один миллиметр пространства не остался между ними, и больше никогда не отпускать. Не впутывая в это объяснения, не пытаясь анализировать, не думая о том, правильно или нет. Просто взять за руку, которую так хотелось согреть в своей ладони. Просто посадить на колени, уткнуться лицом в волосы, вдыхать этот особенный, только его запах. Просто целовать до головокружения, до потери дыхания, до той сладкой темноты перед глазами, когда ничего, кроме губ и тепла, не существует. Прижать к груди и слушать, как бьётся его сердце — быстро-быстро. Успокоить, сказать, что никуда не уйдёт, что не бросит, что не предаст. Тэхён сжал зубы, прогоняя эти мысли: не сейчас, не здесь и не так.             Чонгук дожевал последний кусок, который и так не лез в горло, просто чтобы закончить эту пытку едой. Поднялся, суетливо, не глядя на Тэхёна, собрал со стола свою тарелку, стакан подошёл к раковине и включил воду. Ему нужно было спрятать лицо, нужно было хоть на секунду перестать чувствовать на себе этот взгляд, от которого внутри всё плавилось. Мужчина поднялся следом, не думая, повинуясь желанию, которое копилось весь день. Он подошёл к Чонгуку со спины, остановившись в шаге, боясь подойти ближе, нарушить эту невидимую границу, за которой начиналось что-то непоправимое. Молодой человек стоял к нему спиной, и Тэхён видел, как под тонкой футболкой вздрагивают лопатки, как напряжены плечи, как пальцы судорожно сжимают губку, которой он тёр тарелку уже в пятый раз, хотя та была чистой. Один вдох — и в лёгкие попал его запах: свежий, чистый, такой родной. Чонгук замер, перестав мыть тарелку и, кажется, дышать, двигаться, только пальцы сильнее сжали край раковины.             Тэхён зажмурился на секунду, сжал зубы до скрежета. Тело ломило от желания прикоснуться, обхватить руками эту тонкую талию, прижать к себе спиной к груди, уткнуться лицом в макушку. Он чувствовал тепло, исходящее от парня, оно просачивалось сквозь одежду, сквозь кожу, проникало внутрь, разливаясь по венам жидким огнём. Он потянулся, чтобы поставить свою тарелку на столик рядом с раковиной, чтобы не схватить, не обнять, не сделать то, о чём потом снова придётся жалеть. Рука уже почти коснулась поверхности, когда Чонгук вдруг резко развернулся, опираясь руками на раковину у себя за спиной, чего Тэхён никак не ожидал и растерялся всего на секунду, замерев на месте. Они оказались лицом к лицу так близко, что между ними не осталось почти ничего. Чонгук смотрел на него снизу вверх, разница в росте была небольшой, но сейчас, в этой близости, она чувствовалась особенно остро. Его большие, тёмные глаза, с расширенными зрачками смотрели прямо в душу, глубокие, как омуты, в которых тонут без следа. В них читалось всё сразу: страх, надежда, ожидание.             Молодой человек дышал часто, сбивчиво, будто только что пробежал марафон, грудь под футболкой вздымалась, выдавая бешеный ритм сердца. Губы его были чуть приоткрыты, и Тэхён увидел, что они припухшие, красные — Чонгук, видимо, всё это время, пока мыл тарелку, кусал их, сам того не замечая, от нервного напряжения. Этот вид: влажные, сочные губы, испуганно-доверчивый взгляд снизу вверх, сбитое дыхание, ударил Тэхёну в голову, лишая остатков воли. Он смотрел на эти губы и не мог оторваться. Воспоминание об утреннем поцелуе накрыло с головой: вкус, тепло, податливость, тот тихий стон. Хотелось снова, сейчас, до боли, до дрожи в коленях, хотя бы раз, всего на мгновение. Чонгук молчал и не двигался, только смотрел и ждал не в силах пошевелиться, не в силах отвести взгляд. Он замер, отдавшись воле момента, позволив мужчине решать.             Тэхён не мог сопротивляться, словно под гипнозом или во сне, словно не он управлял своим телом, он начал медленно наклоняться. Губы сами тянулись к губам, повинуясь тому притяжению, которое было сильнее любых доводов рассудка. Расстояние сокращалось — сантиметр, ещё полсантиметра, ещё чуть-чуть. Парень ждал поцелуя, затаив дыхание, отдавшись этому моменту без остатка. Мужчина уже чувствовал тепло, исходящее от губ Чонгука, почти касался их, когда заметил, как парень зажмурился. Плотно, крепко, будто в ожидании удара. Или поцелуя? Подросток зажмурился не от страха, а от переполнявшего его ожидания, от невозможности смотреть в эти глаза так близко, от желания провалиться в этот поцелуй без остатка. Но Тэхён не успел понять, ведь разум, искажённый страхом и виной, интерпретировал это движение  как испуг. Он снова испугал его, Чонгук боится, зажмурился, потому что не хочет, потому что для него это насилие, потому что он не может отказать, не понимает, что делать, просто ждёт, когда это закончится.             Он отдёрнулся, шумно выдохнул, будто вынырнул из-под воды, и отступил на небольшой шаг, всё ещё стоя довольно близко, но разрывая эту мучительную, сладость ожидания. Чонгук распахнул глаза, в них было недоумение, растерянность, непонимание. Почему? Почему снова? Почему опять отстраняется, когда уже почти... Почему стоит с таким лицом, будто только что избежал катастрофы. Он смотрел на мужчину и не мог понять, почему поцелуй не случился, краска медленно заливала его щёки, уши, шею. Жар обиды? Разочарования? Стыда? Он и сам не мог бы сказать точно. Стыда за то, что он ждал, что хотел, позволил себе надеяться. За то, что стоял тут, с закрытыми глазами, как дурак, готовый принять то, что ему не принадлежит. Чонгук смотрел на него всего пару минут, но в эти минуты уместилась целая вечность боли, унижения, осознания собственной никчёмности.             А потом вдруг, рывком, словно пружина внутри распрямилась, он упёрся руками в грудь Тэхёна и толкнул его со всей силы, на которую был способен, отчаянно, со всей обидой, со всей болью, со всей злостью, которые накопились за этот день. Тэхён, не ожидавший такого, качнулся назад, едва устояв на ногах, а Чонгук уже вылетел из кухни, мужчина слышал только бегущие шаги по коридору и по лестнице. Он выругался и ударил кулаком по столешнице, так что задребезжала посуда. Боль в руке привела в чувство, но легче не стало, потому что он снова всё испортил, струсил. Снова выбрал безопасное молчание вместо риска, и снова сделал Чонгуку больно.             — Идиот, — прошипел Тэхён сам себе со злостью. — Да сколько, блять, можно! — и бросился за ним, едва не падая на повороте. В голове билась одна единственная мысль: «Догнать, объяснить, сказать, не дать ему уйти в эту боль».             Тэхён летел по лестнице, перепрыгивая через ступени, и в ушах стучала кровь так громко, что заглушала собственные мысли. Парень бежал от него будто от скорости его ног зависело спасение, и можно было убежать от того, что сейчас произошло на кухне. Мужчина увидел Чонгука уже в коридоре второго этажа всего в нескольких метрах от двери в его комнату. Чонгук летел вперёд так, будто за ним гнались черти, спина напряжена, плечи вздрагивают от сбитого дыхания, руки сжаты в кулаки.             — Чонгук! — окликнул Тэхён, но парень не остановился.             Тэхён рванул вперёд, схватил за руку чуть выше локтя, сжал не сильно, чтобы не сделать больно, но достаточно, чтобы остановить, и рывком развернул к себе. Чонгук качнулся, едва не потеряв равновесие, и замер, уставившись в пол и часто дыша. Плечи его были напряжены, он втянул голову, будто пытался спрятаться от неминуемого удара. Руки парня, ещё минуту назад сжатые в кулаки, теперь безвольно висели вдоль тела. Только одна, та, которую сжимал Тэхён, напряжённо дрожала в его хватке, вторая так и осталась висеть плетью, пальцы мелко подрагивали.             — Чонгук, да подожди ты, — выдохнул Тэхён, сам ещё не отдышавшись после бега. — Постой, я прошу тебя, пожалуйста.             Голос срывался, приходилось заставлять себя говорить ровно, хотя внутри всё дрожало от напряжения, от близости, от отчаяния, которое читалось в каждой линии чужого тела. Подросток молчал, сжимая зубы так, что на скулах выступили желваки, смотря в пол, куда угодно, только не на Тэхёна. Он боялся поднять взгляд, боялся, что тогда слёзы, которые уже жгли изнутри, хлынут наружу, и он не сможет их остановить. А плакать перед мужчиной сейчас, после всего, что случилось, было бы последней каплей унижения. Он изо всех сил держался, чтобы не показать, как ему больно и стыдно.             — Посмотри на меня, — тихо попросил Тэхён, стараясь, чтобы голос звучал мягко, ласково. — Чонгук-и, пожалуйста, посмотри.             — Отпусти, — сквозь зубы процедил Чонгук, отворачиваясь, пытаясь вырваться, упрямый, колючий, закрытый. Он дёрнул руку, но Тэхён не отпустил, только чуть ослабил хватку, давая понять, что не удержит силой, если тот действительно захочет уйти. Чонгук замер, принимая это условие, рука его больше не вырывалась, но и не расслаблялась, оставаясь напряжённой, как натянутая струна.             Мужчина видел, как дрожит его рука в его ладони, как пульсирует жилка на запястье, как часто вздымается грудь. Видел и чувствовал, что сам сейчас на грани того, чтобы сдаться, обнять, прижать, зацеловать эти сжатые губы, которые отказывались говорить с ним, но нельзя, не так. Сначала надо объясниться, попросить прощения. Сделать всё правильно, как он решил, как планировал, как репетировал мысленно весь день.             — Чонгук, я… — начал он и запнулся, слова, которые так тщательно выстраивались в голове, рассыпались по углам, едва он попытался произнести их вслух. — Я хочу… нам нужно поговорить.             — Я… я не хочу говорить… не надо… — голос парня дрогнул став тише.             — Гук-и, я только хотел поговорить… о том, что произошло утром… — начал Тэхён, и голос его сбился, — послушай меня, прошу…             Молодой человек всё ещё не поднимал глаз, но в голосе Тэхёна послышалась такая искренняя боль, что это заставило его замереть и вслушиваться, боясь пропустить хоть слово.             — Я должен… я хотел извиниться… — голос прервался, мужчина судорожно сглотнул, но остановиться уже не мог. — За то что произошло утром и сейчас… за всё... Прости меня…             — Извиниться? – Чонгук непонимающе моргнул, брови его дрогнули, сходясь к переносице. Он словно пытался переварить незнакомое слово на чужом языке. В его голове это никак не укладывалось: Тэхён просит прощения? За что? За то утро, которое Чонгук прокручивал в памяти весь день, как самый прекрасный момент? Или за то, что сбежал, за то, что отступил, сомневался? Он просто не ожидал таких слов.             — Да, попросить прощения, я… я не должен был, — продолжал Тэхён, сбиваясь. — Утром… и сейчас…             — Не должен был… что? — выдохнул парень едва слышно, всё ещё глядя в пол. Голос его дрожал, в нём смешались надежда и страх услышать подтверждение своих самых страшных догадок.             — Мне нужно было… сдержаться… — Тэхён говорил, чувствуя, как каждое слово царапает горло. — Это было ошибкой, понимаешь? Я не должен был позволять себе…             — Ошибкой? — парень наконец поднял голову и посмотрел на Тэхёна, но взгляд его был растерянным, почти детским с широко раскрытыми глазами, в которых читалось непонимание. — Ты… ты считаешь, что это… ошибка?             — Вернее нет… но… ты не бойся, это больше не повторится, я обещаю, — мужчина говорил, повинуясь внутреннему порыву защитить.             — Не повторится… почему? – растерянно пробормотал Чонгук начиная понимать, что именно хочет сказать Тэхён.             — Я не трону тебя… Только… не убегай от меня, прости… пожалуйста... Мы останемся друзьями, если ты… если захочешь…             — Друзьями... — повторил подросток, и в его голосе впервые проскользнуло что-то острое. Он всё ещё смотрел на Тэхёна, пытаясь найти в его лице ответ, понять, правильно ли он слышит. — Ты хочешь остаться друзьями?             — Если ты сможешь меня простить, — мужчина кивнул, не замечая, как меняется взгляд парня.             Он говорил, чувствуя, как каждое слово царапает горло, как внутри что-то противится этим признаниям, кричит: «Неправда! Ты не хочешь быть ему другом, не хочешь, чтобы это не повторилось! Ты хочешь, чтобы это было снова и снова!» Но он заставлял себя произносить эти фразы, потому что считал правильным, потому что так надо, потому что Чонгук заслуживает защищённости, а не его грязных, неправильных чувств.             Чонгук моргнул, прогоняя наваждение. Слова Тэхёна врезались в него по одному, словно пощёчины. «Ошибка». «Не повторится». «Прости». «Друзьями». Сначала он просто слушал, пытаясь переварить, пытаясь понять, может, он ослышался, может, неправильно истолковал тот поцелуй, то, как Тэхён смотрел на него на кухне, и всё что ему казалось до этого. Может, Тэхён и правда имел в виду что-то другое? Может, это Чонгук всё придумал, додумал, поверил в то, чего не было?             Но каждое новое слово мужчины, сказанное с таким искренним раскаянием, с такой уверенностью в своей правоте, било по живому, по тому месту в душе, где жил тот поцелуй, который Чонгук считал самым прекрасным в своей жизни. И внутри начала закипать волна злости, сначала робкая, неуверенная, но с каждым мгновением всё сильнее.             — Погоди… — Чонгук сглотнул, пытаясь унять дрожь в голосе. — Ты… ты правда думаешь, что это было ошибкой? — спросил он, и в его глазах, всё ещё влажных, блеснуло что-то, похожее на обиду. — Ты жалеешь?             — Да… ну, то есть, нет… или… просто, я не должен был позволять себе лишнего, — Тэхён упрямо гнул свою линию, не замечая, что Чонгук больше не смотрит в пол, что он впился в него взглядом. — Ты ещё… и я старше, я отвечаю за тебя, и я не имел права… не должен быть…             — Старше? — парень дёрнулся от этого слова, и его голос дрогнул. — Я — ребёнок для тебя? Дело только в этом?                          — Чонгук, не надо… — Тэхён попытался остановить его, чувствуя, что разговор идёт не туда, но парень уже не слушал. — Я пытаюсь защитить тебя, — он шагнул ближе, но парень отшатнулся, выставляя вперёд свободную руку.             — Защитить? — горько усмехнулся Чонгук, опустив взгляд. — От чего? От себя?             — От того, что я могу сделать тебе… сделать больно, — выдохнул Тэхён, и эта фраза, сказанная с такой мукой, стала последней каплей.             Чонгук замер, очень медленно снова поднял на него глаза. И Тэхён осекся на полуслове, встретив этот взгляд. В нём больше не было испуга, не было теплоты, не было молящего понимания. Только обида, злость и какая-то отчаянная, болезненная решимость.             — Так ты уже сделал, — тихо, но очень отчётливо сказал Чонгук. — Ты уже сделал мне больно… Своими словами... Своими «прости» и «ошибками». Ты думаешь, мне легче от того, что ты так благородно решил меня «защитить»?             — Чонгук… — Тэхён потянулся к нему, но парень отступил на шаг.             — Не трогай! — выдохнул он, и голос его, обычно мягкий, прозвучал жёстко, с металлической ноткой. — И не смей просить прощения! Не смей называть это ошибкой!             Он говорил, и с каждым словом голос крепчал, наливаясь силой, которую мужчина никогда в нём не видел. Это был голос не испуганного мальчика, а человека, которого ранили в самое сердце. С каждым словом пальцы Чонгука всё сильнее сжимались в кулак, ногти больно впивались в собственную кожу. Он пытался вырвать руку, но Тэхён, словно очнувшись, сжал её крепче, не давая уйти, пока не скажет всё.             — Ты думаешь, я жалею? Думаешь, я хочу, чтобы этого не было? — Чонгук шагнул вперёд, сокращая расстояние, и Тэхён инстинктивно чуть отшатнулся, не ожидая такого напора. — Это был мой первый поцелуй... настоящий… тот, о котором я даже… не мог… С человеком, которого я… — он запнулся, сглотнул, но не отвёл взгляда. — С тобой…             Мужчина замер, пытаясь переварить сказанное.             — Ты… ты не можешь так… да ты просто… нет... — продолжал молодой человек, тяжело дыша, слова вырывались вместе с болью вместе со всем, что он держал в себе этот бесконечный день. — Это было лучшее, что случилось со мной за последние месяцы! А ты приходишь и говоришь, что это ошибка?! Что это не повторится?! Что ты жалеешь?!             — Я не жалею о тебе, я жалею о том, что… — попытался вставить Тэхён, но Чонгук его перебил.             — Да? А о чём ты жалеешь? О том, что поцеловал? О том, что посмотрел на меня так… — голос сорвался на крик. — Не смей отнимать у меня единственное светлое, что у меня было! Не смей делать вид, что этого не было, и что это ничего не значит!             Всем телом он рванулся назад, пытаясь высвободиться, но Тэхён, уже наученный горьким опытом, держал крепко, боясь, что если отпустит сейчас — потеряет навсегда.             — Чонгук, подожди! — выдохнул он, но парень уже не слушал.             — Я не прощаю тебя… — парень дёрнулся ещё раз, с такой силой, на которую, казалось, был не способен, вырывая запястье из захвата. — Не за то, что сделал, а за то, что пытаешься отнять это у меня.             Тэхён, не ожидавший такого рывка, по инерции сделал шаг вперёд, но пальцы его сомкнулись только на пустоте. Дверь захлопнулась с гулким стуком, который эхом прокатился по пустому коридору. Он стоял, прижавшись спиной к стене, и пытался осознать то, что только что произошло. Мужчина никогда не видел парня таким решительным, злым, говорящим прямо, без оглядки, без страха. Это был не тот Чонгук, которого он привык видеть, тихий, забитый, вечно извиняющийся за своё существование. Это был кто-то, кто знал, чего хочет, и готов был за это бороться. «С человеком, которого я…».  Он не договорил, но Тэхён и так понял всем своим существом то, что это было в глазах парня, в его голосе, в том, как он смотрел, не отводя взгляда, впервые не прячась. Мужчина простоял в коридоре ещё несколько минут, приходя в себя. Потом медленно, будто во сне, дошёл до своей комнаты, закрыл дверь и опустился на кровать.

****

            Он сидел в темноте, не зажигая света, и прокручивал в голове слова Чонгука снова и снова. «Не смей называть это ошибкой». «Лучшее, что случилось в моей жизни». «Человек, которого я…». Которого что? Что он хотел сказать? «Которого я люблю»? Неужели это возможно? Неужели этот удивительный, чистый, светлый мальчишка действительно испытывает к нему те же чувства? А если Чонгук действительно чувствует то же самое? Если его взгляды, его прикосновения, его рисунок, его ожидание, его реакция на поцелуй — если всё это не игра воображения, а реальность?             А потом всплыли голоса Намджуна, Джина, уверенные, спокойные интонации, их доводы. «Ты слишком много думаешь за него. А если он тоже чувствует что-то к тебе?» «Он на тебя смотрит как на божество. Это не на папу так смотрят». «Если не спросишь — будешь мучиться всю жизнь вопросом „а что, если бы?“». Они были правы, все это время они были правы, а он, как последний трус, прятался за ширмой морали, заботы, ответственности. Прикрывался возрастом Чонгука, его уязвимостью, своей «неправильностью», лишь бы не признавать очевидного. Страх, его старый знакомый страх сделать неправильно, страх осуждения, страх собственных чувств. Он так долго прятался за этим страхом, что перестал замечать, как он управляет его жизнью.             А всё так просто… он любит Чонгука не как брата, не как друга, не как подопечного. Нуждается в нём так, что при одной мысли о нём перехватывает дыхание, что готов на осуждение, на любые преграды. Любит так, что этот мальчишка с глазами, полными тоски и надежды, стал центром его вселенной. И Чонгук… чувствует то же самое. Иначе не смотрел бы так, не ждал бы, не зажмуривался в предвкушении поцелуя, не говорил бы этих слов. «Лучшее, что случилось в моей жизни». Для него этот поцелуй — не ошибка, не случайность, не грязное влечение взрослого мужика к несовершеннолетнему пацану. Для него это — счастье, единственное светлое за последние месяцы.             Тэхён провёл рукой по лицу, сжал переносицу, пытаясь унять дрожь в пальцах. Мысли текли, натыкались одна на другую, выстраивались в чёткую линию. Сомнения? Да, они были. Исчезнут ли? Вряд ли. Но теперь он видел их истинный вес.             Он не гей, никогда не был с мужчинами, не думал о них так, но разве это имеет значение, когда речь идёт о конкретном человеке? О том, чья улыбка заставляет сердце пропускать удары. Чьи глаза — единственное, что он хочет видеть каждое утро, и каждый вечер. Чей голос — музыка, под которую хочется жить. Он не гей, он просто любит Чонгука. И это чувство не укладывается в рамки определений.             Возраст... Да, семнадцать, но почти восемнадцать. Разница в одиннадцать лет…. Тэхён горько усмехнулся в темноте, но уже без прежнего отчаяния. Но Чонгук не ребёнок, через пару недель парню будет восемнадцать, и юридически он почти совершеннолетний. Морально? А кто определяет мораль? Те, кто осуждает? Те, кто не знает, что такое просыпаться и засыпать с мыслью об одном человеке? Те, для кого чувства — лишь биологические рамки? Нет. Мораль — это не делать больно, быть честным, дарить счастье, а не отнимать. И если он сможет сделать Чонгука счастливым — какая разница, сколько им лет?             Осуждение окружающих: семья, друзья, общество, никто не примет их чувств. Тэхён поморщился, представляя лица отца, матери, Нари, их шок, их неприятие, их попытки «спасти» его от «ошибки». Будет тяжело, возможно, невыносимо, но он уже терял однажды многое, ребёнка, надежду, веру в себя. Он знал, что такое пустота внутри, которую ничем не заполнить, а Чонгук уже и так один в этом мире. И теперь, когда в этой пустоте зажёгся свет, отказываться от него ради чужих предрассудков? Нет, ни за что, если придётся, он уйдёт, спрячется, построит свой мир, где будет только он и Чонгук, где не будет чужих глаз и чужих оценок. Им придётся скрывать свои отношения, по крайней мере, первое время, будут тайные встречи, украденные взгляды, молчание. Это трудно, но разве Чонгук не заслуживает того, чтобы Тэхён хотя бы попытался подарить ему счастье?             Страх... Самый главный, самый большой страх не справиться, сделать больно, разрушить, но разве его страх не разрушает уже сейчас? Разве его молчание, его сомнения, его попытки «защитить» не ранят Чонгука сильнее любых признаний? Тот взгляд в коридоре — злой, решительный, почти отчаянный — разве он не обвинял его в трусости своим взглядом? А что если он сможет сделать его счастливым? По-настоящему, не просто спасти, не просто поддержать, не просто быть рядом, а именно сделать счастливым. Дарить тепло, заботу, любовь, видеть, как он растёт и становится мужчиной, помогать ему во всём. Просыпаться с ним каждое утро, видеть улыбку, целовать эти губы, когда захочется, а захочется всегда, обнимать, прижимать к себе, чувствовать, как бьётся чужое сердце.             Тэхён встал, подошёл к окну. За стеклом жил своей жизнью вечерний Сеул, где-то далеко горели миллионы огней, равнодушных к тому, что творится в одной отдельно взятой комнате, в одном отдельно взятом сердце. Он смотрел на этот город и чувствовал, как внутри крепнет уверенность: хватит бояться, ждать, терпеть. Он хочет быть с Чонгуком, несмотря ни на что, вопреки всему, наперекор всем демонам, внешним и внутренним. Он хочет просыпаться и видеть это лицо рядом, хоть и не очень скоро. Хочет слышать его дыхание ночью, чувствовать тепло его тела, зарываться лицом в его волосы. Хочет целовать эти губы, не украдкой, не по ошибке, а потому что можно, потому что правильно, потому что они созданы друг для друга.             Он хочет сделать Чонгука счастливым, очень постараться сделать. Защищать его, заботиться о нём, дарить ему то, чего тот был лишён:  любовь, принятие, безопасность. Быть для него не спасителем, не старшим братом, не опекуном, а просто самым нужным, самым близким, и возможно любимым. Тэхён улыбнулся в темноте — впервые за последние дни по-настоящему, светло, почти счастливо. Мысли больше не метались, не жалили, не разрывали на части, они улеглись, успокоились, выстроились в ясный, твёрдый план.             Завтра он придёт к Чонгуку и скажет всё. Не будет прятаться за извинениями, не будет просить прощения за свои чувства, не будет называть ошибкой то, что случилось. Он скажет правду, всю, без остатка. Скажет, что хочет быть с ним, что никому не отдаст, даже своим страхам, что готов на всё. С надеждой на то, что все эти чувства взаимны, а потом заберёт его себе. Своего мальчишку, своего зайчонка…             Тэхён медленно отошёл от подоконника, разминая затёкшую шею. Подошёл к кровати, стянул через голову футболку, бросил её на спинку стула. Стянул домашние штаны, стащил их вместе с носками и трусами, оставшись совершенно голым, так ему нравилось спать с юности. Нагота дарила ощущение свободы, сбрасывала дневную скованность, позволяла телу дышать.             Он расправил сбившуюся простыню, взбил подушку одним привычным движением и лёг, вытянувшись во весь рост. Тело благодарно расслабилось после долгого дня напряжения, мышцы отпускало, по венам разливалась приятная тяжесть. Тэхён лежал на кровати, глядя в потолок, по которому плясали отблески уличных фонарей. Кожа ощущала прохладу свежего белья, и это было удивительно приятно — словно вместе с одеждой он сбросил и груз сомнений, что давил на плечи весь вечер. Тело, наконец, расслабилось, дыхание выровнялось, веки тяжелели. Внутри было непривычное умиротворение — такое желанное после дней, проведённых в аду собственных сомнений. Мысли текли медленно, плавно, превращаясь в дрёму. Перед внутренним взором проплывали картинки: Чонгук, смеющийся в гостиной; Чонгук, спящий на его плече; Чонгук с карандашом в руках, сосредоточенно выводящий линии; Чонгук в лучах утреннего солнца, с припухшими ото сна губами. И в каждой картинке было одно — ощущение дома, где сердце находит покой.             Но перед тем как провалиться в сон, острая, как лезвие, последняя мысль  полоснула по этой уверенности. А почему завтра? Почему не сейчас? Почему не встать, не пойти к нему, не постучать в дверь, не сказать всё немедленно? Тэхён открыл глаза и посмотрел в тёмный потолок. В коридоре было тихо. Чонгук, наверное, уже просто лежал в своей комнате, и, может быть, тоже не спал. Можно было пойти к нему, но что-то останавливало. Мужчина перевернулся на спину и позволил себе додумать эту мысль до конца.             Сейчас нельзя, не потому что страшно и сомнения ещё не отпустили. А потому что слишком много всего произошло сегодня. Слишком много боли, слёз, непонимания. Чонгук только что выплеснул ему в лицо свою обиду, свою злость, боль. Он захлопнул дверь, сказал, что не прощает. И если Тэхён сейчас придёт, что он скажет? «Я передумал, я люблю тебя, прости»? Это будет выглядеть как реакция на его слова, как будто его задело то, что Чонгук оттолкнул, и теперь он пытается всё вернуть. Как будто это не искреннее решение, а просто ответ на брошенный вызов.             Чонгук заслуживает большего, чтобы Тэхён пришёл к нему не на взводе, не под влиянием момента, не потому что не выдержал тишины, а с холодной головой и горячим сердцем. С чётким, выстраданным, окончательным решением. Чтобы в его глазах не было ни тени сомнения, ни капли прежнего страха. Чтобы парень посмотрел и понял: это всерьёз, навсегда. Если Тэхён придёт сейчас, в чём он будет уверен? В том, что не выдержал разлуки? В том, что испугался потерять его? В том, что чужие слова перевернули что-то внутри? Это всё эмоции и они важны, но они не фундаментальное решение, которое появилось только что. Оно ещё не успело остыть, не успело превратиться из вспышки в твёрдую уверенность.             Нужно время, хотя бы эта ночь, чтобы это решение проросло в каждую клетку, стало не мыслью, а частью существа. Чтобы завтра, когда он войдёт в комнату напротив, в его взгляде не было ни тени вчерашних метаний, только любовь, уверенность, обещание. Чонгук сейчас слишком ранен, зол, закрыт. Если Тэхён придёт сейчас, он может не поверить, подумать, что это жалость, или страх, или попытка загладить вину. Ему нужно время, чтобы его собственные эмоции улеглись, и обида перестала жечь так сильно, появилась возможность услышать. Утро всё расставит по местам. Мужчина закрыл глаза, чувствуя, как это решение успокаивает внутреннюю дрожь. Он сделает это завтра правильно, честно. Так, как Чонгук заслуживает. Он засыпал с мыслью о том, что завтра всё изменится, повернувшись на бок и провалившись в глубокий сон, без сновидений, впервые за много дней.

****

            Чонгук засыпал в совсем другом мире, нежели Тэхён. Если мужчина наконец обрёл покой и решимость, то парень проваливался в сон, как в чёрную воду, с головой, без надежды выплыть, захлёбываясь слезами, которые текли почти непрерывно с того момента, как он захлопнул дверь своей комнаты.             Он проплакал весь вечер, тихо, в подушку, сжимая зубы, чтобы никто не услышал, чтобы ОН не услышал. Слёзы текли сами, без возможности остановить их, и подушка под щекой быстро стала мокрой, холодной, противной. Но Чонгук не переворачивал её, не вытирал лицо, просто лежал, позволяя этой влаге впитываться в кожу, смешиваться с обидой, с горечью, с тем страшным пониманием, которое врезалось в сознание и не отпускало.             Он считает это ошибкой. Тэхён, чьи губы он чувствовал на своих ещё утром, чьи пальцы гладили его щёку, чьи глаза смотрели с такой нежностью, что можно было утонуть, — этот Тэхён считает случившееся ошибкой, неправильным, ужасным. Тем, о чём нужно забыть и что никогда не должно повториться. Чонгук сжимался в комок, подтягивая колени к груди, и думал об этом снова и снова, прокручивая в голове слова, сказанные в коридоре. «Я не должен был». «Это было ошибкой». «Это больше не повторится». Каждое слово било наотмашь, оставляя синяки, которые не заживут, не пройдут, не сотрутся временем. Потому что это говорил ОН. Тот, кто стал для подростка всем, тот, ради кого хотелось просыпаться по утрам, тот, кто разбил его одним движением губ, а потом добил словами. Парень не помнил, когда именно провалился в сон. Просто в какой-то момент реальность перестала быть такой острой, смазалась, ушла в темноту, уступив место тяжёлому забытью, из которого не хотелось возвращаться.             Утро ворвалось в комнату слишком ярким светом. Солнце било в незакрытые шторами окна, заставляя жмуриться, прятать лицо в подушку, но сон уже ушёл, оставив после себя только разбитость и тяжесть во всём теле. Чонгук открыл глаза и несколько секунд просто лежал, глядя в потолок, пытаясь собрать себя по частям, потом приподнялся на локте, глянул на часы — почти одиннадцать. Он проспал почти до полудня, и это казалось предательством — как можно было спать, когда внутри всё горит, когда мир рухнул и не собирается складываться заново? Он сел на кровати, провёл рукой по лицу. Кожа была сухой, стянутой следами вчерашних слёз, которые въелись в неё, напоминая о себе неприятным ощущением. Глаза, наверное, опухли и покраснели, но он не хотел смотреть в зеркало, не хотел видеть подтверждение своей слабости. Надо было вставать, делать хоть что-то, потому что лежать и страдать дальше было выше его сил.             Он переоделся — натянул чистую футболку, домашние светлые шорты, механически, не думая о том, что делает. Пошёл в ванную, умылся ледяной водой, надеясь, что она хоть немного приведёт в чувства. Посмотрел на себя в зеркало и отвёл взгляд. Глаза действительно были красными, припухшими, под ними залегли тени, лицо осунувшееся, бледное, с сероватым оттенком, губы, засохшие, искусанные. Он чистил зубы, глядя в раковину, и прислушивался.             В доме было тихо. Но в этой тишине он ловил каждый звук, каждую вибрацию. Из комнаты напротив не доносилось ничего. Там было спокойно, безмятежно, будто человек, живущий за этой стеной, скорее всего, спал без задних ног, не волнуясь о том, что произошло вчера, что он натворил, какую боль причинил. Тэхён спокойно спал, пока Чонгук тут разваливался на куски.             Это стало последней каплей. Сначала пришла обида, заполняющая горло комом, который невозможно сглотнуть. Почему он может спать? Почему его совесть не мучает? Почему он не ворочается, не мечется, не просыпается в холодном поту от осознания, что сделал больно человеку, который доверял ему? Чем больше он думал, тем больше эта обида трансформировалась во что-то горячее, обжигающее, пульсирующее в висках -  в злость. Чонгук почувствовал, как кулаки сжимаются сами собой, как челюсть сводит от напряжения, как в груди разрастается что-то большое колючее, требующее выхода. Почему Тэхён так поступает? Почему он думает, что может так себя вести? Играть чувствами Чонгука, как с куклой, как с марионеткой, дёргая за ниточки?             То целовать, так, что от этого поцелуя земля уходила из-под ног, то извиняться и говорить, что это не должно было случиться, называть ошибкой. То смотреть с такой нежностью, будто Чонгук — самое дорогое, что есть в его жизни, то уходить и говорить «устал», даже не обернувшись. То гладить по голове, когда снились кошмары, то избегать взгляда по несколько дней. То дарить надежду, которая расцветала в груди ярким цветком, то забирать её обратно, убегать, прятаться. А потом снова отстраняться, оставлять одного.             Сколько можно? Чонгук выплюнул пасту, прополоскал рот, даже не почувствовав вкуса мятной свежести. Смотрел на своё отражение в зеркале и уже не отводил взгляд. В глазах горела не та привычная покорность, с которой он принимал удары судьбы, и не та тоска, с которой он думал о потере мамы, не та благодарная привязанность, с которой смотрел на Тэхёна все эти месяцы.             Ярость. Он больше не позволит так с собой обращаться. Не позволит играть собой, как тряпичной куклой, то поднося к свету, то швыряя в угол. Он выскажет ему всё. Всё, что накопилось, всю боль, всю обиду, всё отчаяние этих дней. Он хочет ударить его. Боже, как хочется набить ему морду! Он представил лицо Тэхёна, красивое лицо с правильными чертами, с тёплыми глазами, которые умеют смотреть так, что внутри всё тает. Представил и захотел ударить со всей силы. Чтобы стереть с этого лица это спокойное, уверенное выражение, чтобы он хоть на секунду почувствовал то, что чувствует Чонгук. Он сжал кулаки до боли, рассматривая их в зеркале. Он слабее, конечно, мужчина выше, шире в плечах, тяжелее, гораздо сильнее его. В честной драке у Чонгука нет ни шанса, но один удар… один удар он сможет нанести, ведь тот не ожидает. Тот даже представить не может, что тихий, забитый мальчишка, который смотрит на него щенячьими глазами, способен на такое.             Чонгук вспомнил, как однажды в школе заступился за младшеклассника, которого обижали старшаки. Тогда в нём тоже вскипело что-то подобное, слепая ярость, заставившая забыть о страхе. Он врезал тому парню так, что у того кровь пошла носом. Сам потом отхватил взбучку, но того обиженного ребёнка больше никто не трогал. Он знал, как бить, куда целиться, чтобы было больно. Знал, как вложить в удар всю силу, всю ненависть, всё отчаяние. Чонгук никогда не был хлюпиком, жилистый, поджарый, с быстрой реакцией. Адреналин плескался в крови, разнося по телу электрические разряды. Кулаки сжимались и разжимались сами, дыхание участилось, в висках стучало так громко, что, казалось, этот стук слышен во всём доме. Он должен сделать Тэхёну больно хотя бы так, хотя бы на мгновение. За свои оскорблённые чувства, убитую надежду. За то, что посмел называть ошибкой то, что для него было единственным светлым пятном в чёрной полосе жизни. Не думая больше, не останавливая себя, Чонгук вышел из ванной, пересек коридор и, не колеблясь ни секунды, распахнул дверь в комнату Тэхёна.

****

            Тэхён проснулся чуть позже Чонгука, но вставать не спешил. Лежал на спине, глядя в потолок, и позволил себе то, чего не мог позволить последние дни — просто быть счастливым от предвкушения, от решимости, от той лёгкости, которая поселилась в груди после вчерашнего прозрения. Он потянулся, чувствуя, как приятно ноют мышцы после долгого сна, и улыбнулся сам себе. Мужчина прокручивал в голове снова и снова, как всё будет, он постучит в дверь Чонгука. Как тот откроет, сонный, взъерошенный, с этими своими бездонными глазами. Тэхён посмотрит на него и скажет: «Ты так дорог мне, так нужен и я хочу быть с тобой. Я не отпущу тебя больше никогда».             Он представлял, как Чонгук улыбнётся настоящей, широкой улыбкой, с ямочками на щеках, от которой внутри всё переворачивается. Как шагнёт навстречу, как прижмётся, как обхватит руками за шею. Как они будут целоваться долго, жадно, без остановки, наверстывая все эти дни молчания, страха, невысказанных слов. Как он будет обнимать своего малыша, прижимать к груди, зарываться лицом в волосы, вдыхать этот особенный запах, шептать ласковые слова, те, что никогда никому не говорил, потому что не хотелось, потому что не было нужно, потому что только сейчас, только для него, они нашлись где-то в самой глубине души.             Он уверен, он решил и сделает это сегодня. Тэхён потянулся, скидывая одеяло, и встал с кровати. Тело было лёгким, почти невесомым, такого он давно не чувствовал. Он подошёл к шкафу, надел свежую футболку, домашние светлые штаны. Обычно он спал голым, привычка, от которой ему пришлось отказаться, когда жил с Харин, и она ворчала, что это негигиенично. Но наедине с собой, он позволял себе эту роскошь, делать, как ему было удобно, без оглядки на чужие мнения. Сейчас, надев одежду, он чувствовал себя готовым к новому дню, к разговору, который всё изменит. Он уже собрался идти умываться, как вдруг поток его мыслей прервался самым резким образом.             Дверь без стука распахнулась с такой силой, что ручка врезалась в стену, оставив на обоях вмятину, а гул от удара прокатился по комнате, как выстрел. На пороге стоял Чонгук. Тэхён замер, не успев даже моргнуть, он смотрел на парня, не узнавая его. Это был не тот тихий и застенчивый мальчик с вечно опущенными глазами, которого он привык видеть. Перед ним стоял незнакомец с тяжелым, прожигающим взглядом исподлобья. В его расширенных зрачках, почти поглотивших радужку, появилось что-то пугающее и дикое. Ноздри раздувались от частого, рваного дыхания, челюсть была сжата так, что желваки ходили ходуном под кожей, а кулаки побелели от напряжения, каждая мышца его тела была готова к атаке. Тэхён напрягся, поняв всё мгновенно, по этому взгляду, по этой позе, по ярости, которая, казалось, заполняла комнату, вытесняя воздух. Парень был зол, его гнев и отчаяние были направлены на него, Тэхён догадывался, что этот мальчишка пришёл не плакать, не просить о любви, он пришёл драться.             — Чонгук… что… — начал Тэхён, но договорить не успел.             — Что тебе надо, Тэхён?! — голос сорвался на крик, резкий и почти истеричный, разорвавший тишину, как пощёчина. — Что ты хочешь от меня?!             Он стоял в дверях, сжав кулаки, и смотрел в упор, не отводя взгляда, не прячась. Впервые он смотрел на мужчину не снизу вверх, не с обожанием и надеждой, а с такой выжженной, концентрированной обидой, что тот на мгновение потерял дар речи.             — Ты целуешь меня, — продолжал Чонгук, голос его дрожал и срывался, но слова выплескивались наружу, как вода из прорванной плотины. — А потом говоришь, что это ошибка! Ты смотришь на меня так… будто я важен… а потом уходишь и говоришь, что устал! Ты гладишь меня, обнимаешь… стоишь за спиной так близко…  а потом отступаешь… когда я уже….             Он шагнул вперёд, оказавшись в комнате, и теперь между ними было чуть больше метра, достаточно для удара. Он перевёл судорожное, рваное дыхание и выкрикнул, почти захлебываясь:             — Чего ты добиваешься?! Чтобы я с ума сошёл? Хочешь мне… всю жизнь перевернуть…  а потом скажешь «прости, это ошибка»? Я не игрушка, Тэхён! Я живой человек! У меня тоже есть чувства! И мне больно! Ты не понимаешь, как мне больно?! Ты никак не наиграешься, не определишься!             Голос его сорвался на последних словах, и Тэхён увидел, что он сдавался, как задрожали губы, как глаза наполнились влагой, которую парень отчаянно пытался сдержать, но не смог. Слезы покатились по щекам, а он всё продолжал смотреть, не вытирая их, не пряча лица, позволяя видеть всё, что тот натворил.             — Ты… ты не имеешь права… — выдохнул Чонгук уже тише, и в этих словах было столько отчаяния, что у Тэхёна внутри всё перевернулось. — Не имеешь права так со мной…             Он не договорил, слова кончились, кончились силы, кончилось дыхание. Злость, которая ещё минуту назад клокотала в нём, требуя выхода, схлынула так же внезапно, как и нахлынула, оставив после себя лишь выжженную пустыню и эту чудовищную, разъедающую пустоту внутри. Кулаки, которые он сжимал до боли, разжались сами собой, пальцы безвольно повисли вдоль тела, драться он больше не хотел, драться было не с кем, кроме самого себя. Он просто стоял, дрожа всем телом, и смотрел на Тэхёна сквозь пелену слёз, ожидая чего угодно: новой лжи, новых извинений, нового бегства.             Мужчина слушал, сначала ошеломлённо, оглушённый этой лавиной боли, обрушившейся на него. Каждое слово было правдой и било наотмашь, оставляя кровавые следы на совести. Он видел, как Чонгук задыхается от собственного крика, как дрожат его руки, как слёзы заливают лицо. Видел, как этот мальчишка, такой сильный сейчас в своей ярости, на самом деле разваливается на части прямо у него на глазах. «Это я сделал, я довёл его до этого. Я своей трусостью и метаниями заставил его страдать так, как он не страдал даже после смерти матери». Мысль обожгла и привела в чувство.             И больше не было ни сомнений, ни страха, ни мыслей о том, «правильно» или «неправильно». Осталось только одно  жгучее желание прекратить эту боль, обнять, забрать. Он осторожно шагнул вперёд, сокращая расстояние между ними быстрее, чем Чонгук успел среагировать.             — Не подходи, — глухо сказал молодой человек, отступая на полшага, но не выставляя рук, голос его звучал устало и обречённо. — Хватит… я…  всё сказал.             — А я не всё, — Тэхён остановился в шаге от него, не рискуя подходить ближе без разрешения. — Можно мне сказать?             Чонгук молчал долго, смотря куда-то в пол, потом еле заметно кивнул.             — Ты прав, Чонгук-и, — выдохнул Тэхён. — Во всём прав, каждое твоё слово — правда. Я вёл себя как последний трус. И знаешь, что самое ужасное?             Чонгук поднял на него красные, опухшие глаза, уже не злые, только усталые и бесконечно грустные.             — Я боялся сделать тебе больно, старался уберечь, защитить. А в итоге сделал в сто раз больнее, чем если бы просто… — Тэхён запнулся, подбирая слово. — Чем если бы просто признал, что ты мне нужен, что я…             Он снова шагнул вперёд, сокращая расстояние между ними быстрее, чем Чонгук успел среагировать, его руки сами обхватили мокрое от слёз лицо, такое родное. Большими пальцами он провёл по скулам, стирая влагу, заставляя парня вздрогнуть от неожиданности. Чонгук дёрнулся, пытаясь вырваться, но Тэхён держал достаточно сильно, чтобы не дать уйти, и стараясь не причинить боли. Мужчина смотрел в эти глаза и говорил быстро, сбивчиво, но твёрдо и уверенно:             — Всё, малыш, не надо, прошу тебя, не плачь, хватит. Я больше не сомневаюсь. Я всё решил, всё понял... Я никуда не уйду… никогда… ни за что. Ты так нужен мне, поверь…             Чонгук открыл рот, чтобы что-то сказать, может быть, возразить, может быть, спросить, но мужчина не дал ему этой возможности. Он просто накрыл его губы своими жадно, глубоко, по-настоящему, не спрашивая разрешения, не проверяя, можно ли. Он просто взял то, что принадлежало ему по праву этой выстраданной любви. Его горячий, настойчивый язык проник в рот Чонгука. Тэхён целовал его так, будто пытался забрать всю боль, все слёзы, все сомнения, оставить только себя, свои губы, свои руки, своё дыхание, будто от этого поцелуя зависела его жизнь. Из его горла вырвался низкий, гортанный звук, не то стон, не то рык, приглушённый поцелуем, но Чонгук услышал его, почувствовал вибрацией, разлившейся по телу.             Руки Тэхёна скользнули с лица на затылок, пальцы зарылись в волосы, сжимая и притягивая ещё ближе. Другой рукой он обхватил талию, вжимая парня в себя, не оставляя между ними ни миллиметра. Чонгук был горячим, податливым, дрожащим, и мужчина чувствовал, как эта дрожь передаётся ему, как они вибрируют на одной частоте, как их тела находят общий язык быстрее, чем сознание успевает осмыслить происходящее.             В самом начале молодой человек опешил лишь на секунду: слишком много, слишком быстро, слишком неожиданно, но не успев ничего возразить, он замер в руках мужчины, не веря, что это снова происходит. Что Тэхён снова целует его, что после всех его криков, после всей боли, после всех слёз, этот человек всё ещё здесь, не убегает. Но уже через мгновение внутри отпустило, или включилось, он так и не понял, и он ответил.             Рот приоткрылся навстречу, впуская язык Тэхёна глубже, и из горла вырвался громкий стон, который он даже не попытался сдержать. Руки вцепились в футболку мужчины, сминая ткань, притягивая его ближе, вжимаясь всем телом, потому что ноги подкашивались. Он целовал неумело, хаотично, отчаянно, с такой отдачей и жадностью, будто это был последний поцелуй в его жизни. Будто завтра наступит конец света, и нужно успеть, нужно забрать всё, нужно раствориться в этом человеке без остатка. С каждым мгновением всё глубже утопал в собственных чувствах, тонул в эмоциях, захлестнувших с головой, растворялся в чужих руках, в чужом тепле, в чужом дыхании, переставшем быть чужим.             Тэхён, не переставая целовать, гладил его лицо — мокрые щёки, скулы, линию челюсти, уголки губ. Пальцы путались в волосах на затылке, спускались к шее, к плечам, обводили позвонки, прижимали к себе, и Чонгук таял от этих прикосновений, вжимался в них, ловил ртом воздух и снова тянулся за поцелуем. Язык его коснулся языка Тэхёна робко, неуверенно, и от этого простого движения по телу пробежала такая дрожь, что он снова застонал, уже не в силах сдерживаться. Мужчина не мог насытиться всем этим: вкусом, теплом, дрожью, этими звуками, которые Чонгук издавал в его рот. Каждый стон отзывался в паху сладкой, тянущей болью, но сейчас это было неважно. Важно было только, чтобы он чувствовал, чтобы знал, чтобы больше никогда не сомневался.             Воздух закончился одновременно и они оторвались друг от друга, тяжело дыша, ловя ртами кислород, но не размыкая объятий. Тэхён смотрел на Чонгука и улыбался самой искренней, самой счастливой улыбкой.             — Я больше не сомневаюсь, — выдохнул он, касаясь губами влажного виска. — Поверь мне Чонгук-и? Больше нет. Всё будет хорошо, зайчонок, я тебя никому не отдам.             Он целовал его лицо лёгкими, быстрыми касаниями: лоб, брови, закрытые веки, мокрые ресницы, кончик носа, щёки, уголки губ. Руки тем временем гладили спину, обводили лопатки, спускались к пояснице, прижимали, массировали, снова гладили. Тэхён не мог остановиться, не хотел, ему нужно было касаться, чувствовать, убеждаться, что этот мальчишка здесь, в его руках, и больше никуда не денется. Чонгук зажмурился, позволяя этим прикосновениям растворять остатки страха, обиды и боли. Голова кружилась, как на карусели, мысли путались, и сквозь этот приятный хаос пробивалось одно отчётливое, пугающее и восхитительное ощущение: внизу живота в шортах стало слишком тесно. Ткань натянулась, давила, причиняя почти болезненный дискомфорт. Он понимал, что это значит и краснел до корней волос, но спрятаться было некуда, да и почему-то перед Тэхёном не хотелось.             Он нашёл в себе смелость открыть глаза и заглянуть мужчине в лицо. То, что он там увидел, заставило сердце пропустить удар, а потом забиться с удвоенной силой. Огромная, бесконечная нежность, смешанная с радостью и облегчением, и с чем-то таким тёплым и светлым. «Можно?» — прошептал он еле слышно, и снова потянулся к губам, проверяя, не кончился ли лимит счастья, можно ли ещё, разрешено ли, и  Тэхён улыбнулся прямо в поцелуй.             — Можно, — прошептал он, прежде чем снова накрыть его рот своим, подумав: «Всё можно, всё, что хочешь, малыш».             Этот поцелуй был другим — не таким отчаянным, как первый, но не менее глубоким. Тэхён целовал его медленно, смакуя, изучая, запоминая, их губы встречались, расходились, снова встречались. Чонгук отвечал уже увереннее, учился водить языком в такт, учился находить ритм, учился получать удовольствие не только от того, что ему дают, но и от того, что он даёт сам. Влажные звуки, тихие стоны с тихим шёпотом имён, хриплое дыхание, всё это смешивалось в одну пьянящую симфонию, от которой у мужчины мутилось в голове, а кровь приливала к паху с неудержимой силой. Он чувствовал, как тяжелеет низ живота, как напрягается член в штанах, и с удовольствием осознавал, что Чонгук находится в точно таком же состоянии. Бедро, к которому он прижимал парня, ощущало отчётливую, твёрдую реакцию.             Однако для молодого человека это ощущение оказалось не просто приятным, а чрезмерно острым. Он никогда не испытывал ничего подобного. Возбуждение нарастало лавинообразно, подпитываемое каждым движением языка Тэхёна, каждой лаской его рук. Ощущение чужой эрекции, прижимающейся к его бедру, собственное давление в паху, всё это слилось в одну точку. Тело парня начало подрагивать  мелкой, нарастающей дрожью. Дыхание сбилось окончательно, он уже не целовал, просто открывал рот, позволяя Тэхёну делать всё, что тот захочет, задыхался, всхлипывал, и эти всхлипы смешивались со стонами, вырывающимися из груди помимо воли. Громкими, отчаянными, нестыдными, он просто не мог их остановить, как уже не мог контролировать, как внутри всё сжимается до предела.             Тэхён почувствовал это чуть раньше, чем понял, что произошло. Тело Чонгука напряглось, он прерывисто вздохнул, почти удивлённо, а затем его затрясло крупной дрожью. Парень резко, судорожно выдохнул прямо ему в рот, прижимаясь сильнее и замирая на несколько долгих секунд, пока его тело сотрясали волны спазмов оргазма. Тэхён успел только крепче обнять его,  придерживая, давая пережить это. Мужчина ощущал, как подрагивают мышцы на спине Чонгука, как хаотично бьётся его сердце, как дыхание вырывается рваными, судорожными толчками.             Когда самые сильные волны схлынули, парень обмяк в руках Тэхёна, уткнувшись лицом ему в шею, и тяжело, прерывисто дышал. Несколько долгих секунд они стояли так, в полной тишине, нарушаемой только сбитым дыханием. Дрожь постепенно утихала, дыхание выравнивалось, но когда сознание вернулось полностью, вместе с ним пришло и понимание случившегося. Сначала Чонгук почувствовал влажное тепло, расползающееся по животу, а затем, когда чуть отстранился, увидел  большое мокрое пятно на своих шортах и такое же на светлых домашних штанах Тэхёна. Лицо его пошло красными пятнами, сначала щёки, потом уши, потом шея, глаза расширились от ужаса.             — Я… — выдохнул он и попытался оттолкнуть мужчину от себя. Он не мог смотреть в глаза, руки заметались, пытаясь прикрыть мокрый след, хотя понимал, что это бесполезно, ведь ткань прилипла, предательски обрисовывая всё, что произошло. — Прости… Тэхён… мне так жаль… я испачкал тебя… я…             Голос срывался, слова путались. Чонгук уже разворачивался, чтобы бежать, спрятаться, закрыться в своей комнате и никогда не выходить оттуда, потому что жгучий, невыносимый стыд сжигал его изнутри. Как он теперь посмотрит ему в глаза? Он облажался по-детски, унизительно. Кончил от одних поцелуев, как девственник, хотя почему как, он и есть девственник, испачкал любимого человека, показал неспособным себя контролировать. Тэхён успел схватить его за руку раньше, чем парень сделал шаг к двери и сжал крепко, но не больно, останавливая, не давая сбежать.             — Постой, малыш, подожди, — голос его прозвучал твёрже, чем он ожидал. — Гук-и, тебе не нужно уходить. Тише-тише, я здесь, всё хорошо.             Чонгук замер, но не обернулся. Плечи его вздрагивали, голова была опущена, и мужчина видел, как горят его уши — ярко-алые, почти прозрачные на просвет.             — Отпусти, — пробормотал подросток в пустоту. — Мне надо… я хочу уйти… я…             — Хорошо, хорошо, только потом, ладно? — мягче, но всё так же настойчиво оборвал его Тэхён. — Давай сначала поговорим.             Он потянул парня за руку, увлекая за собой. Чонгук не сопротивлялся, сил не было, да и воля куда-то испарилась, оставив только гулкий стыд в груди. Тэхён подвёл его к кровати, усадил на край, а сам присел перед ним на корточки, оказавшись почти лицом к лицу. Взял руки чужие в свои, те дрожали и были холодными, несмотря на жару.             — Посмотри на меня, — попросил он мягко. — Ну же, зайчонок, посмотри на меня, пожалуйста.             Чонгук мотнул головой, не в силах поднять глаз. Лицо горело огнём, в трусах и шортах было мокро, липко и противно, и это ощущение только усиливало желание провалиться сквозь землю. Он ёрзал, сжимал колени, и кусал губы, пытаясь хоть немного уменьшить дискомфорт, и Тэхён это видел.             — Подожди секунду, — сказал он, отпуская одну руку и протягивая куда-то в сторону. Через мгновение перед Чонгуком оказалась пачка салфеток. — Вот, приведи себя в порядок, не стесняйся, я не буду смотреть.             Он встал, отошёл к окну, повернувшись спиной, давая парню хоть немного приватности. Чонгук сжал салфетки в руке, помедлил, но потом, понимая, что деваться некуда, быстро, дрожащими пальцами, стянул с себя шорты вместе с боксерами ровно настолько, чтобы добраться до живота и паха, вытереть липкую влагу. Делал это суетливо, не глядя, мечтая только, чтобы это унижение поскорее закончилось. Скомкал использованные салфетки, зажал в кулаке, не зная, куда их деть.             — Я… всё, — выдавил он еле слышно.             Тэхён подошёл, забрал у него салфетки, бросил в мусорку, и снова опустился перед ним на корточки. Взял его руки снова в свои, ладони парня были холодными, влажными, пальцы подрагивали. Смотрел в упор, давая понять, что разговора не избежать, и заставляя Чонгука чувствовать себя голым, хотя одежда, пусть и мокрая, всё ещё была на нём.             — Руки-то какие холодные, зайчонок, нам нужно поговорить о том, что случилось, — сказал он спокойно, ровно, без тени насмешки или осуждения. — Я знаю, тебе неловко, но это важно, не прячься от меня. Ты как, готов поговорить?             Чонгук кивнул, не поднимая глаз. Слова застревали в горле, но кивок вышел достаточно уверенным.             — Гук-и, ты чего так испугался-то? Ты ведь понимаешь, что сейчас произошло, правда? — спросил Тэхён осторожно, почти утвердительно.             Пауза, подросток сглотнул, сжал губы, потом выдохнул:             — Да… я… — голос дрогнул, но он заставил себя договорить. — Конечно, я понимаю, я не маленький.             — Я знаю, что ты не маленький, — кивнул Тэхён, почувствовал, как напряжение чуть отпускает. — И я знаю, что ты… ну, наверняка делал это сам… с собой.             Чонгук дёрнулся, но кивнул, щёки снова вспыхнули, отрицать было бессмысленно.             — Тогда ты должен знать, что ничего страшного не произошло, ты не сделал ничего плохого, — продолжил мужчина, сжимая и поглаживая его пальцы. — Это естественно и нормально. Слышишь? Абсолютно нормально.             — Но не так же, — возразил молодой человек, и в голосе его прозвучала горечь и обида на своё тело, которое предало его в самый неподходящий момент. — Не от… поцелуев... Не… не сразу. Я ведь даже… не трогал себя... Это само… и раньше так не было.             — Раньше, — мягко повторил Тэхён. — Раньше ты не целовался с человеком, который тебе очень нравится. Правда?             Чонгук промолчал, но это молчание было красноречивее слов.             — Так бывает, — продолжил Тэхён. — Когда мужчина очень сильно возбуждён, когда ему очень хорошо. Когда тело реагирует быстрее, чем голова успевает подумать. Это случалось со всеми парнями в твоём возрасте, я тебя уверяю, и не один раз. Это нормально, правда.             Чонгук неуверенно поднял глаза, в них ещё был стыд, но сквозь него пробивалось любопытство и слабая надежда.             — И с тобой тоже? — спросил он тихо.             Тэхён улыбнулся — мягко, ободряюще.             — И со мной тоже, мой хороший, это бывает у всех. И знаешь, что это значит? — он чуть наклонился ближе, заглядывая в глаза. — Это значит, что твоему телу очень понравилось то, что мы делали... Настолько, что оно не стало ждать разрешения, и мне… мне это… приятно, зайчонок, это комплимент, тут совершенно нечего стыдиться, а совсем наоборот. Со временем ты научишься это контролировать, но даже если не сразу, то ничего страшного, я рядом.             Чонгук сглотнул, облизал пересохшие губы, и посмотрел внимательно, словно проверяя, не шутит ли Тэхён.             — Но ты… ты же не… — начал он и запнулся.             — Я не… да, — перебил Тэхён, и в голосе его прозвучала лёгкая хрипотца. — Но, если сказать по правде, я еле сдерживался, было трудновато. Думаешь, легко в руках тебя держать такого…?             Чонгук не поверил, посмотрел недоверчиво, но потом взгляд его сам собой, непроизвольно, скользнул вниз, на пах Тэхёна. На светлые домашние штаны, под которыми всё ещё отчётливо угадывалась напряжённая выпуклость возбуждения мужчины. У парня перехватило дыхание, кровь снова прилила к лицу, но теперь по другой причине. Внизу живота снова стало горячо, сладко заныло. Тэхён действительно хочет его, не притворяется, и даже после того что произошло. Это знание ударило в голову, разлилось по телу теплом, заставило забыть о стыде хотя бы на мгновение. Он снова посмотрел в глаза напротив, и впервые за последние минуты не отвёл взгляда.             Мужчина провёл большим пальцем по тыльной стороне ладони Чонгука, и этот простой жест отозвался в парне новой волной дрожи.             — Мы никуда не торопимся, — сказал он, глядя ему прямо в глаза. — У нас есть время, но я не хочу, чтобы ты стыдился того, что происходит с твоим телом, тем более со мной, хорошо?             Тэхён поднёс его руку к губам и поцеловал костяшки, каждый палец,  запястье, где бешено бился пульс. Чонгук  кивнул и робко улыбнулся. Мужчина смотрел на него и видел, что парень всё равно был сильно смущён, это читалось в каждом его движении, в том, как он отводил глаза, как нервно теребил край своей футболки. Для мужчины сейчас Чонгук был особенно прекрасным — растерянным, уязвимым, но уже не прячущимся, уже позволяющим себя видеть. Ему хотелось прижать его к себе и не отпускать никогда, но здравый смысл подсказывал: сейчас нужно дать ему минуту.             — Может, хочешь переодеться, Гук-и? — спросил мягко, хотя каждая клетка его тела протестовала против того, чтобы отпускать парня сейчас, даже на минуту. — У меня есть футболка, штаны… Можешь взять.             Чонгук поднял на него глаза, всё ещё полные смущения.             — Я… я лучше к себе схожу… помоюсь…— пробормотал он, поднимаясь. — Там моя одежда… если можно, мне так удобнее.             — Конечно, — кивнул Тэхён, заставляя себя улыбнуться, хотя внутри всё сжималось от иррационального страха, что Чонгук уйдёт и не вернётся. — Иди, мой хороший, я подожду.             Чонгук выскользнул за дверь, и Тэхён остался один. Он проводил его взглядом до двери и ещё несколько секунд смотрел на закрывшуюся створку, прежде чем позволить себе выдохнуть.

****

            Дверь за спиной закрылась с тихим стуком, будто отсекла его от всего, что только что было. Чонгук прислонился к ней лопатками, вжимаясь в прохладное дерево, и шумно выдохнул впервые, кажется, за последние полчаса позволил себе вдохнуть полной грудью.             — Боже, как стыдно... — прошептал он в пустоту комнаты, и сердце снова забилось тяжёлыми, почти болезненными толчками. Он прижал ладонь к груди, надавил, будто пытаясь утихомирить этот бешеный ритм, но, конечно, бесполезно. Ладонь чувствовала только рёбра и частое-частое «тук-тук-тук», которое отдавалось в кончиках пальцев.             Почему он не смог сдержаться? Даже подумать не успел, кончил прямо в объятиях Тэхёна только от поцелуев и касаний, только от того, что тот прижимал его к себе. Ужас! Опозорился в первый же день. Такого никогда с ним не случалось, даже когда он смотрел порно, даже когда представлял себя с ним... Но если быть до конца честным...             Чонгук зажмурился, прогоняя картинку, но она возвращалась снова и снова. Твёрдые губы Тэхёна, его руки на пояснице, дыхание, смешанное с его собственным. И то ощущение, когда внутри всё сжалось, взорвалось, разлетелось на миллион осколков. Ведь действительно — он никогда раньше не целовался с мужчиной, которого любит. Никогда не прижимался к нему всем телом, не чувствовал каждой клеточкой этот жар, этот трепет, желание, эту потребность слиться, быть единым целым, принадлежать ему... И это было прекрасно!             В комнате было тихо и солнечно, всё те же стены, тот же стол, та же кровать, залитая полуденным светом, который резал глаза после полумрака коридора. Обычно, даже привычно, но сейчас всё это казалось чужим, декорацией из какой-то другой жизни, потому что он сам стал другим. Там, за стеной, в комнате Тэхёна, случилось что-то, что разорвало его временную линию на «до» и «после» с резкостью гильотинного ножа. «До» — это когда он был просто мальчишкой, влюблённым в недосягаемую звезду. «После» — это сейчас, когда на губах всё ещё горит след от поцелуев, а на коже, под футболкой, будто остались слепки тёплых ладоней, которые гладили его так неповторимо, так чудесно…             Ноги сами понесли его в ванную, нужно было торопиться, ведь Тэхён ждал. Движения были механическими, но руки дрожали мелкой, противной дрожью, когда он стаскивал с себя футболку, которая не слишком приятно пахла потом. Терпкий запах от одежды, такой чужой и такой свой одновременно  ударил в нос, заставляя щёки вспыхнуть новым жаром. Его тонкие шорты и боксеры с пятнами спермы полетели следом, комком приземлившись в корзину для белья, и он стоял посреди ванной голый, разглядывая себя в большое зеркало на двери.             Из зеркала на него смотрел незнакомец. Глаза — огромные, тёмные, с расширенными до черноты зрачками, губы — припухшие, красные, искусанные. Он провёл пальцами по шее, чуть ниже уха, вспоминая лёгкие касания губ Тэхёна к этому месту, и по телу снова пробежала дрожь, острая и сладкая. Он потянулся к влажным салфеткам, на всякий случай, хотя наверное, лучше было в душ, но сейчас он не мог, не хотел тратить на это время, Тэхён ждал. Быстро протёр живот, бёдра, стараясь не смотреть на липкие разводы слишком пристально, чтобы снова не провалиться в этот стыд. Чонгук принюхался к себе — к коже, к волосам. Пахло потом, возбуждением, тем особенным запахом, который появляется после близости. Чонгук поморщился, нет, так нельзя, надо смыть это с себя, надо привести мысли в порядок, надо хотя бы попытаться успокоиться, потому что иначе он просто не выдержит ожидания той минуты, когда снова увидит его.             Парень всё-таки шагнул в душевую кабину и включил воду. Специально сделал прохладнее настолько, что первые струи заставили его вздрогнуть и втянуть живот. Вода стекала по плечам, по груди, по спине, и он стоял, закрыв глаза, подставив лицо под тугие струи, позволяя холоду немного остудить горящую от недавних ласк и не проходящего возбуждения кожу. Или, может быть, остудить стыд и неловкость, которые всё ещё пульсировали где-то в затылке, напоминая о том, как глупо, по-детски, унизительно его тело отреагировало на ласки любимого человека.             Вода стекала по лицу, он стоял и прокручивал в голове эти два дня, как заезженную плёнку, снова и снова, пытаясь уложить в сознании то, что случилось. Ещё вечером в пятницу он засыпал в полной уверенности, что теряет Тэхёна. Что у того пропал к нему интерес, когда он понял, что парень уже в порядке. Чонгук ему не нужен, не нужен по-настоящему, а только как обуза, как ответственность, как младший, о котором надо заботиться. Эта мысль выжгла в груди такую дыру, что он думал, никогда уже не затянется.             А потом этот поцелуй вчера утром, самый первый такой невесомый, нежный, но такой настоящий, что у Чонгука земля ушла из-под ног. Поцелуй, после которого Тэхён сбежал, оставив его одного с разорвавшимся внутри счастьем и тут же пришедшей следом болью. Их ссора в коридоре. Его собственные слова, выплюнутые в лицо мужчине со злостью, на которую Чонгук, никогда не считал себя способным. «Не смей называть это ошибкой!» — кричал он тогда, и этот крик до сих пор отдавался в ушах. И тот разговор, когда он был уверен, что теперь-то уж точно всё кончено. Что он своим криком, своей злостью, своей болью добил всё, что между ними было. Он помнил, как захлопнул дверь, как упал на кровать, думая, что это конец.             А после, только сегодня утром, буквально несколько минут назад - его ярость, бешенство, с которым он шёл к Тэхёну, сжимая кулаки, готовый ударить, сделать больно, разбить это красивое, спокойное лицо. Желание, которое сейчас, стоя под прохладными струями, казалось ему до ужаса нелепым. Как он мог хотеть ударить человека, который стал для него всем? Которого он… любит, который сейчас ждёт его за стеной.             И самый волшебный, самый нереальный момент: когда Тэхён не дал ему договорить, когда обхватил его лицо ладонями, когда посмотрел в глаза так, что у парня внутри всё остановилось, а потом сказал эти слова, что больше не сомневается, и Чонгук нужен ему, он хочет быть с ним. Это было так нереально и так по-настоящему одновременно! Чонгук не поверил бы, если бы не жар, который всё ещё горел на его губах, щеках, на шее, на каждом сантиметре его лица, к которому прикасались губы самого прекрасного мужчины на земле. Эти прикосновения до сих пор пульсировали под кожей.             Момент его «конфуза», Чонгук даже в мыслях не мог подобрать другого слова, он отодвигал, не давал себе в нём копаться. Это было настолько стыдно, насколько и прекрасно. Тот оргазм, что накрыл его внезапно, без предупреждения, только от губ и рук Тэхёна, близости его тела, совсем не был похож на те, другие, которые были у него в тишине его комнаты, с мыслями о нём. Те были конечно приятными, но немного тусклыми, просто сбросом напряжения, а этот — взрывной, он разлился по телу жидким огнём, захватил дыхание, заставил выгнуться и задрожать всем телом, не думая о том, как это выглядит со стороны. Его даже невозможно было сравнить.             А потом слова Тэхёна, принятие. Он не отшатнулся, не посмеялся над его неопытностью, не посмотрел с брезгливостью, не сказал ничего, что могло бы унизить. Он смотрел в глаза и говорил всё так правильно, именно то, что молодому человеку нужно было услышать. Что это нормально, так бывает. Что ему самому было трудно сдерживаться. Каждое слово смывало слой за слоем тот стыд, который уже почти задушил его. И от этого Чонгук любил его ещё сильнее, хотя, казалось бы, куда уже больше? Внутри просто не осталось места для воздуха, только для этой любви, распиравшей рёбра изнутри.             Чонгук быстро намылился, смыл пену, выключил воду. Ему не терпелось выйти отсюда, пересечь коридор, снова оказаться там, в комнате Тэхёна, уткнуться носом в его шею и убедиться, что всё это не сон. Что мужчина не передумал за те пятнадцать минут, пока его не было. Что он не сидит там, снова терзаемый сомнениями, не корит себя за слабость, что они теперь действительно будут вместе. Парень схватил полотенце, растёрся до красноты, насухо вытирая волосы, потом провёл рукой по влажным прядям, приглаживая их. Чистое бельё, футболка, домашние штаны — всё своё, привычное, но сейчас, после всего, ткань казалась непривычно грубой на разгорячённой коже.             Он посмотрел на себя в зеркало: щёки горели, глаза блестели, губы стали словно больше. Несмело улыбнулся своему отражению, уже по-настоящему, это уже неважно, пусть ОН видит, ведь Чонгук такой из-за него. Молодой человек глубоко вздохнул, положил ладонь на ручку двери, замер на секунду, прислушиваясь к себе. Страха не было, только нетерпение и эта сумасшедшая, распирающая грудь нежность. Он открыл дверь и шагнул в коридор.

****

            С момента как Чонгук скрылся за дверью, Тэхён ходил по комнате, как зверь в клетке. Руки сами собой сжимались в кулаки и разжимались. Мысли метались, как птицы в клетке: "Он вернётся? Не передумает? Не испугается того, что случилось, пока будет один?" Сделал несколько кругов от двери до окна и обратно, потом заставил себя остановиться. Тишина, наступившая после ухода парня, казалась оглушительной. Несколько секунд он просто стоял посреди комнаты, глядя на закрытую дверь, и пытался унять бешено колотящееся сердце. В голове было тесно от эмоций, которые никак не хотели укладываться в стройные ряды мыслей.             Он сделал это, он наконец-то сделал это, перестал сомневаться, перестал бояться, перестал убегать. И Чонгук ответил ему так откровенно, так честно, так... по-настоящему, что у Тэхёна до сих пор подкашивались колени от воспоминания о том, как парень дрожал в его руках, как всхлипывал в поцелуй, стонал так громко, как кончил от одной только близости, не в силах сдержать эту лавину чувств. Только сейчас, когда адреналин и эйфория начали понемногу спадать, он в полной мере осознал собственное состояние.             Мужчина чувствовал, как пульсирует возбуждение в паху, требуя выхода. Оно было острым, почти болезненным — расплата за те долгие минуты, когда он сдерживал себя, когда ласкал Чонгука, забывая о собственных потребностях. Член так и не опал после всего, что произошло, и теперь туго упирался в ткань домашних штанов, причиняя почти болезненный дискомфорт. Тэхён опустил взгляд и поморщился. Светлая хлопковая ткань не просто топорщилась — на ней отчётливо проступали очертания, и тёмное влажное пятно от смазки, выступившей за эти минуты возбуждения, делало ситуацию ещё более неприличной.             Он провёл ладонью по лицу, пытаясь собраться с мыслями. Чёрт, вот так просто это не пройдёт. Организм требовал разрядки, настойчиво, грубо, не желая считаться с тем, что Чонгук сейчас в соседней комнате, смущённый и растерянный, и что Тэхён не имеет права сейчас думать о себе. Но его тело думало иначе, каждая клетка горела, требуя продолжения. Член ныл, отзываясь на каждое движение, на каждую мысль о парне — о его сочных губах, о его затуманенных глазах, о его дрожащем теле, прижимающемся так доверчиво и так отчаянно.             Тэхён зажмурился и сделал глубокий вдох, нужно что-то делать. В таком виде он не мог ни сидеть, ни стоять, ни тем более ждать возвращения Чонгука. Если парень сейчас вернётся и увидит его в таком состоянии, а не увидеть будет невозможно, стыд и смущение Чонгука усилится. Он и так на грани, и так едва не сбежал от собственной реакции. Нельзя допустить, чтобы ему стало ещё более неловко. Не хотелось выглядеть перед ним маньяком, пугать его. Значит, нужно привести себя в порядок самым проверенным способом, не ради удовольствия, а скорее ради комфорта парня.             Тэхён направился в ванную, и посмотрел на себя в зеркало. Из отражения на него смотрел мужчина с не самым здоровым румянцем, блестящими глазами и припухшими губами. Хмыкнул — видок у него был тот ещё, будто он сам только что пережил нечто подобное Чонгуку, что, в общем-то, было недалеко от истины. Он снял с себя футболку, быстро стянул испачканные штаны и бросил всё в корзину для белья. Вернулся к раковине, стоя голым и думая умыться, включил воду, чтобы создать ещё и  фоновый шум, член качнулся полностью твёрдый, напряжённый, с влажной головкой, блестящей в свете ламп. Тэхён сжал зубы, достаточно было одного воспоминания о том, как Чонгук стонал ему в рот, чтобы возбуждение не только не спало, а, наоборот, усилилось.             Он опёрся руками о раковину, низко опустив голову, и несколько секунд просто стоял так, пытаясь унять дрожь в руках, но было бесполезно. Мысли о подростке заполняли голову целиком, не оставляя места ни для чего другого. Как он смотрел на него сквозь слёзы, как его мокрые, горячие губы отвечали на поцелуй, как его тело прижималось, податливое и дрожащее. Как он кончил, даже не прикасаясь к себе, просто от того, что Тэхён целовал его и прижимал.             Эта мысль оказалась последней каплей, Тэхён застонал сквозь зубы, сжал член в кулаке и начал двигать резко рукой, стараясь закончить всё быстро. Он не мог позволить себе растягивать удовольствие, потому что каждая лишняя секунда увеличивала риск того, что Чонгук вернётся и застанет его в этой неловкой ситуации.       — Чёрт... — выдохнул Тэхён, сжимая член сильнее.             Смазки было достаточно, предэякулят обильно выступал из головки, делая скольжение быстрым и почти приятным. Мужчина двигал рукой в одном ритме, чувствуя, как напряжение в паху нарастает с каждой секундой, как низ живота тяжелеет, как яички поджимаются, готовясь к разрядке. Он закрыл глаза и позволил себе утонуть в фантазиях. Чонгук под ним — раздетый, раскрасневшийся, с мокрыми ресницами, Чонгук, который стонет его имя, выгибается навстречу, царапает спину, кусает губы, чтобы не кричать слишком громко. Чонгук, который принадлежит ему, целиком, без остатка. Этого хватило — оргазм накатил мощно, почти сбивая с ног, не оставляющий шанса на контроль. Тэхён глухо зарычал, зажимая рот свободной рукой, и кончил в раковину, толкаясь бёдрами в собственный кулак. Спермы выплеснулось много, густыми белыми струями, она покрывала керамику липкими разводами.             Несколько долгих секунд он стоял, согнувшись над раковиной, тяжело дыша и пытаясь прийти в себя. Сердце колотилось, пульсируя, казалось в животе, а не в груди, руки дрожали, а в голове медленно, неохотно рассеивался туман наваждения. Тэхён открыл глаза и посмотрел на результат своей спешной "работы". Раковина выглядела так, будто здесь только что провели какой-то сомнительный эксперимент. Он хмыкнул, покачал головой и включил воду сильнее, смывая следы своей слабости. Тэхён умылся, холодная вода привела в чувства, провёл мокрыми руками по волосам, зачесывая их назад, и только потом выпрямился, снова взглянув на себя в зеркало.             Вид уже не такой безумный, как несколько минут назад. Глаза всё ещё блестят, но уже не так лихорадочно. Губы всё ещё припухшие, но это можно списать на поцелуи, что, в общем-то, чистая правда. Тэхён провёл пальцем по нижней губе, вспоминая, как Чонгук кусал её, когда отстранялся, как облизывал, будто пробуя вкус Тэхёна на языке, и снова почувствовал знакомый толчок в паху.             — Хватит, — сказал он себе вслух. — Совсем с ума сошёл?             Член, впрочем, послушно опал, удовлетворившись полученной разрядкой. Мужчина вытерся полотенцем, набросил его на плечо и вышел из ванной, прикрыв за собой дверь. В комнате он первым делом подошёл к шкафу, ища подходящее бельё и одежду. Порылся в ящике с бельём и достал спортивные плотные хлопковые боксеры, более облегающие, которые хорошо держали форму и не давали возможности хоть что-то разглядеть сквозь ткань. Надел их, убедился, что всё выглядит прилично, и только после этого принялся выбирать штаны. Он выбрал тёмно-серые, почти чёрные, спортивные штаны из плотного трикотажа. Они не облегали, а свободно сидели на бёдрах, скрывая всё, что нужно скрывать. В таких можно было не бояться никаких случайностей.             Он натянул чистую белую футболку, пригладил волосы и ещё раз оглядел себя в зеркало шкафа. Теперь похож на человека, уже почти спокойного, уравновешенного, у которого всё под контролем. Тэхён усмехнулся собственному отражению. В дверь тихо постучали, он вздрогнул, хотя подсознательно ждал этого стука, заставил себя глубоко вздохнуть и ответить ровным голосом:             — Да, заходи, Гук-и.             Дверь приоткрылась, и в комнату несмело заглянул Чонгук. Он уже переоделся в свободную футболку, и мягкие домашние штаны, скрывающие всё, что могло бы выдать его состояние. Волосы были влажными на концах, после душа. Лицо всё ещё оставалось чуть розовым, но глаза смотрели уже не так затравленно, как какое-то время назад.             — Можно? — спросил он тихо, задерживаясь на пороге.             Тэхён сделал несколько шагов навстречу и остановился, боясь спугнуть его своей поспешностью, нетерпеливостью, просто улыбнулся ему самой мягкой, самой тёплой улыбкой, на которую был способен.             — Заходи, малыш, я тебя ждал, — выдохнул, и в его голосе было столько облегчения, сколько он не испытывал никогда в жизни.             Чонгук замер на пороге всего на секунду, и шагнул в комнату, закрыв за собой дверь. А потом, словно преодолев последний внутренний барьер, он сделал несколько шагов и почти упал в объятия Тэхёна, обхватывая его руками за талию и  крепко прижимаясь лицом к груди. Мужчина замер, боясь пошевелиться, он не позволил себе сгрести мальчишку в охапку, как ему безумно хотелось. Вместо этого он осторожно, почти невесомо, положил одну ладонь ему на спину, другой мягко коснулся затылка, поглаживая влажные волосы.             — Я боялся, ты не вернёшься, — выдохнул Тэхён ему в макушку.             — Я не мог не вернуться, хён, — тихо ответил Чонгук, утыкаясь носом ему в грудь.             Тэхён хотел отстраниться, чтобы заглянуть в лицо, но парень не отпускал. Так они и стояли — мужчина бережно гладил его по спине, чувствуя, как колотится сердце парня, а Чонгук всё сильнее вжимался в него, словно пытаясь стать частью. Наконец парень поднял голову, глаза его блестели от волнения и решимости. Он смотрел снизу вверх, и взгляд этот был красноречивее любых слов, он потянулся неумело, зажмурившись от страха, и поцеловал. Это был неловкий поцелуй. Чонгук промахнулся, попал в уголок губ, замер, не зная, что делать дальше, Тэхён замер тоже, боясь спугнуть эту хрупкую инициативу. Потом чуть повернул голову, подставляясь, и мягко, едва заметно, приоткрыл губы в ответ.             Молодой человек с облегчением и  благодарностью выдохнул, и поцеловал снова, немного смелее, но всё ещё робко, пробуя, изучая. Мужчина позволил ему вести, лишь слегка направляя, отвечая той же бережностью. Руки его так и остались спокойно лежать на спине Чонгука, не сжимаясь в нетерпеливые объятия. Они целовались долго, стоя посреди комнаты, прижавшись друг к другу. Чонгук, то гладил его по шее, то несмело зарывался пальцами в волосы на затылке, касался щеки и каждый раз словно удивлялся, что ему это позволено. Тэхён чувствовал, как парень дрожит, и не мог понять от возбуждения или от волнения, наверное, от всего сразу.             — Ты красивый, — сказал Тэхён тихо, когда они оторвались друг от друга, чтобы перевести дыхание. Провёл большим пальцем по чужой скуле, стирая влажный след поцелуя, — даже не представляешь какой…             Чонгук смущённо улыбнулся, дёрнул плечом.             — Ты так говоришь, потому что…             — Потому что это правда, — перебил серьёзно мужчина. — Самый красивый человек, которого я видел. Пойдем, — он взял парня за руку, подводя и бережно усаживая на кровать. Сам сел рядом, но не вплотную, оставляя немного личного пространства.             —  Техён-ши, скажи, а что теперь будет? — спросил Чонгук тихо, и в голосе его дрожала надежда.             — Хён или лучше просто Тэ, хорошо? — мягко поправил его мужчина, — мне кажется, мы с тобой немного перешли грань формального и официального общения.             — Хён, так что теперь? Дальше… — тише произнёс молодой человек.             — А ты чего хочешь? — переспросил он, хотя уже знал ответ, но ему нужно было услышать это от самого Чонгука, подтверждение, явное согласие.             Парень поднял на него глаза, в них была скрыта целая вселенная чувств: от неуверенности до отчаянной мольбы.             — Я хочу… — начал он и запнулся, сглотнул, начал снова: — Мы теперь… вместе? Ты и я?             Тэхён взял его ладонь в свою, переплёл пальцы, поднёс к губам, почти невесомо поцеловал в костяшки.             — Если ты этого хочешь, — сказал он, глядя прямо в глаза. — Мы будем вместе. Только… никто не должен знать, совсем никому нельзя говорить, даже друзьям. Только пока, ты же понимаешь? Это не потому, что мне стыдно, — добавил он торопливо, увидев тень в глазах Чонгука. — А потому что это небезопасно… для тебя, ну и для нас. Ты готов к такому?             Чонгук кивнул, не раздумывая.             — Я понимаю, я никому не скажу, обещаю. Я очень… хочу… быть с тобой.             — Я тоже, — Тэхён улыбнулся. — Это будет наша с тобой тайна.             И больше не нужно было слов, Чонгук улыбнулся в ответ и потянулся за новым поцелуем, обвивая руками шею. Тэхён лишь чуть склонил голову, встречая его. Мужчина гладил его по спине, по пояснице, по плечам, не сжимая, не торопя, позволял вести. Через тонкую ткань футболки он чувствовал жар его тела, каждый вздох, каждую дрожь. Чонгук чуть выгибался навстречу его рукам, сам тянулся за лаской, и Тэхён поражался тому, каким отзывчивым, каким чувствительным оказался этот парень.             Словно решившись на что-то и немного осмелев, Чонгук сам подвинулся ближе, заставляя Тэхёна завалится на подушки сзади, прислонившись к мягкому изголовью кровати, почти лечь, сам прижимаясь всем телом. Поцелуи становились всё жарче. Чувствуя, как тяжелеет дыхание парня, как он сам подается бедрами навстречу, мужчина понимал, что нужно сбавить темп. Он оторвался от его губ и стал целовать лицо: закрытые веки, кончик носа, скулы, подбородок. Чонгук выгибался, ловя его губы своими, но Тэхён уворачивался, дразня, давая им обоим передышку.             Молодой человек напирал, хоть и не грубо, не требовательно, это было похоже на прилив, который не замечаешь, пока вода не поднимается выше колен. Каждое движение было пропитано этой новой, только рождавшейся смелостью, которая ещё не умела себя контролировать, но уже отчаянно хотела. Он целовал жадно, неумело, но с такой отдачей, будто пытался вобрать в себя возлюбленного целиком, без остатка, через эти влажные, припухшие от поцелуев губы. Руки его жили отдельной жизнью, гладили лицо, проводили по линии челюсти, зарывались в волосы на затылке, спускались к шее, обводили позвонки через ткань футболки. Он прижимался всем телом, тёрся, искал близости, и Тэхён чувствовал, как под тонкой тканью домашних штанов снова наливается тяжестью член, как расплата за эту близость, за эту отчаянную, трогательную неуклюжесть. В парне странным образом сплелись такие несовместимые по сути: стыдливость, неопытность и осторожность, с жаждой, чувствительностью и смелостью.             Чонгук дышал часто, сбивчиво, тело его снова начинало подрагивать мелкой дрожью, глаза затуманились, губы приоткрылись. Мужчина видел это, чувствовал каждой клеткой, как парень сильно заводится снова, как реагирует на каждое касание. Он понимал, что тот на пределе, он тёрся о тело, сначала робко, словно проверяя, можно ли, а потом всё отчаяннее. Его бёдра двигались сами собой, прижимались к бедру Тэхёна, и мужчина чувствовал сквозь ткань штанов, как сильно тот возбуждён. Он не позволял себе отвечать тем же, намеренно делая паузы, отстраняясь, не позволял рукам спускаться ниже спины, но каждым нервом ощущал это доверчивое, бесстыдное в своей естественности движение. И это было прекраснее всего, что он испытывал в жизни.             Захваченный этой страстью, Чонгук коснулся груди мужчины через футболку своей рукой. Сначала несмело, будто случайно, проверяя, можно ли. Коснулся и замер, затаил дыхание, ожидая реакции. Тэхён видел, как дрожат его ресницы, как щёки заливаются ещё более густым румянцем, и от этого зрелища внутри что-то переворачивалось. Боже, всё ещё эта осторожность, стыдливость, которая пробивалась даже сквозь самую отчаянную смелость. Чонгук не знал, как надо, куда можно, а куда нельзя. Он просто тянулся, как тянутся к свету, доверчиво и открыто, и от этого понимания у мужчины мутилось в голове.             Тэхён понимал, что никто никогда не касался его так. Никто не видел его таким раскрасневшимся, сбитым с толку собственными желаниями, дрожащим от возбуждения, которое он ещё не умел контролировать. Только он, только ему позволено было видеть Чонгука настолько беззащитным и прекрасным в своей откровенности. От этой мысли внутри просыпалась какая-то жадность. Собственническое, немного тёмное чувство, пульсирующее в такт сердцу: «Мой, только мой, никому не отдам».             Хотелось больше, сильнее, взять всё. Хотелось смять его в охапку, прижать так, чтобы кости хрустнули, чтобы он задохнулся в этом объятии и понял раз и навсегда: ты мой, ты никуда не денешься, я тебя никому не отдам, даже тебе самому. Хотелось целовать так, чтобы он забыл, как дышать, чтобы в глазах осталась только эта мутная поволока желания, чтобы стонал в голос и не стеснялся, не прятался больше. Но разум и вместе с ним этот проклятый, въевшийся в подкорку голос ответственности орал благим матом, заставляя сжимать зубы до скрежета.             Нельзя! Не так! Не сейчас!             Перед ним был подросток, неопытный, доверчивый, впервые столкнувшийся с тем, что его желания встречают ответ, и не знающий, как с этим быть. Одно неверное движение и можно сломать всё, напугать своей взрослостью, своей силой, своей нерастраченной за эти месяцы воздержания страстью. И Тэхён сдерживал себя из последних сил. Каждое движение было выверено, каждое прикосновение старательно дозировано. Он давал Чонгуку ровно столько, сколько тот мог принять, не прогибаясь под тяжестью этого нового, огромного чувства. Позволял целовать себя, и отвечал так, чтобы Чонгук чувствовал: его желание важно, оно нужно, оно бесценно. Но не углублял поцелуй первым, не перехватывал инициативу, не позволял рукам опускаться ниже спины. Он показывал: ты нужен, ты желанен. Смотри, как я хочу тебя, до боли, до изнеможения, ты видишь, чувствуешь? Но я не возьму больше, чем ты готов дать, я подожду, я никуда не тороплюсь.             Балансировать на этом канате было мучительно.             Каждый раз, когда Чонгук прижимался бедром, Тэхён чувствовал, как его собственное тело выгибается навстречу, требуя продолжения. Каждый раз, когда горячие губы находили его шею, приходилось сжимать кулаки, чтобы не развернуть мальчишку, не усадить себе на колени, не показать ему, каким может быть «хочу» на самом деле, но он держался. Потому что в чёрных больших глазах, даже затуманенных желанием, всё ещё жил тот самый страх. Тот, что возвращался в каждую паузу: «Это правда? Ты не исчезнешь? Это всё настоящее?» И если Тэхён сейчас сорвётся, если позволит себе слишком много — этот страх только усилится. Чонгук может решить, что нужен только для этого, что его ценность — в его теле, и стоит дать слабину, то Тэхён уйдёт, насытившись плотью.             Нет, только не это. Поэтому мужчина гладил его по спине, когда хотелось сжать ягодицы. Целовал в висок, когда хотелось проложить дорожку из поцелуев вниз, к ключицам, к груди, к соскам, к животу, бёдрам. Шептал «тише, малыш», когда хотелось рычать от возбуждения. И думал: «Господи, как же это сложно, как же я хочу его, и как же я боюсь навредить». Он не знал, правильно ли поступает. Может, Чонгуку нужна была именно эта уверенность в том, что его хотят настолько, что теряют контроль? Может, его осторожность воспринималась как холодность? Но каждый раз, когда парень сам тянулся за очередным поцелуем, он видел в его глазах отражение своего собственного желания, и понимал: пока он здесь, не убегает, значит, всё правильно.             Тэхён позволял Чонгуку исследовать своё тело — и сам исследовал его в ответ, но только то, что было разрешено: лицо, шея, плечи, спина. Там, где ткань футболки не скрывала, а подчёркивала линии тела. Он запоминал, как Чонгук вздрагивает, когда пальцы проходят по пояснице, выдыхает, когда губы касаются ямочки под ухом. Как замирает, когда Тэхён проводит большим пальцем по его скуле, глядя прямо в глаза. Это был медленный, тягучий, диалог, полный недосказанности и обещаний чего-то большего в будущем, когда придёт время. И Тэхён надеялся, что Чонгук слышит в нём главное: «Я здесь с тобой, малыш, я буду здесь и никуда не денусь, нам не нужно торопиться».             Мужчина вдруг поймал себя на мысли, что собственное возбуждение, тяжёлое и почти болезненное, отошло куда-то на второй план. Оно было, но наблюдать за Чонгуком, за тем, как тот теряет голову от простых ласк, как дрожит, как часто дышит, как выгибается навстречу — оказалось важнее, острее, нужнее. Раньше, в прошлых отношениях, такого не было. Здесь он впервые понял, что доставлять удовольствие другому может быть ценнее, чем получать самому. Что видеть, как этот парень тает в его руках — это отдельный, ни с чем не сравнимый, кайф.             Тэхён почувствовал, как молодой человек снова на пределе, дыхание сбивалось, бёдра начинали двигаться в том самом ритме, тело подрагивало всё сильнее. Ещё немного и повторится то, что было в прошлый раз, а Чонгук явно не был готов к этому снова, не здесь, не сейчас, не после того, как едва пережил свой стыд. Поэтому мужчина мягко, но уверенно остановил его, перехватывая тянущиеся к поцелую губы и прижимая к себе так, чтобы прекратить эти отчаянные, ищущие движения.             — Тише, зайчонок, — выдохнул он ему в макушку, поглаживая по спине широкими, успокаивающими движениями. — Давай просто побудем вместе, хорошо? Полежим.             Чонгук замер, часто дыша, но послушно обмяк в его руках. Они лежали так долго — может, полчаса, может, час. Тэхён гладил его, чувствуя, как постепенно выравнивается дыхание, как уходит дрожь, как напряжение отпускает податливое тело. Чонгук понемногу успокаивался, прижимаясь всё доверчивее и расслабляя мышцы.             Они лежали на кровати, отходя от ласк, Тэхён полулежа, опираясь спиной на изголовье, вытянув ноги, а Чонгук устроился рядом, прижавшись боком, положив голову ему на грудь. Тишина была тягучей, как мёд. Парень слушал, как под его щекой ровно и сильно бьётся сердце Тэхёна. Своё собственное колотилось быстрее, потому что внутри всё ещё не верилось до конца, что это правда. Что он здесь, и что Тэхён — его. Наверное, он сможет поверить в это ещё не скоро. Парень приподнялся на локте, заглянул в лицо мужчине. Тэхён смотрел на него с особенной, мягкой улыбкой, от которой у Чонгука под ложечкой сладко замирало. В глазах его было столько тепла, что хотелось нырнуть в него с головой и не выныривать.             И словно решив, что достаточно ждал, Чонгук снова потянулся за поцелуем, уже не впервые за этот вечер, но каждый раз внутри всё сжималось от робости, будто он делал это в первый раз. Рука дрогнула, когда он коснулся щеки Тэхёна, погладил скулу кончиками пальцев. Мужчина не шевелился, только смотрел, и в этом взгляде было что-то такое, от чего парню хотелось провалиться сквозь землю, но отступать было поздно. Он зажмурился и коротко коснулся его губ своими, почти целомудренно. И сразу отдёрнулся, боясь, что надоел, что Тэхёну может не понравиться такая настойчивость.             Мужчина улыбнулся шире и сам поймал его губы — мягко, осторожно, возвращая поцелуй, углубляя его ровно настолько, чтобы Чонгук почувствовал: всё правильно, можно, всегда можно, когда хочется. Когда они отстранились, молодой человек тяжело дышал, щёки его горели огнём, но в глазах уже не было прежнего испуга. Только этот вечный, въевшийся под кожу вопрос: «Правда? Мне самому можно? Ты правда не против?»             — Иди сюда, — Тэхён потянул его за руку, усаживая удобнее, и Чонгук послушно перетек в его объятия, подбираясь чуть выше и утыкаясь носом в ключицу, вдыхая запах — свежий, чистый, уже родной. Тэхён обхватил его руками, прижимая к себе крепко. Одной рукой гладил по спине, другой перебирал пряди на затылке. Чонгук чувствовал, как сильные пальцы массируют кожу головы, и от этого хотелось мурлыкать, как довольный кот. В комнате снова повисла тишина, особенная, когда слова не обязательны, но всё же хочется говорить, о чём неважно.             — Хён... — Чонгук замялся, теребя край его футболки пальцами. — А ты... давно уже... ну... это... — он не договорил, уткнулся сильнее, пряча лицо. Слова застревали в горле, колючие и неловкие. Как спросить о таком прямо?             — Что давно, малыш? — Тэхён чуть наклонил голову, щекой касаясь его макушки, голос его звучал низко, чуть хрипловато от этой близости и доверия. — Давно ли я понял, что ты мне нужен? Что нравишься?             — Угу... — выдохнул парень, удивляясь, что Тэхён понял его, и весь обращаясь в слух.             Мужчина помолчал, продолжая гладить его по спине широкими, успокаивающими движениями, от которых по позвоночнику разбегались мурашки.             — Даже не знаю, если честно. — Он говорил медленно, будто размышлял вслух. — Не так уж давно. Это как-то... постепенно случилось, знаешь, незаметно. Может, месяц, или чуть больше…             Чонгук замер, боясь дышать.             — Было очень страшно, — добавил Тэхён тихо, и в голосе его вдруг проступило что-то такое уязвимое, что Чонгук не выдержал — поднял голову и посмотрел ему в глаза.             — Ты боялся? — удивление в его голосе было таким искренним, что Тэхён невольно усмехнулся. — Но почему?             — Ну... — мужчина вздохнул, поглаживая большим пальцем его скулу. — Тут много всего, Гук-и. И разница в возрасте, и то, что ты… парень... Я никогда не думал о парнях так... Никогда не нравились...             Чонгук моргнул, и тихо сказал: — Я так и думал… ты же был женат.             — Был, — эхом повторил Тэхён, и в голосе его мелькнула горькая нотка. — И сейчас, к сожалению, пока ещё женат, так уж получилось, — он увидел, как дрогнули губы Чонгука, и тут же прижал его голову обратно к груди, зарываясь носом в волосы. — Но с этим мы разберёмся, слышишь? Это теперь уже не важно, главное, что ты со мной.             Парен притих, вцепившись пальцами в его футболку, когда он заговорил снова, его голос был тихим, почти неслышным:             — Но ты... сейчас ведь...             — Не сомневаюсь, — перебил Тэхён твёрдо, и рука его на мгновение сжала чужое плечо сильнее. — Гуки, я теперь совсем не сомневаюсь, не бойся, я не передумаю, ни за что.             — Это хорошо... — Чонгук выдохнул, и в этом выдохе было столько облегчения, что мужчина почувствовал, как расслабляются мышцы под его ладонями.             Они помолчали немного, парень водил пальцем по вырезу его футболки, чертил невидимые узоры, собирался с мыслями.             — А ты? — спросил Тэхён вдруг, чуть отстраняясь, чтобы заглянуть ему в лицо. — Ты уже давно... понял?             Чонгук дёрнулся, щёки его вспыхнули новым румянцем. Он попытался спрятать взгляд, но Тэхён мягко взял его за подбородок, заставляя смотреть в глаза.             — Что... — Чонгук сглотнул, проговорив чуть слышно. — Я давно уже...             — Да?! — Тэхён не смог скрыть удивления, брови его взлетели вверх. — Но я ничего не видел. Серьёзно? И сколько?             Чонгук закусил губу, отводя взгляд, но мужчина держал его лицо в ладонях, не давая спрятаться.             — Ну... может, с того дня, как ты встретил меня у ворот, — выдохнул он наконец. — Когда я приехал к маме... Но понял... уже позже... Когда мы с Нари... — он запнулся, лицо его исказилось, и он резко мотнул головой, вырываясь из ладоней. — Не хочу об этом говорить...             Тэхён поняв, отпустил, снова притянул к себе, прижимая крепко-крепко.             — Я понял, — сказал он тихо. — О ваших экспериментах лучше действительно не надо, — он помолчал, чувствуя, как парень мелко дрожит в его руках. — Но почему ты скрывал? Я ведь совсем не догадывался, думал, ты ко мне просто как к другу…             — Я... я не мог сказать, — голос Чонгука дрожал, в нём проступали слёзы, которые он отчаянно пытался сдержать. — Твоя жена... потом ребёнок, которого ты так ждал... Я не должен был... — он всхлипнул, утыкаясь мокрым лицом в его грудь. — Как я мог?             — Ну всё, всё, зайчонок, — Тэхён заговорил быстро, горячо, ещё крепче сжимая объятия, гладя по спине, по затылку, целуя в макушку, в висок, куда доставал. — Всё хорошо уже, всё прошло. Не надо, слышишь? Не надо расстраиваться, ведь это больше не повторится, — он говорил ему в волосы, и каждое слово было твёрдым обещанием. — Я с тобой, теперь я с тобой, Гук-и, и никуда не денусь.             Чонгук всхлипнул в последний раз и затих, позволяя этим словам оседать внутри, заполнять те пустоты, которые выжгли месяцы молчания и боли. Тэхён продолжал гладить его, почти укачивать, и Чонгук чувствовал, как напряжение уходит из мышц, как тело становится ватным, тёплым.             — Хён, — прошептал он вдруг, не поднимая головы. — А что дальше?             — В смысле? — мужчина чуть нахмурился, пальцы его продолжали перебирать пряди на затылке.             — Ну... — Чонгук замялся, теребя ворот его футболки. — Через две недели мне будет восемнадцать. А через несколько месяцев я закончу школу и буду поступать... — он поднял голову, заглядывая в глаза с той отчаянной, почти детской надеждой, от которой у Тэхёна сжималось сердце. — Мы... мы останемся вместе? Или... я уеду, и всё закончится?             Тэхён смотрел на него долго, очень долго, и в глазах его было что-то такое глубокое, что Чонгуку показалось,  он видит там всю его душу.             — Глупый, — выдохнул мужчина и вдруг улыбнулся. — Ты думаешь, я тебя теперь кому-то отдам?             Он приподнялся, усаживаясь ровнее, и развернул Чонгука к себе лицом, беря его ладони в свои.             — Слушай меня внимательно, зайчонок, — голос его был спокойным и уверенным. — Я хочу быть с тобой, и сейчас, и потом, всегда. Неважно, сколько тебе лет — семнадцать, восемнадцать, двадцать или тридцать. Неважно, где ты будешь учиться, если ты поступишь в Сеуле, или в другом городе, или вообще в другую страну, я буду рядом. Понял?             — Но как? — Чонгук моргнул, не веря. — Твоя работа, твоя семья...             — Мы всё решим, — перебил Тэхён просто. — Не беспокойся, найдём квартиру, если придётся. Буду приезжать к тебе, или ты ко мне, или мы будем жить вдвоём — это неважно, главное, что вместе.             Чонгук смотрел на него во все глаза: — Ты правда... правда хочешь этого? Со мной?             — Правда, — Тэхён наклонился, касаясь губами его лба. — Ты даже не представляешь, как сильно.             — А если твои родители узнают? — Чонгук говорил тихо, будто боялся, что их кто-то услышит. — Если Нари? Если все...             — Ну, узнают и узнают, — пожал плечами мужчина. — Я не собираюсь прятаться вечно, Гук-и. Да, сейчас, наверное, рано, тебе нужно закончить школу, поступить, встать на ноги. Я не хочу, чтобы на тебя давили, но когда ты будешь готов, то я готов хоть завтра кричать на весь мир, что ты мой.             Молодой человек смотрел на этого самого лучшего, самого красивого, самого невероятного человека в своей жизни, и чувствовал, как сердце разрастается до размеров вселенной, заполняя всю грудь, всё горло, готовое выплеснуться наружу. Чонгук счастливо вздохнул и позволил себе раствориться в этих обещаниях, в этих руках, в этом тепле, которое теперь принадлежало только ему.             Какое-то время они просто лежали молча. Тэхён гладил его по спине — широко, лениво, от лопаток до поясницы, и каждое прикосновение отзывалось в Чонгуке волной мурашек, разбегающихся по позвоночнику. В комнате была особенная тишина, когда слова уже не нужны, но всё же хочется говорить — просто чтобы слышать голос друг друга.             — Чонгук-и, — вдруг спросил Тэхён, чуть наклонив голову, вглядываясь в его лицо. —  Я всё думаю, про утро, когда ты ворвался ко мне. Я видел твои глаза... мне показалось… ты был не просто зол, а в ярости?             Подросток дёрнулся, вспомнив свои намерения и планы побить Тэхёна, краска снова залила щёки, он попытался спрятать взгляд.             — Ты про… ничего такого, хён, просто…             — И всё же, скажи, — Тэхён смотрел на него серьёзно, но в уголках губ пряталась улыбка. — Что ты хотел сделать?             Чонгук молчал несколько секунд, собираясь с духом. Потом поднял глаза, и встретив его взгляд, ответил честно, без попыток спрятаться.             — Я хотел… врезать тебе, — сказал он тихо, смущаясь. — Я хотел ударить тебя... Со всей силы… за всё, чтобы ты… почувствовал…  что я…             Тэхён моргнул, переваривая, потом понимающе усмехнулся.             — Правильно, — сказал он, и в голосе его не было ни капли осуждения. — Я бы сам себе врезал, если бы мог. За эти дни, за то, что мучил тебя, извел нас обоих. За то, что боялся признаться в том, что ты для меня значишь. Ты имел полное право меня ударить.             Чонгук посмотрел на него широко раскрытыми глазами. Он не ожидал такого ответа, что Тэхён не просто поймёт, а согласится, примет эту его ярость как должное.             — Ты серьёзно?             — Абсолютно. — Тэхён взял его руку, поднёс к губам, поцеловал в костяшки. — Знаешь, когда я стоял тогда в коридоре, после того как ты захлопнул дверь, я думал о том же. Хотелось приложиться головой о стену, от своей глупости, и трусости.             Чонгук сглотнул, его глаза  заблестели от этого неожиданного признания.             — Но я бы не смог, — выдохнул он вдруг, — Наверное, я не знаю… я стоял там, в дверях, и смотрел на тебя… я хотел ударить, правда...  Но потом, когда я всё сказал тебе… ты… ты так посмотрел на меня… что, я не знаю даже… как-то все силы куда-то испарились… и уже… хотелось уже другого… я не мог сделать тебе больно, хён…             Тэхён притянул его к себе, обнимая крепко, прижимая голову к груди.             —  Прости меня, зайчонок, — выдохнул он ему в волосы. — Прости за всё… Я обещаю, что буду очень стараться, и больше не дам тебе повода даже думать о том, чтобы меня ударить. Я буду делать всё, чтобы стать самым лучшим, преданным. Только будь со мной...             — Это ты прости меня, — ответил Чонгук, подняв голову. — За то, что хотел ударить, сейчас это кажется таким глупым, да?... я бы всё равно не смог...             — Эй, — перебил он, легонько щёлкая его по носу. — Не смей извиняться за свои чувства. Ты имел право злиться, ещё как, и имел право хотеть избить меня, а может и прибить, я это заслужил.             —Нет, Тэ…             — Если когда-нибудь, всё же снова доведу тебя до такого состояния, разрешаю ударить не сдерживаясь, переживу, — он помолчал, поглаживая большим пальцем его скулу. — Но может лучше поговорить сначала, я всегда тебя выслушаю, молчание и ожидание хуже драки, это я уже понял…             Чонгук смотрел на него долго, изучая, будто видел впервые, хотя видел уже тысячу раз. А потом улыбнулся, той особенной улыбкой, с ямочками, от которой у Тэхёна внутри всё переворачивалось, обрывалось и заново собиралось в тугой, горячий узел где-то в груди.             Мужчина не смог сдержаться и не ответить на эту улыбку так, как просило сердце. Он наклонился медленно, давая Чонгуку время отстраниться, если тот захочет, но Чонгук не отстранился, наоборот, чуть приподнялся навстречу, прикрывая глаза в ожидании. Их губы встретились очень медленно, будто они пробовали друг друга на вкус впервые, хотя целовались уже много раз. Тэхён целовал его так, как целуют что-то бесконечно ценное, едва касаясь, дразня, изучая контур верхней губы кончиком языка, чувствуя, как Чонгук выдыхает ему в рот тихое, почти беззвучное "м-м-м". В этом поцелуе не было той жадной страсти, что скручивала внутренности утром, не было отчаяния и спешки. Была только бесконечная нежность, обещание, тихая радость обладания и принадлежности одновременно.             Рука Тэхёна скользнула Чонгуку на затылок, второй рукой он притянул его ближе за талию, чуть собственнически, чтобы чувствовать, что он здесь, рядом. Парень отвечал так же медленно, так же тягуче, учился у него другому ритму, учился не торопиться, получать удовольствие не от стремления к финалу, а от самого процесса, от тепла, от близости, от того, как губы Тэхёна пахнут им самим.             Когда они оторвались друг от друга, Чонгук продолжал улыбаться по-настоящему счастливо, чуть прикрывая глаза, словно довольный сытый котёнок, которому наконец-то позволили забраться на руки к самому важному человеку.             — Знаешь, — прошептал он, касаясь губами губ Тэхёна, не целуя, просто дыша им,— я сейчас рад, что не ударил тебя. Потому что ты бы, наверное, не поцеловал меня тогда больше.             — Поцеловал бы, — голос Тэхёна был хриплым, низким, вибрирующим. — Обязательно поцеловал бы, сразу после того, как ты бы мне врезал, не смог бы удержаться… — Тэхён провёл большим пальцем по его нижней губе, такой припухшей, такой манящей. — И сейчас не могу.             Он снова потянулся к нему. Чонгук счастливо, облегчённо вздохнул и позволил себе утонуть в этом новом, долгом, тягучем поцелуе, в котором не было ни капли прежней боли, только чистое, светлое, выстраданное "мы". Они осторожно поцеловались, нежно, будто боясь разбить эту хрупкую тишину. Звук голодного урчания в животе у Чонгука в этой тишине показался особенно громким — и они оба рассмеялись, разрывая поцелуй, утыкаясь лбами друг в друга.             — Пойдём поедим, — сказал Тэхён, вставая и подавая ему руку. — А то я слышу, как там целый митинг голодных зайцев собрался.             Чонгук фыркнул, шлёпнул его по ладони, но руку взял и позволил себя поднять. Они спустились вниз, и кухня встретила их тишиной и солнечным светом, разлитым по столу золотистыми квадратами. Тэхён открыл холодильник, доставая контейнеры, парень тем временем накрывал на стол. Они двигались слаженно, будто делали это тысячу раз. Тэхён разогревал суп, Чонгук выкладывал закуски в маленькие пиалочки, нарезал овощи для салата, то и дело сталкиваясь плечами, обмениваясь улыбками.             Мужчина не мог пройти мимо, чтобы не коснуться «своего!? парня». Вот он ставит кастрюлю на плиту и на обратном пути проводит ладонью по пояснице Чонгука будто случайно, но пальцы задерживаются ровно на секунду дольше положенного. Вот возвращается к столу с тарелками и, проходя мимо, наклоняется чмокнуть парня в висок, прямо в ту самую ямочку, откуда у Чонгука обычно начинается румянец. Вот встаёт у него за спиной, когда Чонгук моет зелень, и утыкается носом в макушку, вдыхая запах его волос.             Молодой человек светился изнутри, каждое прикосновение отзывалось в нём доверчивым, тёплым взглядом из-под ресниц и смущённой улыбкой, от которой у Тэхёна внутри всё переворачивалось. Он ловил эти взгляды и улыбался в ответ — глупо, широко, по-мальчишески, совсем не так, как подобает взрослому мужчине.             — Что? — спросил Чонгук, заметив его выражение лица.             — Ничего, — Тэхён пожал плечами, но улыбка не сходила. — Просто смотрю на тебя и думаю, как мне повезло.             Чонгук вспыхнул смущением и уткнулся глазами в салатную доску, делая вид, что очень занят огурцом. Наконец стол был накрыт, они сели друг напротив друга. Тэхён смотрел, как Чонгук с аппетитом ест, так быстро, жадно, будто навёрстывал упущенное за дни, когда кусок в горло не лез. Щёки парня аппетитно двигались, глаза довольно блестели, и мужчина про себя усмехнулся: оказывается, лучший способ вызвать у парня аппетит — это счастье, ласка и оргазм. Организм брал своё, требуя энергии на всё то, что происходило.             — Что ты так на меня смотришь? — спросил Чонгук, поймав его взгляд, и смущённо улыбнулся, прикрывая рот ладошкой, будто жевать при нём было неприлично.             — Смотрю, какой ты красивый, — ответил Тэхён без тени смущения. — Не могу налюбоваться.             Чонгук вспыхнул, заёрзал на стуле и опустил глаза в тарелку, но потом поднял их и выпалил на одном дыхании:             — Это ты красивый, как с обложки журнала. Я вообще не понимаю, как ты на меня обратил внимание, ты мог бы выбрать кого угодно, а выбрал… меня.             — Потому что ты самый лучший, — просто ответил Тэхён, и в голосе его не было ни капли лести, только простая правда. — Потому что нет никого другого, кто бы смотрел на меня так, как ты, кто бы улыбался так, как ты, — он помолчал, подбирая слова, а потом добавил с хитринкой: — Ну и ты… единственный из всех, кого я знаю, кто похож на такого милого зайчика, что невозможно устоять.             Чонгук шмыгнул носом и фыркнул, собираясь возразить, но передумал — просто уставился в тарелку, пряча глаза за свесившейся чёлкой. Убирали они тоже вместе. Молча, но в этой молчаливости не было ни прежней неловкости, ни напряжения, только тёплое «мы теперь так можем». Тэхён то и дело находил повод прикоснуться: забрать у Чонгука губку, поправить выбившуюся прядь, провести ладонью по пояснице будто случайно, но молодой человек уже научился отличать случайность от намеренности. Он вздрагивал от каждого касания, но уже не замирал испуганно, только чтобы продлить, подольше чувствовать тепло этих рук, чтобы удержать момент, когда Тэхён рядом и смотрит только на него.             У раковины мужчина поймал его за запястье, и прижал спиной к груди, утыкаясь носом в шею. Чонгук выдохнул рвано, когда тёплые губы коснулись кончика уха.             — Хён... — выдохнул он скорее для виду, руки его сами собой легли поверх больших ладоней, сжимающих талию.             — М? — Тэхён сделал вид, что занят чем-то невероятно важным, целуя ложбинку под челюстью, там, где кожа была особенно тонкой и горячей.             — Тарелка... — Чонгук попытался дотянуться до раковины свободной рукой, но пальцы только беспомощно скользнули по воздуху — потому что Тэхён нашёл новое место: ямочку за ухом, и ноги разом стали ватными, будто их выключили из розетки.             — Подождёт.             Голос звучал глухо, с хрипотцой, и парень чувствовал эту вибрацию спиной, всем телом, каждой клеткой. Он дёрнулся, пытаясь высвободиться, но скорее для порядка, счастливый смех уже клокотал в горле, сбивая дыхание, превращая сопротивление в игру. Чонгук выронил полотенце, и когда наклонился за ним, Тэхён тут же оказался рядом, поднимая первым, и они столкнулись лбами. Звук получился глухим, но скорее смешным, чем болезненным. Парень засмеялся в голос, звонко, удивлённо, будто сам не ожидал от себя этого звука.             — Больно же, — беззлобно пожаловался он, потирая лоб, но глаза смеялись.             — Прости, — Тэхён тут же прижался губами к покрасневшему месту — целомудренно, бережно, потом переместился к переносице, к кончику носа, к уголку губ, дразня, заставляя тянуться за собой. — Так лучше?             Чонгук вместо ответа сам потянулся за поцелуем, чуть поднимая голову, чтобы достать. Тэхён подхватил его под бёдра, усаживая на край столешницы, и теперь они были почти на одном уровне, но поднимать голову пришлось Тэхёну. Парень обхватил его шею руками, пальцы зарылись в волосы на затылке, притягивая ближе. Он целовал уже смелее, учился, повторял движения Тэхёна, впускал его язык и сам отвечал робкими касаниями.             Они целовались так урывками, между делом, между смехом и попытками всё-таки домыть посуду. Тэхён отстранялся, чтобы сполоснуть тарелку, и тут же возвращался, чтобы чмокнуть своего парня в висок. Чонгук тянулся следом, требуя добавки, и каждый раз, когда губы встречались, в груди вспыхивало маленькое, тёплое, отчего кружилась голова и хотелось улыбаться без причины.             — Мы так никогда не закончим, — заметил Чонгук, кивая на ещё немытую посуду, но в голосе не было и намёка на сожаление, он будто надеялся, что так и будет.             — А мы никуда не спешим, — мужчина поцеловал его в уголок губ, задержался, поглаживая большим пальцем скулу, очерчивая линию челюсти, будто запоминая на ощупь. — У нас теперь всё впереди.             Входная дверь щёлкнула электронным замком неожиданно. Настолько неожиданно, что звук этот врезался в тишину кухни, как выстрел. За всей своей вознёй и нежностями они совершенно не услышали, как машина отца въехала во двор, как хлопнули дверцы, как шаги приблизились к крыльцу, они были слишком заняты друг другом, растворились в этом новом, непривычном счастье, которое не предполагало внешнего мира.             Тэхён отпрянул от Чонгука мгновенно — будто ошпаренный кипятком, будто его дёрнули за невидимый поводок. Он оказался на другом конце кухни за секунду до того, как в прихожей раздались голоса, делая вид, что крайне занят перестановкой чистой посуды на сушилке. Спина прямая, движения скованные, только пальцы дрожали, выдавая волнение.             — Мы вернулись! — звонко крикнула Нари, влетая в кухню сияющая, улыбающаяся, полная впечатлений до краёв. — Оппа! Чонгук-а! Вы даже не представляете, сколько я сделала фотографий! Там было так красиво! А букеты! А торт! А этот парк у озера — я вам потом покажу, там такой закат был, вы просто умрёте!             Она тараторила без остановки, размахивая телефоном, как флагом, и Тэхён с облегчением выдохнул, её энтузиазм заполнил всё пространство мгновенно, не оставляя ни щёлочки для подозрений. Он был благодарен сестре за её природную способность говорить за троих. Минджу зашла следом, устало улыбнулась, чмокнула сына в щёку, привычный жест, который Тэхён даже не почувствовал, потому что все нервные окончания были сосредоточены на том, чтобы выглядеть естественно.             — Как вы тут без нас? — спросила она, окидывая взглядом кухню, чисто, уютно, на столе остатки еды в контейнерах, в раковине  последняя тарелка.— Всё в порядке?             — В полном, — голос сына прозвучал ровно, может, даже слишком ровно, но он старался. — Мы только что поели, отдыхали. А вы как съездили?             Джунхо, проходя мимо кухни и услышав вопрос, кивнул на ходу, идя к лестнице:             — Нормально, устал немного. Пойду к себе, разберу почту, нужно к завтрашнему рабочему дню подготовиться.             Минджу ещё расспрашивала о чём-то, Тэхён отвечал механически, односложно, но она уже не слушала ответы, а она смотрела. Не специально, не пристально, а так, как смотрят матери: вроде бы рассеянно, но при этом замечая каждую мелочь. И пока Нари заливалась соловьём о свадьбе, пока она сама задавала дежурные вопросы, взгляд её то и дело возвращался к сыну, вернее, к тому, как он смотрит на Чонгука.             Тэхён стоял у сушилки, переставляя тарелки с места на место — совершенно бессмысленное занятие, но глаза его то и дело скользили в сторону парня у раковины. Слишком мягко, слишком долго. С тем особенным выражением, какое бывает только у людей, которые не могут насмотреться на того, кто им дорог. В этом взгляде не было ничего от старшего, контролирующего процесс. Было что-то собственническое, почти жадное, то, как смотрят на своё, что хочется спрятать от чужих глаз, уберечь, но при этом не могут перестать любоваться.             Минджу отвела взгляд, продолжая улыбаться и кивать Нари, которая требовала оценить очередную фотографию. Она заставила себя сосредоточиться на рассказе дочери, но краем сознания всё фиксировала: вот Тэхён снова посмотрел на Чонгука, вот Чонгук поймал этот взгляд и тут же уткнулся в полотенце, вот лёгкий румянец на щеках обоих, который никак не объяснить жарой или работой на кухне. «Наверное, показалось, — подумала она привычно, той частью сознания, которая отказывалась верить в очевидное. — Просто устала. Дорога была долгой, погода — переменчивой, а я вообще склонна всё драматизировать. Тем более после свадьбы, после всех этих эмоций... Наверное…». Она заставила себя улыбнуться и кивнуть Нари, но где-то глубоко внутри, в уголке сознания, уже поселился крошечный червячок сомнения, который теперь будет точить и точить, пока не доберётся до правды — или пока не убедится, что это просто игра воображения.