Научи меня любить тебя

            Разговор иссякал сам собой, выцветая на глазах, как старая фотография на солнце. Нари, исчерпав запас восторгов, наконец замолчала, уткнувшись в телефон, чтобы разослать фотографии подругам. Поговорив ещё немного о каких-то пустяках, кажется, о погоде на побережье или о том, как на свадьбе невеста потеряла туфельку, Минджу уже сделала движение к выходу из кухни, но на пороге обернулась. Её взгляд, цепкий и внимательный, остановился на подростке.             — Чонгук-а, — голос её был мягким, но в нём появилась едва уловимая нотка беспокойства. — Ты ведь завтра возвращаешься в школу? Ты готов?             Вопрос повис в воздухе, и Тэхён, стоявший у сушилки, физически ощутил, как изменилось напряжение в комнате. Мать спрашивала не о собранном рюкзаке или выглаженной форме. Она спрашивала о том, о чём боялись говорить вслух все эти месяцы: готов ли он внутренне, психологически, после похорон, после траура, после этих недель затворничества вернуться в обычную жизнь, где его никто не будет жалеть, или будут, но слишком навязчиво, и где нужно будет улыбаться, отвечать на уроках и делать вид, что всё в порядке.             Чонгук, который только что вытирал руки, замер. Тэхён видел, как дернулся кадык на его шее, когда он сглатывал, прогоняя ком, внезапно подкативший к горлу. Парень поднял глаза на женщину, и в этом взгляде на долю секунды мелькнула такая незащищенность, такая обнаженная боль, что у мужчины внутри всё сжалось узлом. Молодой человек расправил плечи, будто стряхивая невидимый груз, и коротко кивнул.             — Да, госпожа Минджу, — голос прозвучал ровно, но Тэхён, знавший теперь каждый его оттенок, уловил в нём едва заметную хрипотцу. — Я готов, спасибо.             В его голосе не было истерики, не было фальшивой бодрости, а лишь обречённая решимость, с которой идут на процедуру, зная, что будет больно, но понимая, что это необходимо. Он не смотрел на Тэхёна, но мужчина видел, как напряглись его плечи под тканью футболки, как побелели костяшки пальцев, сжимающих край полотенца. Ему захотелось сделать то, что было сейчас абсолютно невозможно: подойти, встать за спиной, положить руки на эти плечи, размять, снять тяжесть, передать часть своей силы. Хотелось взять за руку, чтобы стереть с его лица это выражение покорности, чтобы дать понять: я здесь, я чувствую твою боль, она и моя тоже. Но рядом была мать, которая только что внимательно смотрела на него самого, и Нари, которая всё ещё листала фотографии в телефоне. Нельзя было сделать ни одного лишнего движения, ни одного взгляда, который мог бы выдать их.             — Ну и хорошо, — женщина удовлетворённо кивнула, но в её глазах мелькнуло что-то похожее на сочувствие. — Ты молодец, если что-то понадобится, ты говори.             Тэхён почувствовал, как внутри закипает глухое раздражение на весь мир, на эти правила приличия, на необходимость прятаться. Он на секунду представил, как было бы просто, если бы они могли не скрываться, но реальность была жестока: один неверный шаг — и на парня обрушится такой шквал осуждения, что он может не выдержать. Особенно сейчас, когда ему предстоит первый день в школе после всего.             — Мама, — вмешался мужчина, и его голос прозвучал немного резче, чем он планировал. Пришлось срочно смягчать интонацию, добавить в неё привычную усталую заботливость. — Давайте вы позже всё обсудите, вы же с дороги, устали, отдохните до ужина.             Минджу кивнула, согласно, бросив последний, чуть задумчивый взгляд на них обоих. Нари улыбнулась Чонгуку на прощание, и кухня, наконец, опустела. Тэхён подождал, пока стихнут шаги на лестнице, и только потом позволил себе выдохнуть. Он обернулся к Чонгуку, тот стоял неподвижно, глядя в одну точку на стене, и шагнул к нему, но остановился в полуметре, не решаясь прикоснуться.             — Гук-и, — позвал он тихо. — Ты как?             Чонгук моргнул, возвращаясь в реальность, посмотрел на него и попытался улыбнуться. Улыбка вышла бледной, натянутой, немного вымученной. — Нормально, хён. Да правда, всё хорошо, я пойду к себе, ладно? Надо собраться.             Мужчина кивнул, слова застряли в горле колючим комом. Всё, что он хотел сказать, всё, чем хотел поделиться, разбивалось о стену, которую они вынуждены были возвести между собой и миром. Он просто подошёл ближе, на секунду сжал чужое плечо, немного крепче, чем позволяли приличия, вкладывая в это прикосновение всё, что не мог выразить словами. Чонгук вздрогнул, прикрыл глаза, будто впитывая это тепло, и через пару секунд уже выскользнул из кухни, оставляя Тэхёна одного, сжимать кулаки в бессильной злости на обстоятельства.             Подросток поднялся в свою комнату, плотно закрыл дверь, остановился посредине и закрыл глаза, позволяя себе, наконец, выдохнуть. Перед внутренним взором стояла мама. Её улыбка, когда она гладила его школьную форму, её руки, оставляющие ему завтраки и пишущие небольшие записочки с пожеланием хорошего дня, её голос, будивший его по утрам. Завтра он пойдёт в школу, где все будут знать, что его мамы больше нет. Где одноклассники будут бросать сочувственные взгляды, от которых хочется провалиться сквозь землю. Где учителя будут говорить с ним чуть более мягким тоном, подчёркивая его «особое» положение.             Он открыл глаза и заставил себя подойти к шкафу. Нужно было заняться делом, чтобы не думать, не тонуть в этом засасывающем болоте тоски. Новая школьная форма, которую купила госпожа Ким, висела на плечиках, всё ещё пахнущая магазином и свежестью. Ткань была приятной на ощупь, тёмно-синий пиджак с серебристыми пуговицами, светлая рубашка, брюки со стрелками. Чонгук подошёл, провёл рукой по рукаву пиджака. Странное ощущение — надевать форму, зная, что мама уже не увидит его в ней. Не поправит воротник, не скажет, как он вырос. Сжав ткань в кулаке, позволил себе ровно три секунды этой щемящей боли. Мама бы гордилась им. Он зажмурился, прогоняя наваждение, и тщательно, начал складывать всё в рюкзак: тетради, пенал с ручками, учебники, разные мелочи. Монотонные движения помогали занять себя. Казалось, что даже вещи здесь стали другими, будто они пропитались тем новым, что случилось сегодня, и это новое вступало в конфликт со старой болью.             Закончив со сборами, парень сел на кровать и достал телефон, находя номер Хосока. Напечатал короткое сообщение: «Хосок-а, привет. Я завтра приду на занятия. Всё норм. Увидимся». Отправил и замер, глядя на экран. Ответ пришёл очень быстро: «Чонгук-а! Ты серьёзно?! Круто! Я так рад! Жду! Все по тебе соскучились!». Он улыбнулся, но улыбка вышла грустной. Хосок был хорошим другом, единственным, кто писал ему все эти недели, хоть и не часто, не навязываясь, но поддерживая. Его личный генератор солнечного света, с ним будет легче.             Телефон выпал из рук на кровать, и Чонгук лёг на спину, уставившись в потолок. Мысли снова вернулись к Тэхёну, к его прикосновениям на кухне, к его губам, к его обещаниям. Там, в его руках, боль воспоминаний о маме отступала, затихала, становилась не такой острой. Но сейчас, в одиночестве, она снова навалилась, смешиваясь с новым, сладким и тревожным чувством к этому мужчине. Он любил Тэхёна, и эта любовь была как спасательный круг, но она же и пугала своей силой. А завтра снова школа, новая жизнь… без мамы, но с тайной, которая согревала изнутри.             Тэхён сидел за ноутбуком в своей комнате, уставившись на пустой экран с мигающим курсором. Рабочий план на неделю, пункты, задачи, дедлайны. Всё это казалось таким далёким, таким неважным, будто происходило с кем-то другим в параллельной вселенной. Его собственные мысли текли совсем в другом русле, закручиваясь в спирали вокруг одного центра — Чонгука. Он прокручивал в голове события этого дня, как дорогую киноплёнку, снова и снова. Вот Чонгук врывается к нему в комнату — не мальчик, а разъярённый зверёк, готовый защищать свою раненую душу. Вот он выплёскивает ему в лицо всю боль, которую Тэхён сам же и причинил своей трусостью. А вот этот момент, когда Чонгук сломался, не под натиском ярости, а под тяжестью собственных слёз, и он — взрослый мужчина, наконец-то перестал бояться и сделал то, что должен был сделать давно: шагнул к нему и поцеловал, потому что уже не мог иначе.             Ощущение губ Чонгука до сих пор жило на его собственных губах. Та смесь неопытности и отчаянной жадности, с которой парень отвечал, сохранялась в памяти отдельным, ни на что не похожим файлом. Его дрожь, его всхлипы, переходящие в стоны, его реакция — такая естественная, такая настоящая, когда тело сказало «да» раньше, чем сознание успело включить защитный механизм стыда. Тэхён потёр лицо ладонями, прогоняя наваждение, и улыбнулся своим мыслям: «Его зайчонок. Его малыш». Как же всё сложно и как же всё правильно, как же тревожно от того, сколько всего впереди. Он снова уставился в монитор, заставляя себя думать о работе.

****

            Сегодняшний ужин был не совсем обычным. По воскресеньям у Окджу был выходной, и обычно в субботу она готовила еду на два дня вперёд. Но на этой неделе из-за поездки, Окджу получила дополнительный выходной. Минджу не долго думая, решила заказать еду из ресторана. Она, конечно, умела готовить сама, ведь в её жизни были времена, когда прислуги не было вовсе, но за последние годы просто отвыкла, да и незачем тратить вечер на кухню, когда хотелось просто собраться всей семьёй за столом и нормально поужинать. Иногда, по настроению, она готовила по воскресеньям сама, скорее для удовольствия, чем по необходимости, но сегодня был не тот случай.             Коробки с едой, аккуратно упакованные в крафтовые пакеты, привезли за час до ужина, и Нари с восторгом раскладывала их по тарелкам, комментируя каждое блюдо так, будто видела его впервые в жизни. Сам ужин проходил привычно для выходного дня. Большой стол, полированная поверхность которого отражала мягкий свет от люстры. Нари, полная впечатлений, снова завела пластинку о свадьбе, описывая каждое платье подружек невесты, и тот самый закат у озера, который, по её словам, был «самым романтичным в истории человечества». Минджу время от времени вставляла короткие уточнения, с улыбкой поглядывая на дочь. Джунхо молча ел, изредка кивая, погружённый в свои рабочие мысли.             Тэхён сидел рядом с Чонгуком, близость, которую он ощущал каждым нервом, была мучительной и сладкой одновременно. Со стороны они, наверное, выглядели обычно, как и раньше, приятели или, возможно, друзья. Мужчина машинально положил ему на тарелку кусок мяса, как делал это всегда, заботливо, по-братски, Чонгук тихо поблагодарил, не поднимая глаз. Но под столом, скрытые от всех их колени соприкасались. Тэхён чувствовал тепло его ноги даже сквозь ткань штанов, и это простое касание отзывалось во всём теле теплом.             Он смотрел на парня, украдкой, стараясь, чтобы взгляд не задерживался слишком долго. Чонгук держался хорошо, он ровно сидел, аккуратно ел, отвечал, когда к нему обращались. Но Тэхён, научившийся читать малейшие изменения в его лице, видел, что тот нервничает, как пальцы сильнее сжимают палочки для еды, как он кусает губу изнутри, когда Нари заливисто смеется над какой-то своей шуткой. Мужчина понимал это состояние лучше, чем кто-либо, ведь ему самому было не легче. Внутри него самого полыхало пламя, которое приходилось тщательно скрывать под маской обыденности. Он чувствовал каждое движение Чонгука, каждый его вздох. Ему хотелось придвинуться ближе, хотелось наклониться и прошептать что-то ободряющее, только для него. Но вместо этого он спокойно разрезал мясо на своей тарелке и спрашивал у сестры, понравился ли ей торт. Минджу, накладывая салат мужу, заговорила о делах:             — Дорогой, завтра утром придут кандидатки на место домработницы. Агентство прислало анкеты, и я выбрала троих, нужно будет провести собеседование.             — Хорошо, дорогая, решай сама, — рассеянно ответил глава семейства.             — Два месяца уже прошло, как… Союн… нет с нами, — добавила женщина, и в её голосе мелькнула печаль. — Окджу, конечно, молодец, старается, но ей одной тяжело, приходящий клининг — это не очень удобно, надеюсь, кто-то из этих девушек подойдет.             Имя матери, произнесенное вслух, резануло слух. Тэхён краем глаза увидел, как Чонгук вздрогнул, его спина стала ещё прямее, плечи напряглись, а рука с палочками замерла на полпути ко рту. Воздух вокруг парня будто наполнился невидимой, давящей тоской. Он сжался внутри, словно пытаясь спрятаться от этих слов, от этого напоминания о том, что место его мамы теперь вакантно, что её можно заменить. Что мир продолжает жить, не замечая, что в нём больше нет Союн. Он смотрел в свою тарелку, и Тэхён понял, что ещё немного — и парень сломается. Что эта видимость спокойствия рухнет, как карточный домик, прямо здесь, за этим столом, под сочувствующими взглядами.             Он не думал, что делает, его рука скользнула под стол и накрыла чужую ладонь, лежащую на колене, всего на несколько секунд. Крепкое, теплое, ободряющее пожатие. Пальцы сжались, передавая через кожу всё то, что нельзя было сказать вслух: «Я помню, знаю. Я здесь, ты не один». Тэхён сжал ещё чуть сильнее, передавая ему часть своей силы, а потом отпустил. Движение было настолько быстрым и незаметным, что никто за столом не мог его увидеть. Чонгуку понадобилась вся его выдержка, чтобы не вздрогнуть, не выдать себя. Это прикосновение, такое мимолетное и такое нужное, отрезвило, привело в чувство, выдернуло из того чёрного омута, в который он начинал проваливаться. Тепло от пальцев любимого разлилось по руке, поднялось к груди, согрело изнутри. Он не один, Тэхён видит его боль и пытается помочь, даже когда не может говорить, даже когда не может обнять. Молодой человек глубоко, незаметно вздохнул, и напряжение чуть отпустило плечи.             После ужина все переместились в гостиную. Нари, не переставая щебетать, подхватила Чонгука под руку и буквально утянула за собой, усадив рядом с собой на диван. Тэхён, вошедший следом, на долю секунды задержал взгляд на том, как ладонь сестры сжимает предплечье парня, и внутри кольнуло острой, иррациональной ревностью. Он тут же одёрнул себя, мысленно рассмеявшись над этой абсурдной вспышкой собственничества, и опустился в кресло рядом. Мужчина надеялся, что мать, уставшая с дороги, поднимется к себе сразу, но Минджу, вопреки ожиданиям, опустилась в соседнее кресло у торшера, взяла в руки какой-то журнал, создавая видимость, что ей есть дело до глянцевых страниц.             — Смотри, смотри! — защебетала Нари, пододвигаясь к Чонгуку вплотную и тыча телефоном в лицо. — Это мы на рассвете, представляешь? Я специально встала в пять утра, чтобы это снять! А это вид с нашего номера! А это я с букетом, который поймала!             Она листала фотографии, не давая возможности всмотреться в каждую, и парень послушно кивал, изредка выдавая дежурные «красиво» и «здорово». Он чувствовал её локоть, прижимающийся к его руке, чувствовал запах её духов, слишком навязчивых после целого дня, и внутри росло раздражение, которое он не имел права проявлять.             — В следующий раз, Чонгук-а, ты обязательно должен поехать с нами! — воскликнула девушка, встряхивая волосами. — Там такое море, такие закаты! Так красиво… Правда, мам? Он просто обязан поехать со мной, ну то есть с нами!             Минджу согласно кивнула, бросив на молодого человека тёплый взгляд.             — Конечно, думаю, ему не помешает отдохнуть.             Она говорила это с искренней теплотой, и Чонгук, вдруг понял, что ему действительно хочется когда-нибудь увидеть это море, только рядом с другим человеком. Виноватая улыбка коснулась губ. Тэхён сидел в кресле сбоку, через журнальный столик. Он рассеянно смотрел на экран, где шёл какой-то современный блокбастер, но не следил за сюжетом, не видел ни одного кадра, все его существо было настроено на одну частоту — на частоту Чонгука. Он будто бы чувствовал тепло его тела, хотя их разделяли метры пространства, он слушал его дыхание сквозь щебетание сестры, почти кожей ощущал каждое его движение.             Было невыносимо просто сидеть и смотреть, как другой человек, пусть даже Нари, прикасается к нему, говорит с ним, занимает его внимание. Тэхён поймал себя на совершенно иррациональной ревности к собственной сестре и тут же устыдился этого чувства, но ничего не мог с собой поделать. Ему хотелось пересесть на диван, отодвинуть её, самому прижаться к Чонгуку, ощутить его тепло в полной мере, взять за руку и увести отсюда, в их собственный мир, где нет никого, только они двое.             Мужчина украдкой следил за матерью. Минджу сидела вполоборота, делая вид, что поглощена журналом, но Тэхён готов был поклясться, что её взгляд, оторвавшись от глянца, слишком часто и слишком долго задерживается на нём и на Чонгуке. Или ему только казалось? Паранойя, разъедающая рассудок? Он не мог быть уверен, но от одного этого подозрения по спине пробегал холодок.             Он заставлял себя смотреть на экран, делать вид, что ему интересно. Но каждая клетка тела вибрировала от напряжения. Этот вечер, такая обычная семейная рутина, превратился в пытку. Быть рядом и не иметь права прикоснуться. Смотреть на него и отводить взгляд, когда кажется, что кто-то смотрит на тебя. Слушать его голос, обращенный к другой, и делать равнодушное лицо. И теперь это их реальность. Чонгук изредка поднимал глаза от телефона подруги и встречался взглядом с Тэхёном. Эти короткие, украденные мгновения длились не дольше секунды, но в них умещалось всё: и тоска по близости, и обещание. Они были как глотки воздуха для утопающих, необходимые для выживания. Когда, наконец, фильм закончился, и поползли титры, Тэхён встал с кресла с почти неприличной поспешностью.             — Спокойной ночи, — бросил он общее, ни к кому конкретно не обращаясь. — Мне завтра рано вставать.             Он подошёл к Чонгуку, который уже поднялся с дивана, провожая его взглядом. В глазах парня мелькнула паника: «Ты уходишь? Мы не увидимся?». Тэхён понял это без слов, он наклонился чуть ближе, чем позволяли приличия, но в этом жесте не было ничего компрометирующего, просто старший друг, желающий спокойной ночи.             — Поговори ещё немного с Нари, — сказал он тихо. — Она скучала.             Это был код, повод чтобы не уходить вместе, Чонгук моргнул, понимая. Тэхён развернулся и вышел из гостиной, чувствуя спиной взгляд матери, который, казалось, просверливал дыру между лопатками. Молодой человек пробыл в гостиной еще минут пятнадцать. Девушка, довольная, что у неё появился слушатель, тараторила без умолку, перескакивая с темы на тему. Он кивал, поддакивал, улыбался, но мысли его были далеко, наверху, в его комнате. Он надеялся, что Тэхён ждет его. Наконец Минджу, зевнув, поднялась с кресла и объявила, что идет спать, увлекая за собой дочь, которой тоже полагалось быть в своей комнате, а не болтать до полуночи.             Чонгук поднялся на второй этаж, стараясь ступать бесшумно. Сердце колотилось часто и сильно в предвкушении встречи, он открыл дверь своей комнаты и остановился на пороге. Тэхён сидел в кресле, которое так и стояло у кровати с тех времён, когда он проводил тут ночи. Мужчина ждал его, поднимаясь навстречу с улыбкой. Свет от настольной лампы падал сбоку, высвечивая резкие скулы, глубокие тени под глазами и блеск в зрачках, которые, казалось, вспыхнули, едва парень переступил порог.             Чонгук закрыл дверь, он не помнил, как пересёк комнату. Просто вдруг оказался в кольце рук мужчины, вжатый лицом в его грудь, вдыхая его запах — такой родной, такой необходимый, словно воздух, которого не хватало все эти часы. Тэхён подхватил его, прижимая очень крепко. Парень обнял его руками за шею, зарываясь пальцами в волосы на затылке, и они набросились друг на друга без слов и приветствий, с жадностью людей, не видевшихся вечность, хотя расстались всего полчаса назад. Поцелуи были лихорадочными, сбивчивыми, полными отчаяния, тихих стонов и голода. Тэхён целовал его лицо, губы, шею, возвращаясь снова к губам, будто пытаясь наверстать все те минуты украденные у них за вечер. Чонгук отвечал с той же жадностью, вжимаясь в него всем телом, чувствуя, как под тонкой тканью его футболки перекатываются мышцы, как бешено колотится сердце мужчины.             — Я не думал, что это будет так трудно, — выдохнул мужчина в перерыве между поцелуями, прижимаясь лбом к его лбу, тяжело дыша. — Быть так близко и не иметь права даже посмотреть на тебя нормально… Мой малыш, как же ты мне нужен. Всё время рядом, каждую секунду… я не знал, что так бывает.             — Я думал, такое только в кино показывают, а теперь… знаю, — Чонгук провёл ладонью по его щеке. — Мне казалось, я с ума сойду, когда Нари села рядом… Там ведь… всегда ты сидишь…             — Нам будет непросто, зайчонок, труднее, чем мне казалось, но мы справимся, правда же? — Тэхён поцеловал его в висок, в закрытый глаз, в кончик носа. — Что-нибудь придумаем, надо потерпеть…             Парень кивнул, прижимаясь к его губам снова. Поцелуй становился глубже, тягучее, в нём уже не было той панической спешки, только бесконечная нежность и желание насытиться друг другом, пока текут эти украденные минуты.             — Хён, а если кто-то придёт? — прошептал Чонгук, отрываясь, чтобы перевести дыхание, и в его глазах мелькнула тень беспокойства.             — Нет, не бойся, никто не придёт, — мужчина покачал головой, продолжая гладить его по спине. — Все устали с дороги, отдыхают, мама точно, отец весь погружён в рабочие мысли. Нари пока всем подружкам фотки не разошлёт и во все сети не выложит, не успокоится, им не до нас, малыш.             Эти слова, сказанные с такой уверенностью, словно сняли последний тормоз. Чонгук выдохнул, расслабляясь в его руках, и позволил себе то, чего так отчаянно хотел весь этот бесконечный вечер: просто быть рядом, чувствовать, касаться. Они снова целовались, хоть не так лихорадочно, но с той страстью, когда хочется раствориться друг в друге без остатка. Руки парня, осмелев, скользнули под чужую футболку хоть и совсем недалеко, просто чтобы почувствовать тепло. Он гладил его спину, куда мог достать, твердые мышцы, перекатывающиеся под кожей, и от каждого прикосновения внутри разбегались табуны мурашек.             Тэхён замер на мгновение, когда теплые пальцы коснулись его поясницы, и выдохнул сквозь сжатые зубы. Чонгук почувствовал, как напряглись мышцы живота, к которому он прижимался своим, и осмелел еще больше. Он медленно, будто ожидая отказа, провёл ладонями по груди, ощущая твёрдые контуры грудных мышц, и ниже по животу, где каждая клеточка пресса была напряжена, как струна. Ощущение крепкого тела под пальцами пьянило сильнее любого вина, и он двинулся чуть ниже, коснувшись живота у кромки штанов. Это восхитительное тело принадлежало теперь ему, его мужчине.             — Гук-и… — выдохнул Тэхён, перехватывая его запястья и останавливая. Голос его был хриплым, низким, вибрирующим от едва сдерживаемого желания. — Не надо, малыш… пока не надо…             Чонгук поднял на него глаза, затуманенные желанием, и в них мелькнула обида, через секунду сменившаяся пониманием, едва он встретился со взглядом Тэхёна. В этих почерневших глазах горело пламя, готовое спалить дотла всё, к чему прикоснется, обнаженная стихия, которую мужчина удерживал голыми руками, обжигая ладони. Он смотрел так, словно видел не просто человека, а пожар, в котором сам же хотел сгореть, но вместо этого стоял по горло в холодной воде. В этом взгляде была только отчаянная просьба: «Не подходи ближе к краю, я уже не понимаю, где заканчиваюсь я и начинаешься ты, и если ты коснешься снова…».             — Я знаю, что ты… хочешь, — Тэхён прижался губами к его виску. — Я тоже хочу, но пока не время, пойми, мы не будем торопиться, хорошо?             Чонгук шумно выдохнул ему в шею, обнимая за талию и прижимаясь всем телом. Он чувствовал сквозь ткань штанов, как сильно Тэхён хочет его, и тело отзывалось на каждое движение, на каждое слово, на каждое прикосновение, хотелось большего. Юношу трясло от противоречий: когда Тэхён целовал его, внутри всё горело огнём, руки сами тянулись дальше, требуя чего-то неизведанного, того что он видел в откровенных видео, но стоило страсти чуть отпустить, как ледяной волной обдавал страх — он же ничего не умеет, неловкий подросток рядом с взрослым мужчиной, который наверняка знает, как всё должно быть, и Чонгук до смерти боялся облажаться, сделать больно или выглядеть смешно в своей неумелости. Когда Тэхён мягко остановил его, перехватив запястья, облегчение накрыло с головой — старший всё понял без слов, прочитал его панику и не дал им сорваться, и за это он был благодарен ему.             Они стояли так, обнявшись, посреди комнаты, и тишина обволакивала их коконом, в котором не было места ни для кого другого. Мужчина гладил его по спине, по пояснице, по плечам, и каждое прикосновение было пропитано такой бережной нежностью, что у парня внутри было очень тепло от переполнявшего счастья.             — Мне пора, — выдохнул Тэхён, когда стрелка часов перевалила немного за полночь. — Завтра нелёгкий день, тебе в школу.             — Угу, — Чонгук вздохнул, но не разомкнул объятий, ещё всего минутку, ещё миг.             Тэхён мягко отстранился, заглядывая ему в глаза. Взял его лицо в ладони, большими пальцами погладил скулы, провёл по раскрасневшимся от поцелуев губам.             — Спокойной ночи, мой зайчонок, — прошептал он. — Завтра утром увидимся.             Поцелуй на прощание был лёгким, но полным обещаний. Мужчина оторвался первым, ещё раз коснулся губами его лба и вышел за дверь, бесшумно прикрыв её за собой. Чонгук остался один, и комната, только что наполненная его присутствием, вдруг показалась огромной и пустой. Парень расправил сбившееся ещё днём покрывало, стянул шорты и нырнул в прохладу постели в одной футболке и боксерах. Тело хранило память о чужих руках, там, где Тэхён гладил его по спине, кожа будто светилась изнутри. Закрыв глаза, Чонгук принялся перебирать прожитый день, как чётки. Сегодня утром он проснулся обычным мальчишкой с тайной влюблённостью в груди, а ложится — человеком, у которого есть мужчина, свой, любимый.             Мысли текли сладкой патокой, и Чонгук позволял им течь, не пытаясь поймать. Он чувствовал, как где-то на периферии сознания вьются привычные мухи сомнений: «а вдруг это сон», «а вдруг завтра всё изменится», «а вдруг ты сделал что-то не так». Обычно по ночам они жалили больнее всего, заставляя прокручивать каждый взгляд, каждое слово в поисках подвоха. Но сегодня подросток просто закрыл глаза, вдыхая запах чужого парфюма, оставшийся в комнате, и улыбнулся. Сегодня был прекрасный день, нет, даже не так. Сегодня началась его настоящая жизнь, о которой он боялся даже мечтать вслух.             Тэхён зашёл в свою комнату и остановился у кровати, переводя дух. Тело гудело от напряжения, от нерастраченного желания, от той сладкой муки, которой были последние полчаса. В паху пульсировала тяжесть, требуя выхода, и он знал, что просто лечь и уснуть не получится. Пройдя в ванную, мужчина включил воду и, пока она нагревалась, посмотрел на себя в большое зеркало над раковиной. Из отражения на него смотрел тот, кого он не видел… никогда? Или очень давно, с взъерошенными волосами, блестящими глазами и нездоровым румянцем. Он смотрел на себя и с удивлением, смешанным с удовольствием, понимал, что чувствует то, чего не чувствовал уже много лет. Этот мальчишка, разбудил в нём такой голод, такую жажду жизни, такое острое, почти болезненное желание, что Тэхён невольно усмехнулся своему отражению. «Ну, здравствуй, — мысленно сказал он себе. — Давно не виделись». Ему казалось, что он заново родился, всё, что было «до» теперь казалось блёклым, серым, ненастоящим, а Чонгук был ярким, сочным цветом, вышибающим дух.             Он встал под прохладные струи, надеясь, что вода остудит пыл, но мысли снова возвращались к нему. К его жадным рукам, гладящим грудь и живот, к губам, ищущим поцелуя, к его глазам, затуманенным желанием и доверием. Член дёрнулся, наливаясь кровью, и Тэхён со стоном откинул голову назад, подставляя лицо воде. Он понимал с досадой и горькой усмешкой, что сбрасывать напряжение в душе теперь придётся чаще, чем когда-либо в жизни. Потому что рядом с Чонгуком он терял контроль, его тело реагировало на парня мгновенно и безоговорочно, но он не имел права пока позволить себе большего. Пальцы сжались вокруг члена, и Тэхён закрыл глаза, позволяя образам парня заполнить сознание. Он кончил быстро, хрипло выдохнув, вжимаясь лбом в прохладный кафель стены. Вода смывала следы, но не могла смыть то, что творилось внутри. Это начало было прекрасным и мучительным одновременно.

****

            С этого понедельника, с этого хмурого сентябрьского утра, когда за окнами стыл серый, выцветший свет, а воздух пах дождём и увядающими листьями, началось их новое сосуществование. Новая жизнь, где всё осталось по-прежнему снаружи и перевернулось внутри. Утро началось с запаха кофе, тянущегося из кухни, и звука шагов в коридоре. Тэхён спустился первым, специально, чтобы иметь пару минут на то, чтобы унять бешеный стук сердца перед встречей. Окджу уже хлопотала у плиты, а он стоял у окна в кухне, делая вид, что смотрит на улицу, а сам прислушивался к каждому шороху на лестнице. Когда шаги Чонгука раздались совсем близко, он заставил себя обернуться не сразу, выдержал паузу, чтобы взгляд не был слишком жаждущим.             Парень вошёл в кухню и остановился на пороге, увидев его. Форма сидела на нём идеально: пиджак, светлая рубашка, аккуратный узел галстука. Волосы, ещё влажные после душа, темнели у висков. Мужчина смотрел на него и чувствовал, как внутри всё сжимается от гордости и нежности. Его мальчик, такой взрослый, такой красивый идёт в школу, после всего.             — Доброе утро, Тэхён-ши, — голос Чонгука прозвучал ровно, формально, как положено, но щёки предательски порозовели, а глаза, встретившись с чужими всего на секунду, тут же метнулись в сторону, лишь бы не выдать того, что горело внутри.             — Доброе утро, Чонгук-и, — ответил Тэхён так же ровно, кивнул и отвернулся к плите, спросил у Окджу, готов ли кофе. Та подала ему чашку, и он сделал глоток, пряча улыбку, которая так и норовила расползтись по губам, пряча этот сумасшедший, собственнический блеск в глазах.             Они сели завтракать друг напротив друга, как всегда. Окджу поставила перед подростком тарелку с жареными яйцами с рисом и овощами. Чонгук тихо поблагодарил, не поднимая глаз, и взял палочки. Тэхён смотрел на его макушку, на то, как розовеют кончики ушей, и чувствовал, как внутри всё плавится от этой смеси любви, нежности и острого желания прикоснуться. Взять его за руку, погладить по щеке, наклониться и поцеловать в этот пылающий висок, но нельзя. Из коридора уже доносились бодрые шаги Нари, спускающейся по лестнице. Мир напоминал о себе, врываясь в их хрупкое, новое пространство.             Возвращение в школу оказалось не таким страшным, как Чонгук рисовал в своём воображении эти два месяца. Оно было просто… странным, немного сюрреалистичным, как сон, в котором всё знакомое выглядит иначе. Выходить из машины Нари было странно. Раньше он всегда только уезжал с ней после занятий, а теперь он приехал в этой большой, блестящей машине, из которой вышел вслед за дочерью хозяев дома, где живёт. Он поймал несколько взглядов одноклассников, стоящих у входа, и почувствовал, как щёки заливает краска. Кто-то шепнул что-то соседу, кто-то просто смотрел. Чонгук опустил голову и быстро зашагал к входу, делая вид, что не замечает.             Школа встретила гулом голосов, мельканием знакомых лиц и остаточным запахом краски, которой на каникулах покрасили перила. В коридоре было шумно и тесно, старшеклассники небольшими группками обсуждали прошедшее лето, учителя с озабоченными лицами спешили по своим делам. Молодой человек лавировал в этом потоке, чувствуя себя чужим, потерянным. Хосок — его единственная опора в этом мире до того, как появился Тэхён, нашёлся внезапно, как солнечный зайчик в пасмурный день. Его улыбка была такой широкой, такой настоящей, что Чонгук невольно улыбнулся в ответ, ещё не понимая, что происходит. А Хосок уже сгрёб его в объятия — крепкие, тёплые, пахнущие дорогим парфюмом и той особенной энергией, которая всегда действовала как наркотик.             — Чонгук-а!             Парень впервые за это утро засмеялся по-настоящему, вырываясь из объятий, но не до конца, позволяя себя тискать.             — Эй, задушишь же, — просипел он, но в голосе было столько тепла, что слова прозвучали как признание в братской любви.             Хосок отпустил его, но руки не убрал, сжимая плечи, вглядывался в лицо, сканировал взглядом, выискивая признаки грусти.             — Ты как? Слушай, неплохо выглядишь в новых шмотках, — друг отстранился, оглядывая его с ног до головы. — Я так рад тебя видеть! Правда! Ты как сам вообще? Нормально?             — Нормально, Хосок-а, — Чонгук улыбнулся, и улыбка вышла почти настоящей. — Всё уже в порядке, правда.             Парень всматривался в него ещё мгновение, сканирующим взглядом лучшего друга, который умеет видеть больше, чем другие. Потом, видимо, удовлетворившись увиденным, кивнул и широко улыбнулся.             — Схуднул только малость, — констатировал он. — Но это мы быстро исправим! Ты знаешь, что в столовой новое меню? Говорят, повара сменили, так что будем тебя откармливать. А ещё знаешь, можно и пивка как-нибудь, тоже питательное, говорят…             Он подхватил Чонгука под руку и повёл по коридору, тараторя без остановки. Рассказывал о своей поездке в Европу — о Париже, о том, как поднимался на Эйфелеву башню и как там было ветрено, о Риме, где они ели самую вкусную в мире пасту, о Берлине, который показался ему слишком странным. Чонгук слушал вполуха, кивал, улыбался в нужных местах, но мысли его то и дело уносились далеко. Они возвращались к Тэхёну, к его рукам, обнимающим так крепко, его губам, шепчущим ласковые слова. К его глазам, в которых он видел отражение своего собственного счастья. Хосок говорил о чём-то, смеялся, а Чонгук вдруг поймал себя на острой, щемящей грусти. Ему хотелось рассказать, поделиться этим огромным, распирающим грудь чувством с единственным другом, которому он доверял. Хотелось сказать: «Знаешь, Хосок-а, я люблю, по-настоящему и я счастлив». Но он не мог, он помнил: нельзя никому, даже ему.             — Ты чего застыл? — Хосок вдруг остановился, заглядывая в чужое лицо. — Устал?             — Немного, — Чонгук кивнул, благодарный за эту подсказку. — Не привык ещё, столько народу…             — Понимаю, — парень сочувственно сжал его плечо. — Ты держись, если что, я тут, помогу, чем надо.             Чонгук улыбнулся ему, благодарно, искренне. Хосок был хорошим другом. И от этого было ещё больнее, что он не может быть с ним до конца откровенен. Одноклассники отнеслись к Чонгуку с особенной, неловкой бережностью, с какой относятся к вещи, которая может разбиться. Никто не пялился открыто, не задавал вопросов, не сыпал соболезнованиями, от которых хочется провалиться сквозь землю. Просто кто-то кивнул при встрече, кто-то хлопнул по плечу, кто-то сказал «рад, что ты вернулся» и быстро прошёл мимо. Эта снисходительность, эта боязнь сделать больно нечаянным словом, была почти осязаемой. Чонгук был благодарен за неё, но одновременно чувствовал себя экспонатом в музее, на которого смотрят, но не трогают.             Обеденный перерыв тянулся бесконечно. Чонгук сидел в столовой с подносом, на котором лежала пока нетронутая еда, и смотрел в одну точку. Рядом Хосок увлеченно разговаривал с кем-то по телефону, и он, пользуясь моментом, незаметно тоже достал телефон, положив его на колени под столом, чтобы никто не увидел. Гаджет светился уведомлением о пришедшем недавно сообщении, и Чонгук, не ожидая ничего особенного и не придавая значения, лениво разблокировал его и глянул на экран, тут мир вокруг перестал существовать.             Сообщение от Тэхёна.             Он открыл его дрожащими пальцами, боясь, что это просто глюк, что показалось, но нет, оно было там, короткий текст, от которого внутри взорвался миллион разноцветных фейерверков: «Как твой первый день? Я очень скучаю, зайчонок, жду с нетерпением вечера, когда увижу тебя и смогу обнять». И в конце — маленький смайлик с медвежонком, улыбающийся, с круглыми ушами.             Каждая буква пульсировала теплом, каждая фраза ложилась на сердце мягкой, согревающей ладонью. «Зайчонок», он вроде бы уже должен привыкнуть к этому слову, ведь Тэхён называл его так часто. Но каждый раз, когда парень видел или слышал его, внутри включался какой-то особый механизм, вырабатывающий эндорфины в промышленных масштабах. Чонгук уставился на смайлик медвежонка и подумал, что мужчине этот образ подходит идеально. Тэхён, его Тэхён, такой большой, сильный, надежный. Немного неуклюжий в проявлении чувств, и такой добрый, заботливый, нежный. Настоящий мишка, теперь его мишка. Он мысленно произнёс это слово, пробуя на вкус: «мой мишка». Оно было таким тёплым, таким правильным, таким своим, что хотелось повторять его снова и снова. Но написать — нет, пока не хватало смелости, может быть однажды, а пока это останется его тайной, тем, что он будет шептать про себя, засыпая.             Чонгук часто заморгал, прогоняя смущение, сжал телефон в ладони, пряча его под столом, чтобы Хосок не заметил его состояния.             — Гуки? Ты чего? — Хосок наклонил голову, вглядываясь в его лицо. — Ты как будто… что случилось?             — Да нет, — Чонгук мотнул головой, пытаясь придать лицу нормальное выражение. — Всё хорошо, просто… задумался.             И в этот момент к их столу подошла Нари. Она плюхнулась на свободный стул рядом, с коробочкой сока в руках, бесцеремонно отодвинув поднос Хосока.             — Чонгук-а, привет! Как твой день? Не скучаешь без меня? — заговорила она, не дожидаясь ответа. — А я уже всё распланировала на эту неделю, ты мне обязательно должен помочь с докладом по истории к четвергу, а ещё нам нужно…             Чонгук кивал, улыбался, отвечал односложно, но краем глаза следил за телефоном, зажатым в руке и, казалось, прожигал дыру в пластике. Девушка тараторила без умолку, а он только и думал о сообщении от любимого, на которое нужно ответить. Каждая минута, проведенная с Нари, казалась вечностью: «Уходи, уходи скорее, мне нужно написать ему, я не могу больше ждать», думал он, в нетерпении, когда она уйдет. Наконец, подруга, допив свой сок, вскочила, помахала ему на прощание и упорхнула к своим подружкам. Чонгук поспешно доел, что смог и почти бегом направился в туалет. Самый дальний, на третьем этаже, где редко кто бывает.             Хосок проводил его недоумённым взглядом, хотел окликнуть, но тот уже скрылся за дверью столовой, даже не обернувшись. «Странно, — подумал парень, откидываясь на спинку стула. — Только что сидел, слушал, а потом подскочил, словно его ужалили». Он пожал плечами, решив не придавать значения, мало ли, живот прихватило или ещё что, и вернулся к своему обеду, но осадок лёгкого беспокойства остался.             Чонгук заперся в кабинке туалета, сел на крышку унитаза, дрожащими руками достал телефон и открыл сообщение снова. Перечитал его раз, другой, третий, впитывая каждое слово, каждую букву. «Я очень скучаю, зайчонок». Он скучает. Он тоже скучает, так сильно, что это почти физическая боль. Пальцы тыкали не туда, стирали, писали заново: «У меня всё хорошо, хён…» Потом стёр «хён», вчера Тэхён сам разрешил называть его по имени, просто «Тэ». Это было трудно, и так интимно, так по-особенному, что у Чонгука каждый раз перехватывало дыхание, когда он думал об этом, и он написал снова:             «У меня всё хорошо, Тэ. Я тоже очень скучаю, буду ждать тебя вечером. Приезжай побыстрее». И в конце, покопавшись в смайликах, нашёл зайчика с круглыми щеками и счастливой, широкой улыбкой, от которой, кажется, весь мир должен становиться светлее и отправил.             В это время Тэхён сидел в конференц-зале своего офиса. Перед ним лежали разложенные документы, на экране ноутбука мелькали слайды презентации, а сотрудники, собравшиеся вокруг длинного стола, по очереди докладывали о планах на неделю. Кто-то говорил о новых контрактах, кто-то о проблемах с поставщиками, кто-то о корректировке смет на новые проекты. Мужчина слушал вполуха, делал пометки в блокноте, но мысли его были далеко — там, в школе, где его мальчик сейчас сидит на уроке, смотрит в окно или, может быть, грустит. Телефон, лежащий на столе рядом с ноутбуком, беззвучно вибрировал. Тэхён скосил глаза, в уведомлении высветилось имя: «Чонгук». Всё вокруг стало не важно, он поднял руку, останавливая докладчика на полуслове.             — Минуту, — сказал ровно, насколько позволял голос, который, кажется, предательски дрогнул. — Очень важное сообщение.             Сотрудники переглянулись, начальник никогда не прерывал совещания ради сообщений, никогда. Даже когда звонила жена, он сбрасывал вызов или коротко отвечал «перезвоню», а тут какая-то эсэмэска заставила его остановить всё. Тэхён открыл сообщение:             «У меня всё хорошо, Тэ. Я тоже очень скучаю, буду ждать тебя вечером. Приезжай побыстрее». И зайчик, с розовыми ушками, с круглыми щеками, счастливый до невозможности.             Мужчина смотрел на экран, и губы его сами собой расплывались в улыбке. Глупой, широкой, мальчишеской улыбке, которая делала его лицо почти неузнаваемым. В ней было столько нежности, столько облегчения, столько этого нового, непривычного счастья, что он на несколько секунд просто выпал из реальности. Перечитывал сообщение снова и снова. Он назвал его Тэ, сам, значит принял, значит хочет так, значит, это становится их личным, их настоящим. «Приезжай побыстрее». Он ждет, его зайчонок ждет его.             — Господин Ким? — осторожный голос менеджера вернул его в реальность. — Всё в порядке?             Тэхён поднял глаза, пять пар глаз смотрели на него с недоумением, смешанным с любопытством. Начальник, который всегда был серьёзен и строг, а последние месяцы ходил мрачнее тучи, застегнутый на все пуговицы своей скорби и озабоченности, сейчас сиял, как начищенный самовар. Это было настолько необычно, что сотрудники, кажется, даже дышать перестали, пытаясь осмыслить увиденное. Мужчина моргнул, прогоняя наваждение, и улыбка медленно сползла с его лица, сменяясь привычным деловым выражением, но в глазах всё еще плясали чёртики.             — Да, всё отлично, — ответил он, и голос его прозвучал подозрительно мягко. — Продолжайте, господин Чхве, я слушаю.             Менеджер закивал и продолжил доклад, то и дело поглядывая на шефа с опаской, а Тэхён уже не слушал. Он смотрел на экран телефона и думал о том, как же сильно эти пятеро, сидящие сейчас перед ним, удивились бы, узнав, кто именно заставляет их строгого начальника улыбаться, как влюбленный подросток, всего лишь семнадцатилетний мальчишка, школьник, но самое дорогое и важное для него в этом мире. Ох, они бы сильно удивились!             Время до вечера для Чонгука превратилось в тягучую субстанцию, которая никак не хотела заканчиваться. Каждый урок длился вечность, каждая минута между ними — бесконечность. Он смотрел на часы на стене класса, на стрелки, которые, казалось, застыли на циферблате, и считал секунды до того момента, когда они с Нари сядут в машину и поедут домой, где вечером появится он.             Они вернулись из школы в обычное время. Чонгук зашёл в прихожую и оставив рюкзак на полке, направился на кухню, где всегда пахло чем-то вкусным, и где можно было перехватить что-нибудь до ужина. Нари, бросив «я в своей комнате, у меня срочный разговор», упорхнула наверх. Окджу, хлопотавшая у плиты, видев Чонгука, расплылась в улыбке.             — А вот и наш кролик! — воскликнула она, вытирая руки о фартук. — Садись, садись, я тут супчик сварила, перекусишь. Как первый день? Небось, устал?             Парень улыбнулся ей в ответ — Окджу была единственной в этом доме, кроме Тэхёна, с кем ему было по-настоящему легко. Она не задавала лишних вопросов, не лезла в душу, но всегда была рядом с тарелкой горячего супа или ароматными лепёшками и поддержкой. Он сел за стол, принимаясь за еду, и женщина, закончив с кастрюлями, присела напротив, опершись локтями о столешницу, готовая к разговору.             — Ой, знаешь какая новость? — спросила она с таинственным видом. — Хозяйка сегодня новую работницу наняла. Три девушки приходили, они там поговорили немного и одну взяли, мне полегче, хоть будет теперь. Наконец-то! Уже и заходили ко мне познакомиться, зовут Пак Юна, приятная девушка, вежливая, молоденькая правда, двадцать шесть всего, но думаю, это ведь ничего, главное чтобы старательная была и аккуратная, так ведь?             Чонгук поднял глаза от тарелки и кивнул, давая понять, что слушает.             — Ох, Чонгук-и, — Окджу понизила голос, хотя на кухне никого не было. — Такая девушка, скажу я тебе! Красивая, просто загляденье! И чего в прислуги пошла, ей бы в модели, вот честно, красавица. Глаза большие, чёрные, волосы длинные, до пояса, наверное. Фигура — во! — она показала большой палец. — Хозяйка, говорят, из хорошего агентства взяла, с рекомендациями, завтра уже выходит.             Повар говорила ещё что-то, а Чонгук слушал и чувствовал, как внутри, зарождается странное, неприятное чувство. Оно было незнакомым, колючим, царапало изнутри, мешая глотать суп. Красивая. Молодая. Двадцать шесть. Он представил ее: большие глаза, длинные волосы, тонкая талия. Она будет ходить по дому, улыбаться, говорить… с Тэхёном. Он будет видеть её каждый день: идеальную, молодую девушку, ровесницу почти, а не мальчишку, который только школу закончит через полгода. Чонгук отодвинул тарелку, аппетит пропал мгновенно.             — Спасибо большое, Окджу-ши, — сказал он, поднимаясь. — Очень вкусно, я пойду, уроков много.             Он вышел из кухни, чувствуя спиной удивлённый взгляд женщины, и поднялся к себе. Ступая по лестнице, он чувствовал, как этот неприятный осадок смешивается с нетерпением, с желанием поскорее увидеть Тэхёна, убедиться, что всё по-прежнему, что никто не вторгся в их хрупкий, тайный мир. В комнате он сел за стол, раскрыл учебники, тетради, но строчки расплывались перед глазами. Мысли крутились вокруг новой девушки, красивой, молодой, которая будет находиться с ними под одной крышей.             «Глупости, — сказал он себе. — Тэхён хочет быть с тобой, он сам это сказал, он выбрал тебя, сказал, что не сомневается. А она просто работница, ничего больше». Но мерзкий червячок ревности уже поселился в груди и точил изнутри. Чонгук сжал ручку так, что она чуть не треснула. Нужно было занять мысли. Нужно было сделать уроки, чтобы к вечеру, когда приедет любимый, быть свободным, не думать ни о чём, только о нём. Он заставил себя читать, писать, решать и время, наконец, потекло быстрее. Парень погрузился в цифры и формулы, как в холодную воду, надеясь, что они вымоют из головы эту ни на чём не основанную тревогу.             Ближе к вечеру, когда он закончил все уроки, а Тэхён всё ещё был на работе, Чонгук всё же не удержался и отправил ему короткое: «Хён, ты скоро приедешь? Я жду тебя». Ответ пришёл почти сразу: «Скоро, зайчонок. Дождись меня, пожалуйста. И не грусти там». Парень улыбнулся, перечитал сообщение три раза и спрятал телефон в карман, чувствуя, как тревога отступает.

****

            К ужину Чонгук спускался как на крыльях. Сердце колотилось часто и громко, предвкушая встречу. Он знал, что Тэхён должен вот-вот приехать. Сегодня госпожа Минджу решила ужинать на кухне, а не за большим столом в гостиной, господина Кима не было дома, он уехал в ресторан с партнёрами. Тэхён, который должен был ехать с ним, приложил все усилия, чтобы отказаться, отправив вместо себя заместителя и сославшись на недомогание, хотя на самом деле просто не мог заставить себя пропустить вечер, зная, что парень будет ждать его здесь. Чонгук хотел увидеть его первым, перехватить тот самый момент, когда дверь откроется, и их взгляды встретятся, и никого не будет рядом хотя бы секунду. Он зашёл на кухню, где Окджу уже заканчивала приготовления, и вызвался помочь.             — Ой, спасибо, умница, — засуетилась женщина, протягивая ему стопку салфеток. — Поставь на стол, пожалуйста, и приборы разложи.             Чонгук взялся за дело, расставлял тарелки, раскладывал приборы, то и дело поглядывая в окно на подъездную дорожку. Каждую минуту, каждую секунду он ждал, когда подъедет машина Тэхёна и звука открывающегося замка. И когда этот звук раздался, он забыл обо всём, рванув из кухни, в коридор, и только на полпути вспомнил, что нельзя так бежать, нельзя так смотреть, нельзя выдавать себя. Резко затормозив, он остановился на выходе из кухни, вжавшись спиной в дверной косяк.             Окджу так и замерла с половником в руке, провожая глазами внезапный порыв Чонгука.             Тэхён вошёл, в обычном костюме, немного уставший после работы, с портфелем в руке. Он поднял голову, и их взгляды встретились. Улыбка, которая расцвела на лице мужчины, была такой яркой, такой счастливой, такой настоящей, что у Чонгука перехватило дыхание. Он улыбнулся в ответ, той же улыбкой, безудержной, сияющей, от которой щемило в груди. Они молчали секунду, две, три. В этом молчании, в этом пространстве между ними, не было никого и ничего, только они двое, смотрящие друг на друга, говорящие глазами всё то, что не могли сказать вслух.             «Я так скучал», — говорили глаза Чонгука, широко распахнутые, влажные, полные нежности.             «Я тоже, малыш, — отвечали глаза Тэхёна, в которых горел ровный, тёплый свет. — Ты даже не представляешь, как».             «Ты здесь, приехал, наконец-то».             «Я с тобой».             Этот безмолвный диалог длился вечность или всего мгновение. А потом реальность ворвалась в их хрупкий мир звуками с кухни, шагами наверху, голосом Нари, которая что-то громко говорила в трубку, выходя из своей комнаты.             — Добрый вечер, Тэхён-ши, — сказал Чонгук, и голос его прозвучал ровно, формально, только легкая хрипотца выдавала волнение.             — Добрый вечер, Чонгук-и, — ответил мужчина, кивнул, и в этом кивке было столько скрытой нежности, что у парня подкосились колени.             — Ужин готов, — добавил Чонгук, отступая в сторону, пропуская его. — Окджу уже накрывает.             — Спасибо, я сейчас, только переоденусь, — бросил Тэхён уже на ходу, и его шаги застучали по ступеням, удаляясь, оставляя после себя только этот взгляд и эту улыбку, которые Чонгук теперь будет прокручивать в голове весь ужин. Тэхён прошёл слишком близко, и Чонгук чувствовал тепло его тела, запах его парфюма, смешанный с усталостью долгого дня. На секунду их плечи почти соприкоснулись, и ему пришлось вцепиться пальцами в косяк, чтобы не протянуть руку, не коснуться, не прижаться.

****

            Ужин прошёл как в густом тумане, Чонгук сидел за столом, напротив Нари, рядом с пустующим местом Тэхёна, который задерживался наверху чуть дольше обычного. Он слышал, о чём говорят, кажется, Минджу рассказывала всем о новой работнице, Нари вставляла какие-то комментарии, но слова долетали до него будто сквозь вату. Он видел тарелку перед собой, видел еду, но все его существо было настроено на звук шагов на лестнице. Когда Тэхён, наконец, спустился и сел за стол, Чонгук чуть не задохнулся от переполнявших эмоций. Он заставил себя есть быстрее, проглатывать куски, почти не жуя, только бы закончить, только бы извиниться, только бы уйти наверх, где через несколько минут появится ОН.             — Ого, Чонгук-а, ты чего так спешишь? — удивилась Нари, глядя на его опустевшую тарелку. — Проголодался сегодня?             — Ага, — выдохнул молодой человек, смущаясь и вытирая губы салфеткой. — Много уроков было, голодный.             Он встал, поклонился Минджу, бросил короткий взгляд на Тэхёна, в котором было обещание, и почти выбежал из-за стола. Поднимаясь по лестнице, он чувствовал волнение. Зайдя в свою комнату, закрыл дверь, прислонился к ней спиной и зажмурился. «Сейчас он придет!». Секунды тянулись резиной, Чонгук посматривал на часы, прислушиваясь к каждому шороху в коридоре. На всякий случай он быстро забежал в ванную прополоскать рот, глянул на себя в зеркало, поправил волосы и тут же выскочил обратно, боясь пропустить тот самый миг, когда Тэхён зайдёт в дверь.             Шаги, лёгкие, быстрые, но сдерживаемые, они приближались, и с каждым их звуком сердце Чонгука колотилось всё сильнее, готовое выскочить из груди. Вот они совсем рядом, замерли у двери. Ручка дернулась, дверь открылась без стука, и Тэхён вошёл, на ходу закрывая дверь на замок. Мужчина раскрыл объятия, и его улыбка была самой настоящей, предназначенной только ему. Чонгук влетел в них, как беспокойная птица. Тэхён подхватил его под бедра, легко, будто парень ничего не весил, прижимая к себе, и тот обхватил его руками за шею, ногами — за талию, повиснув на нём, как маленькая обезьянка, вцепившаяся в родное дерево. Он зарылся лицом в изгиб шеи, вдыхая его запах. Парень чувствовал, как сильные руки прижимают его, не давая упасть, отстраниться. Это было именно то, чего он ждал весь день, его тепло, защита.             — Малыш… — выдохнул Тэхён, прижимая его крепче, утыкаясь носом в волосы. — Зайчонок мой… Я весь день только о тебе и думал…             — Я тоже… — прошептал Чонгук, и голос его дрожал от переполнявших чувств. — Такие уроки скучные были, бесконечные какие-то… Я всё думал: скорей бы вечер…             Тэхён отстранился чуть-чуть, заглядывая в лицо. Смотрел долго, жадно, будто пытался запомнить каждую черточку, каждую ресничку.             — Дай я на тебя посмотрю, — прошептал он. — Красивый мой, самый прекрасный.             Он целовал его бережно, почти невесомо. В лоб, в закрытые веки, в кончик носа, в щёки, в уголки губ. Чонгук зажмурился, позволяя этим поцелуям растворять весь прошедший день, всю тоску, всю усталость. Он чувствовал себя самым ценным сокровищем в мире, которое наконец-то нашли и теперь не отпустят. Тэхён держал его на руках, не отпуская, и это было самое лучшее ощущение на свете. Он шёпотом на ухо говорил ласковые слова, и от каждого такого слова внутри подростка распускался новый цветок. «Мой хороший», «самый лучший», «красивый», «зайчонок». Слова, которые Чонгук никогда ни от кого не слышал, которые сейчас ложились на сердце мягкими лепестками.             Мужчина, не разнимая рук, сделал несколько шагов вглубь комнаты — Чонгук прижимался к нему, вцепившись мёртвой хваткой и совершенно не собираясь отпускать. Тэхён опустился на край кровати, аккуратно устраивая парня у себя на коленях, и только тогда позволил себе выдохнуть — будто весь день копил воздух специально для этого момента. Освободившиеся руки тут же нашли себе занятие: одна скользнула Чонгуку в волосы, перебирая пряди, другая легла на плечо, поглаживая большим пальцем выступающую ключицу. Он снова приник к его лицу — неторопливо, смакуя, словно дегустировал дорогое вино, которое ждало его много лет. Целовал его везде, куда мог дотянуться: в висок, в бровь, в щёку, в уголок губ, в ямочку на подбородке, и каждое прикосновение губ сопровождалось новым поглаживанием — по затылку, по шее, по плечу, по спине.             Чонгук сидел у него на бёдрах, полностью расслабленный, откинув голову на его руку, и позволял делать с собой всё что угодно. Ему казалось, что он спит и видит самый сладкий сон, но тепло настоящего тела под собой, сильные руки, бережно гладящие его по спине, и тихий шёпот прямо в губы — всё это было слишком реальным, чтобы оказаться сном.             — Соскучился, — выдохнул Тэхён между поцелуями, поглаживая большим пальцем его скулу. — Так соскучился, малыш.             — Я тоже, — Чонгук улыбнулся в его губы, чувствуя, как от этой простой фразы внутри разливается что-то тёплое.             — Я, конечно, ожидал, что будет трудно, но так… — мужчина говорил тихо, между поцелуями, и каждое слово щекотало кожу. — Я беспокоился о тебе, думал, как ты проведёшь свой первый день…             — Да, в общем-то, нормально, — молодой человек открыл глаза, посмотрев в чужие. — Хосок меня отвлекал, рассказами о своих поездках, старался, чтобы я не грустил.             — Хосок? — Тэхён замер, и его брови дрогнули, собирая на переносице тень. — Этот тот самый «друг», что отправил тебя в тот притон? — голос его сел, стал ниже, и в нём проступила жёсткость.— Хорош друг, ничего не скажешь.             — Не надо, Тэ, — Чонгук дёрнулся в его руках, вскидывая голову, говоря с протестом в голосе. Он замялся, подбирая слова: — Хосок… он хороший друг. Он не виноват был, так просто… вышло, — голос дрогнул, но парень заставил себя продолжить, глядя прямо в глаза Тэхёну, будто нырял в ледяную воду: — Он один, кто знает… обо мне. И он… принял, не отказался общаться со мной.             — Но почему кто-то может отказаться дружить с тобой? — мужчина нахмурился, и в этом «почему» не было ни капли притворства — только искреннее недоумение человека, для которого Чонгук всегда был самым лучшим в мире. — Я не понимаю.             — Из-за того, что я… — Чонгук сглотнул, и это слово встало поперёк горла колючим комом, царапая голосовые связки, — …гей.             Он произнёс это вслух впервые, молодой человек почувствовал, как звук этого слова касается человека, чьё мнение теперь значило больше всего на свете. В груди немного заныло то ли от облегчения, то ли от ужаса. Тэхён немного опешил, ведь он впервые коснулся той боли, что была глубоко внутри у Чонгука. Он смотрел на парня и вдруг увидел то, что пряталось за этими огромными, влажными глазами всё то время, что они были знакомы. Увидел не просто мальчика с тайной — увидел, как эта тайна точила его изнутри задолго до того, как они впервые заговорили об этом. Чонгук нёс в себе это открытие о себе самом, как осколок, который нельзя вынуть, и перемалывал в одиночестве, днями и ночами, боясь с кем-нибудь поделится, когда мир в интернете кричал, что с ним «что-то не так», а школьные коридоры молчали той особой тишиной, в которой любое «не такой» слышнее слов.             Мужчина вспомнил свои собственные сомнения, свою внутреннюю борьбу, то, как он сам боялся признаться себе в том, кого хочет на самом деле. Но его страхи были страхами взрослого человека, который может уйти, сделать вид, что ничего не было. А этот ребёнок, он не мог уйти от себя, он нёс это в себе, как крест, и всё равно остался светлым. Он смотрел на мир глазами, которые уже знали: ты другой, неправильный. Даже если никто не сказал этого вслух — это было написано в заголовках, в комментариях, в шутках подростков. Страх, который он впитал из воздуха, из сети, из обрывочных фраз взрослых — этот страх сидел в нём так глубоко, что стал частью скелета. Он боялся не людей, а себя. Боялся однажды признаться и увидеть, как лицо самого близкого человека исказится брезгливостью, боялся, что его «люблю» кому-то покажется оскорблением.             Внутри у Тэхёна что-то разорвалось, и из этого разрыва хлынула смесь боли, нежности и такой лютой злости и защиты, какой он не испытывал никогда в жизни. Ему захотелось встать стеной между Чонгуком и любой тенью осуждения, которая только посмеет приблизиться. Захотелось сгрести его в охапку и унести туда, где не существует этих идиотских слов «нормально» и «неправильно», а есть только он — его мальчик, со своей чистой душой и первой, такой робкой и такой огромной любовью.             — Постой, маленький мой, — Тэхён взял его лицо в ладони, заставляя смотреть на себя, не позволяя спрятать глаза. Его большие пальцы гладили скулы. — Послушай меня. Это вообще не важно, кто и что там думает, это никого не касается. То, с кем у тебя отношения… это только твоё дело, только наше, и ничье больше.             Он говорил тихо, но каждое слово падало в тишину с весом камня, закладывающего фундамент уверенности, спокойствия.             — Для меня важно — какой ты. А ты — самый добрый, самый искренний, самый умный, самый старательный из всех, кого я встречал. Ты — лучший. Ты — мой самый лучший, — мужчина провёл пальцем по его нижней губе, заставляя перестать её кусать. — И ты никогда, не должен стесняться того, что у тебя внутри. Это не делает тебя хуже других. Это делает тебя тобой. Это делает тебя тем, кто мне нужен. Тем, без кого я уже не представляю своей жизни. Тем, кого я хочу видеть рядом каждый день.             Подросток смотрел на него, не моргая, боясь, что если моргнёт — этот миг исчезнет, растворится, как сон. В груди разрасталось что-то огромное, горячее, тесное. Он прижался щекой к плечу Тэхёна, спрятал лицо в изгибе его шеи, втянул знакомый запах, и молчал.             — Я никому тебя не отдам, — прошептали ему в макушку, зарываясь носом в волосы, вдыхая его. — Слышишь? Никому не дам обидеть.             Чонгук всхлипнул — один раз, коротко, и замер, боясь расплакаться в голос. Но Тэхён только крепче прижал его к себе, одной рукой гладя по спине, другой — по затылку, баюкая, укачивая, защищая.             — Ты мой, — шептал он в его волосы. — Самый лучший. Самый красивый. Самый нужный, родной.             И когда парень поднял голову, с покрасневшими глазами, но с такой благодарной улыбкой, мужчина не выдержал. Он потянулся к его губам сам, вкладывая в этот поцелуй всё, что не смог сказать словами: защиту, обожание, клятву, что отныне у этого мальчика есть он, и он не отступит. Они целовались, забыв обо всём на свете. Тэхён не отпускал Чонгука, обнимая крепче, будто не мог насытиться этим ощущением: держать его, чувствовать его вес, его тепло, его дыхание. Чонгук позволял себя держать, позволял себя целовать, сам тянулся за лаской, и каждый раз, когда чужие губы касались его кожи, по телу пробегала та сладкая дрожь, ради которой хотелось жить. В какой-то момент они просто замерли, обнявшись, прижавшись друг к другу. Мужчина гладил его по спине, по волосам, Чонгук уткнулся носом ему в шею, вдыхая запах, с лёгкой ноткой парфюма и тела после рабочего дня. Запах его мужчины, самый лучший запах на свете, и от этого внутри разливалось такое счастье, что, казалось, сердце сейчас остановится, не справившись с чувствами.             И в эту секунду абсолютного, ничем не замутненного счастья, в дверь постучали. Этот стук вырвал их из этого маленького мирка, разрывая ту сладкую атмосферу, в которой они только что растворились друг в друге. Чонгук дёрнулся в крепких объятиях всем телом, будто через него пропустили электрический разряд. Он смотрел на Тэхёна широко раскрытыми от ужаса глазами, чувствуя, как кровь отливает от лица, делая кожу ледяной.             — Чонгук-а! — голос Нари, звонкий, беззаботный, прозвучал за дверью как гром среди ясного неба. — Ты чего закрылся? Можно войти? Открой!             Ручка двери дёрнулась вниз, щёлкнула, упираясь в язычок замка, ещё раз и ещё. Ужас сковал горло ледяными тисками, Чонгук не мог дышать, не мог пошевелиться. В голове билась одна мысль: «Она слышала? Она слышала голос Тэхёна? Он говорил негромко, но вдруг? Если она слышала поцелуи, если она поняла…»             Тэхён действовал быстрее, чем парень успел осознать происходящее. Он осторожно, но быстро встал, опустив Чонгука на пол, приложил палец к губам в жесте «тихо», его ладонь скользнула по щеке Чонгука, погладила, успокаивая, а потом он кивнул в сторону двери и сделал жест рукой: «Дыши. Отвечай», и бесшумными, кошачьими шагами скользнул в ванную, прикрыв за собой дверь. Чонгук остался один около кровати, дрожащий, бледный, с бешено колотящимся сердцем.             — Чонгук? — голос девушки стал настойчивее. — Ты там? Открой, я войти хочу!             Парень сглотнул, ком в горле был таким огромным, что, казалось, его можно прощупать пальцами. Он облизал пересохшие губы, сделал вдох, и заставил себя заговорить.             — Да, Нари-я, сейчас! — крикнул он, и в этом «сейчас» было столько фальшивой бодрости, что самому Чонгуку стало тошно. — Я… я сейчас открою.             Он подошёл к двери, ещё раз вдохнул, выдохнул, стараясь унять дрожь в руках, и повернул замок. Девушка стояла на пороге в домашнем костюме, с любопытством заглядывая ему за спину.             — Ты чего закрылся? — спросила она, входя в комнату без приглашения. — Раньше никогда не закрывался, случилось что?             Чонгук стоял, вцепившись пальцами в дверной косяк, чувствуя, как по спине течет холодный пот.             — Да нет, ничего, — голос прозвучал хрипло, пришлось откашляться, он пожал плечами, и это движение вышло слишком резким, слишком дёрганым. — Просто… ну, занят был, уроки делал.             Он говорил и лихорадочно соображал: «Она не должна остаться в комнате, не должна понять, что в комнате кто-то был. Чёрт, кровать вся мятая, и запах! Она может почувствовать запах его парфюма…» Нари оглядела комнату. Взгляд её скользнул по столу, заваленному учебниками, по стулу, его рюкзаку валяющемуся на полу рядом. Задержался на мгновение на кровати, которая действительно была смята, но, видимо, не придал этому значения.             — Слушай, — она повернулась к нему, улыбаясь. — Пойдем в гостиную, в приставку поиграем, пожалуйста. Я новую игру купила, давно ведь не играли! Ты уже, наверное, все уроки закончил?             Парень смотрел на неё, и в голове проносились мысли со скоростью света. Если он откажется, она может задержаться, может начать расспрашивать, может заподозрить неладное. Если согласится — он уведёт её отсюда, даст Тэхёну возможность уйти.             — Да, конечно, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Пойдем, мне только рюкзак осталось разобрать, потом можно.             Он вышел в коридор, закрывая за собой дверь, уводя подругу от комнаты, в которой в ванной затаился его любимый человек. Нари говорила о чём-то, спускаясь по лестнице, а Чонгук шёл за ней, чувствуя, как дрожат колени, и надеясь, что Тэхён сможет незаметно уйти.             Мужчина стоял в ванной, прижавшись ухом к двери, и слушал. Голоса удалялись, стихали, шаги на лестнице, потом голоса внизу, звуки музыки заставки игры. Он выдохнул, чувствуя, как напряжение отпускает мышцы. Чёрт, ещё немного, и они бы попались, хорошо, что ему пришло в голову закрыть дверь на ключ. Нужно быть осторожнее, всегда закрывать дверь. Всегда! Он подождал ещё несколько минут, прислушиваясь. Из гостиной доносились звуки игры и смех сестры. Тэхён осторожно вышел из ванной и выглянул в коридор, он был пуст. Мужчина тенью скользнул по коридору, нырнул в свою комнату, прикрыл дверь, выдохнул, и ему вдруг стало смешно, что он в доме, где вырос, крадётся по коридору, прячась от младшей сестры, как вор или незадачливый любовник.             Он прошёл к столу, сел, включил ноутбук. Нужно было поработать — разобрать почту, набросать планы на завтра, ответить на пару срочных писем. Но экран светил в пустоту, буквы расплывались, не складываясь в слова. Мысли были в комнате Чонгука, в его испуганных глазах, в его дрожащих руках. Тэхён откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. И сразу же — голос парня, тихий, сглатывающий это слово, как горькую пилюлю: «Из-за того, что я… гей». И пауза перед этим — такая длинная, будто он собирался с силами, чтобы прыгнуть в ледяную воду. «Он один, кто знает… обо мне. И он… принял. Не отказался общаться со мной».             Тэхён сжал переносицу пальцами, пытаясь унять противную дрожь внутри. Чонгук сказал это так, будто «не отказался» — это подарок судьбы, будто нормально, что друг может отвернуться только из-за того, кто ему нравится. Сколько раз этот мальчик прокручивал в голове момент признания? Сколько раз репетировал эти слова перед зеркалом, готовясь к тому, что после них останется один? Сколько раз читал в интернете, что такие, как он, — «неправильные», «больные», «нелюди», «изолировать» «лечить» и впитывал это в себя, позволяя чужой злости прорастать внутри собственным стыдом?             Хосок принял, не отказался, но сколько других — тех, о ком Чонгук не говорил, но чьи тени стояли за этими словами? Одноклассники, которые травили бы его, если бы узнали? Родные, близкие друзья, которые могли отказаться? Сам Тэхён, если бы повёл себя иначе? Мужчина провёл ладонью по лицу, прогоняя наваждение, но оно не уходило. Перед глазами всё стоял Чонгук — каким он был минуту назад, до этого разговора: расслабленный, тёплый, доверчиво льнущий к нему в объятиях. И каким стал, когда произнёс это слово — сжавшийся, будто ожидающий пощёчины.             — Маленький мой, — прошептал он в пустоту комнаты, и голос его дрогнул. — Как же ты намучился…             Тэхён посмотрел на часы, вечер был в самом разгаре. Он приедет завтра пораньше, обязательно пораньше, чтобы у них было больше времени. Чтобы успеть надышаться друг другом до того, как этот проклятый мир снова ворвется в их дверь.

****

            Утром следующего дня в доме Кимов появилось новое лицо. Чонгук спустился на кухню, ещё немного сонный, хотя уже одетый в форму, растирая ладонью затекшую шею, и замер на пороге. У стола, помогая расставлять тарелки, стояла девушка. Он почти сразу понял кто это — Пак Юна, о которой вчера говорила Окджу, и женщина не преувеличивала.             Юна была действительно красивой, с модельной красотой, от которой перехватывает дыхание. Высокая, стройная, с длинными, чёрными как смоль волосами, собранными в аккуратный низкий хвост. Большие глаза, тёмные, с длинными ресницами, смотрели приветливо и открыто. Кожа светилась здоровьем, губы были тронуты легким блеском. На ней была простая, но безупречно сидящая форма, то самое серое платье, что носила его мама и мягкие бесшумные тапочки похожие на кроссовки. Она двигалась легко, грациозно, с той естественной пластикой молодой девушки, которая не требует усилий, и действует на мужчин безотказно.             — А вот и Чонгук-и! — повар всплеснула руками. — Познакомься, это наша новая помощница, Пак Юна. Юна, это Чонгук, мальчик, о котором я тебе говорила.             Юна повернулась к нему и улыбнулась. Улыбка была тёплой, искренней, без тени фальшивого подобострастия, которое парень иногда замечал у людей.             — Здравствуй, Чонгук-и, — голос у неё был мягким, приятным. — Очень приятно познакомиться. Окджу-ши много о тебе рассказывала.       Молодой человек кивнул, выдавив из себя подобие улыбки, внутри все сжалось в тугой, болезненный узел.             — Здравствуйте, — ответил коротко и прошёл к своему месту за столом, стараясь не смотреть на неё.             Он сел, уставившись в тарелку, которую перед ним поставила Окджу. Рис, суп, несколько закусок в маленьких пиалочках — обычный завтрак, всё очень вкусно, но аппетита не было. Он чувствовал присутствие девушки каждой клеткой, украдкой наблюдая, как Юна двигается по кухне, помогая. Она явно старалась быть полезной, вникала в каждую мелочь, задавала вопросы, запоминала, где что лежит. Окджу, довольная помощницей, объясняла, показывала, то и дело одобрительно кивая.             — Вот здесь у нас посуда для завтрака, — говорила она, открывая шкаф. — А здесь для обеда. Хозяйка любит, чтобы всё было по правилам.             Юна кивала, запоминала, помогала расставлять. Чонгук смотрел на неё и чувствовал, как внутри закипает что-то неприятное. Её красота, её молодость, её плавные движения — всё это било по нервам, вызывая целую бурю эмоций, которые он не мог ни понять, ни контролировать. Первое — это была боль о маме. Потому что на месте этой привлекательной, молодой, полной сил женщины должна была быть его мама, которая тоже носила форму, тоже убирала этот дом, тоже старалась быть незаметной и полезной. А теперь её нет, а эта девушка здесь, живая, красивая, с улыбкой, которая, кажется, озаряет всю кухню.             Второе — это был страх, противный, разъедающий изнутри, что такая девушка может понравиться Тэхёну. Что он, который каждый день будет видеть её, такую взрослую в самом расцвете молодости и красоты, невольно сравнивать. Что он поймет, что рядом с ним, с Чонгуком, только проблемы, только тайны, только риск, а с ней — легко, просто. Взрослая женщина для взрослого мужчины. Парень сжал пальцами край стола, заставляя себя дышать ровно. Он ненавидел себя за эти мысли, за эту мелкую, недостойную ревность, но ничего не мог с собой поделать.             Он отвернулся к окну, заставляя себя не смотреть на неё. Нари спустилась чуть раньше обычного, выпила свой витаминный чай и упорхнула обратно заканчивать сборы. С лестницы послышались шаги, Чонгук узнал их сразу — легкая, уверенная поступь любимого. Сердце привычно дёрнулось, забилось быстрее, когда он вошёл на кухню.             — Доброе утро, — сказал он, обращаясь ко всем сразу.             Чонгук поднял глаза, встречая его взгляд, и в этом взгляде было всё то же тепло, та же нежность, что и всегда. Тэхён посмотрел на него, улыбнулся краешком губ. Окджу засуетилась:             — Доброе утро, господин Ким! Кофе, как обычно?             — Да, спасибо, Окджу.             Женщина повернулась к Юне, кивнула на кофемашину:             — Молодой господин не завтракает, только кофе пьёт по утрам, чёрный крепкий без сахара, запомни, это важно.             Юна кивнула, быстро и ловко принялась готовить кофе. Через минуту она уже подошла к Тэхёну, который сел за стол напротив Чонгука, поставила перед ним чашку, и приветливо улыбнулась, открытой улыбкой, которая, кажется, озаряла всё вокруг.             — Ваш кофе, господин Ким.             Тэхён кивнул, принимая чашку.             — Спасибо.             Ответ был вежливым, формальным, ровно таким, каким он отвечал любому работнику в доме или офисе. Ни тепла, ни заинтересованности, ни даже лишнего взгляда, но Чонгук всё равно почувствовал, как внутри кольнуло. Эта её улыбка, готовность услужить, да просто присутствие здесь, рядом с ним. Он опустил глаза в тарелку и принялся ковырять рис, не чувствуя вкуса. Краем глаза видел, как девушка отошла, снова занялась своими делами, помогая Окджу. Тэхён пил кофе, листая что-то в телефоне и изредка бросая короткие взгляды на парня.             Напряжённое молчание за столом тянулось, хотя никто из посторонних не смог бы его уловить, со стороны они выглядели просто как двое людей, которые завтракают каждый сам по себе. Чонгук чувствовал на себе этот изучающий взгляд через каждые несколько секунд, и от этого есть хотелось ещё меньше. Он старался не поднимать глаз, потому что знал: стоит ему встретиться с Тэхёном взглядом, и тот прочитает в нём всё, а потом начнёт задавать вопросы, на которые у парня не было ответов.             В этот момент с лестницы послышались шаги, и на кухню зашла Нари. Она редко завтракала плотно, предпочитая свежевыжатый сок или смузи, и сейчас явно спустилась только за этим. Войдя, она сразу заметила новое лицо, остановилась, с любопытством оглядела Юну с головы до ног, и на её лице появилась искренняя улыбка.             — Здравствуйте, — сказала Нари, и в голосе её звучало радушие. — Вы, наверное, новая помощница?             Юна поклонилась, ответив приветливо:             — Да, госпожа, Пак Юна, очень приятно познакомиться.             — Мне тоже, — девушка ещё раз окинула её внимательным взглядом, и было видно, что новая работница ей явно понравилась.             Она подошла к столу, и налила себе сок из кувшина, но продолжала поглядывать на Юну с явным одобрением. Чонгук наблюдал за этим со стороны, и внутри у него всё сжалось. Ему казалось, что даже подруга теперь на стороне этой красивой девушки, и от этого становилось ещё неприятнее. Нари допила сок, бросила прощальную улыбку в сторону девушки и вышла, оставив после себя лёгкий аромат цитрусовых. А они остались сидеть за столом: Чонгук, продолжавший ковырять остывший рис, и Тэхён, который наконец отложил телефон и теперь смотрел на парня в упор, ожидая, когда же тот перестанет избегать его и поднимет глаза.             Когда завтрак закончился, а Нари всё ещё не спустилась, они с Тэхёном остались в прихожей одни — короткая, украденная минута, которой всегда так ждал Чонгук. Мужчина шагнул к нему, не настолько, чтобы это бросалось в глаза, но достаточно, чтобы парень почувствовал его близость.             — Ты какой-то сам не свой сегодня, — тихо сказал Тэхён, заглядывая ему в лицо. — Ты заболел? Или что-то случилось?             Чонгук дёрнул плечом, отводя взгляд.             — Ничего.             — Чонгук-и, — голос стал мягче, в нём появились те нотки, от которых у парня внутри всё переворачивалось. — Я же вижу, скажи мне.             Чонгук молчал несколько секунд, борясь с собой. Слова застревали в горле, казались глупыми, детскими, но он не мог их сдержать.             — Она красивая, — выдохнул он почти шёпотом.             Тэхён моргнул, не понимая.             — Кто?             — Юна, — парень сглотнул, чувствуя, как щёки заливает краска. — Новая… помощница.             Мужчина смотрел на него ещё мгновение, переваривая услышанное, а потом уголки его губ дрогнули. Он не засмеялся — сдержался, но глаза его смеялись.             — И что? — спросил он, без насмешки, а скорее с удивлением. — Что с того, что она красивая?             Чонгук молчал, кусая губу, объяснять было глупо, но Тэхён, кажется, и сам уже догадался.             — Ты ревнуешь, — сказал он тихо, и это был не вопрос, а утверждение.             — Нет, — буркнул парень, отворачиваясь и сжимая губы.             — Ты серьёзно? Ревнуешь к домработнице? — повторил Тэхён, и в голосе его послышалась улыбка. — Я не ожидал такого от тебя, мой маленький собственник.             Он шагнул чуть ближе и коснулся его руки, опасно близко, но сестры всё ещё не было, а из кухни доносился только звон посуды и голоса Окджу с Юной.             — Послушай меня, зайчонок, — сказал Тэхён, понизив голос до шёпота. — Да, возможно она и красивая, но что с того? Она — просто работница, как и многие до неё. Я смотрю на неё ровно так же, как на Окджу. Как на человека, который помогает по дому, не больше. А знаешь, на кого я смотрел? — продолжил он тихо. — На тебя, на то, как ты сидишь, насупившись, и ковыряешь рис, даже не притрагиваясь к еде, и вот это меня беспокоит гораздо больше. На то, как ты злишься на целый мир из-за того, что какая-то девушка просто существует рядом.             Чонгук поднял на него глаза, и Тэхён встретил этот взгляд открыто, без тени насмешки.             — Я понимаю, что ты чувствуешь, что там себе уже надумал, — продолжил он. — Правда, понимаю, но это глупости, слышишь? Ты — самый главный человек в моей жизни, самый важный. И ничья красота и молодость ничего не изменят. Потому что я смотрю и вижу только тебя. И я не собираюсь заводить никаких романов, ни с работниками, ни с кем-то ещё, моё сердце уже занято.             Он говорил это тихо, но каждое слово попадало в душу парня, разгоняя тучи, развеивая противный страх, который поселился внутри.             — Я понимаю, — выдохнул Чонгук, и ему действительно стало легче. — Просто… она…             — Я знаю, — перебил Тэхён мягко. — Ты боишься, это нормально, но не надо. Обещаю тебе, никто и никогда не займёт твоё место, оно только твоё. Так что прекрати портить себе настроение и поешь нормально за обедом.             Сверху послышались шаги Нари, мужчина отступил, восстанавливая безопасное расстояние, и через мгновенье девушка оказалась в прихожей, беспокоясь о том, что чуть не опоздала. Чонгук вышел за ней, но на душе у него было немного легче. Он знал, что червячок сомнения не умер совсем, он затаился где-то глубоко, готовый выползти при первом удобном случае. Но сейчас, после слов Тэхёна, он был почти спокоен и уверен, что всё будет хорошо.

****

            Неделя прошла в новом, уже почти привычном, графике двойной жизни. Утром — встречи на кухне, короткие взгляды, мимолетные улыбки, которые ничего не значат для посторонних и очень многое для них двоих. Формальные «доброе утро» и «приятного аппетита», под которыми скрывалось столько нежности, что хватило бы на сотню обычных пар. Колени, соприкасающиеся под столом, случайно встречающиеся касанием руки. Днём были только сообщения, короткие, но ёмкие, украденные в перерывах между уроками и рабочими встречами и совещаниями. «Скучаю», «Как ты?», «Жду вечера». Смайлики — зайчик и медвежонок, которые стали их тайным кодом, их личным языком любви.             Вечером самые нужные сладкие минуты в комнате Чонгука. Объятия, от которых перехватывало дыхание, жадные, долгие поцелуи до онемения губ, насыщающие голод, накопившийся за день. Руки, изучающие друг друга, запоминающие каждый изгиб, каждую мышцу, самые чувствительные места. Шёпот ласковых слов, признаний и обещаний. Тэхён по-прежнему сдерживал себя, не позволяя заходить слишком далеко, но Чонгук чувствовал, как дрожит его тело под чужими ладонями, как напрягаются мышцы, как тяжелеет дыхание, и от этого знания внутри было так горячо. Они научились говорить и без слов, читать по глазам, по движению бровей, по тому, как Чонгук кусал губу или как Тэхён проводил рукой по волосам. Они становились одним целым, разделенным стенами и правилами приличия, но соединённым чем-то гораздо более сильным.             А позже, после того как они расходились по своим комнатам и дом погружался в сонную тишину, наступало время самого тёплого и нежного прощания. Чонгук, лёжа в кровати, всегда первым писал: «Спокойной ночи, Тэ». Ответ приходил почти сразу, будто мужчина ждал этого сообщения: «Спокойной ночи, зайчонок. Сладких снов». Иногда они переписывались дольше, пока один из них не начинал клевать носом. Чонгук любил эти минуты больше всего на свете: когда можно было лежать в темноте, смотреть в экран, где светилось имя любимого, и знать, что он тоже сейчас лежит и думает о нём.             В воскресенье, когда Нари снова позвала Чонгука в бассейн, он согласился почти без колебаний. Время без Тэхёна, без необходимости прятать чувства, без этого вечного напряжения, возможно, это было то, что нужно, чтобы перевести дух.             — Я пас, — сказал Тэхён, когда Нари предложила ему присоединиться. — Пойду лучше в тренажёрку, разомнусь, железки потягаю.             Он говорил ровно, спокойно, но Чонгук, взглянув на него, вдруг понял, что мужчина боялся увидеть Чонгука в мокрых шортах, с водой, стекающей по груди, по стройным ногам. Боялся, что не справится с собой, что сорвется, что позволит себе слишком много там, где нельзя, это будет пытка. Молодой человек почувствовал, как щёки заливает краска, и отвёл взгляд. Он представил Тэхёна, его широкие плечи, его рельефный пресс, который он так любил гладить под тканью футболки, его сильные руки, блестящие от воды. «Он прав, — подумал он. — Я бы тоже не справился, если бы он был рядом, в бассейне, с голым телом… Я бы не выдержал».             Чонгук плавал, нарезая круги по дорожке, стараясь выплеснуть всю эту энергию, всё это напряжение, которое копилось внутри, нырял, смеялся над шутками подруги, а сам то и дело представлял, как было бы, если бы Тэхён был здесь. Как он смотрел бы на него из воды. Как его кожа блестела бы на солнце, как капли стекали бы по рельефному прессу. От этих мыслей становилось жарко, и он нырял с головой, надеясь, что вода остудит. Мужчина в это время гонял себя на тренажерах до седьмого пота. Штанга, гантели, тренажёры, вес за весом, подход за подходом, стараясь нагрузкой выбить из головы мысли, которые жгли изнутри. Представлял Чонгука в бассейне, вспоминая, чем это закончилось в прошлый раз, и от этого жим штанги становился только яростнее. Он устал, вымотался, но легче не стало, мысли о мальчишке не отпускали ни на секунду.             В понедельник, по обыкновению, они сидели в комнате Чонгука, наслаждаясь украденными минутами после ужина. Тэхён обнимал его, гладил по спине, целовал в висок, и Чонгук мурлыкал от счастья, рассказывая, о том, что произошло за день в школе, прижимаясь к его груди. Мужчине было особенно тяжело прерывать эту идиллию, но пришлось.             — Гук-и, — голос его звучал виновато, осторожно, и тот сразу напрягся, почувствовав неладное. — Мне нужно тебе кое-что сказать.             — Что? — парень поднял голову, заглядывая в лицо.             — Я должен уехать, — Тэхён сглотнул. — В командировку, в Осаку, присутствовать на сдаче крупного объекта.             Чонгук вдохнул, слова не сразу дошли до сознания. А когда дошли — внутри что-то рухнуло, провалилось в чёрную пустоту.             — Надолго? — спросил он, и голос его прозвучал глухо, будто издалека.             — Почти на неделю, — Тэхён прижал его крепче, чувствуя, как напряглось тело. — До субботы.             Неделя без его рук, без его губ, без его голоса перед сном. Чонгук почувствовал, как к глазам подступают слёзы. Глупые, детские, которые он ненавидел в себе, но не мог сдержать.             — Неделя… — повторил он шёпотом.             — Малыш, прости, — мужчина заговорил быстро, горячо, хаотично целуя его лицо. — Я пытался отказаться, правда, но теперь у меня нет формальных причин не ехать, да и отец настаивал. После того, как я взял столько отгулов, после всего… Не могу, и больше некому, вся ответственность на мне.             — Я понимаю, — молодой человек кивнул, поджал губы и заморгал часто, пытаясь скрыть накатившую грусть, но Тэхён увидел.             — Гук-и, — он взял его лицо в ладони, заставляя смотреть в глаза. — Ну пожалуйста, не надо расстраиваться. Это всего неделя, малыш, всего одна неделя, даже меньше, пять дней, они пролетят — ты не заметишь. Мы будем писать друг другу, я буду звонить тебе каждый вечер, обещаю.             — А вдруг ты не успеешь? — голос Чонгука дрожал. — В субботу же…             Он не договорил, в субботу его день рождения и не простой, а совершеннолетие. Первый день рождения, который он встретит без мамы. Первый, на котором будет Тэхён — или нет? Мысль о том, что он может не успеть, что проведёт этот день один, в этом доме, без него, была невыносима. Тэхён конечно, понял это.             — Я успею, — сказал он твёрдо, глядя прямо в глаза. — Я обязательно успею, я прилечу в субботу утром, самым ранним рейсом. Я ни за что не пропущу твой день рождения, зайчонок, это наш первый праздник вместе. Я буду на нём, обещаю.             — Обещаешь? — Чонгук всхлипнул, шмыгнул носом, чувствуя себя маленьким и глупым.             — Обещаю, — мужчина поцеловал его в лоб, долго, крепко, будто скрепляя клятву. — Мой малыш, моё счастье, я приеду к тебе, обязательно.             Он целовал его нежно, бережно, гладил по спине, теребя пальцами волосы, массировал затылок. Чонгук таял в его руках, чувствуя, как отступает паника, как на смену страху приходит тихая, светлая грусть.             — Я буду скучать, — прошептал он в его шею.             — Я тоже, малыш, каждую минуту. Но это всего неделя, всего пять дней и мы снова будем вместе. А пока… — он чуть отстранился, заглядывая в глаза, — пока ты будешь писать мне, обо всём, договорились? Что у тебя в школе, что ешь, что снится. А я буду писать тебе, что скучаю, присылать глупые селфи из отеля и жаловаться на пресную японскую еду.             Чонгук фыркнул сквозь слёзы, представляя эту картину. Тэхён улыбнулся, довольный, что смог его развеселить, и снова притянул к себе, обнимая, баюкая, целуя в висок.             — Я понимаю, что веду себя глупо, но я… не могу без тебя, Тэ, — прошептал он в его грудь, почти беззвучно, но самый важный человек в его жизни услышал.             — Мой малыш.             Они сидели так долго, обнявшись, в тишине, которая больше не была пустой. Она была наполнена обещаниями, надеждой и особенной нежностью, которая делает разлуку чуть менее горькой.             Неделя разлуки раскроила время Чонгука на неравные, рваные куски. Отрезки существования измерялись не часами и минутами, а промежутками между сообщениями и звонками его мужчины. Он просыпался и первым делом тянулся к телефону, надеясь увидеть уведомление. Иногда оно приходило сразу — короткое «Доброе утро, зайчонок. Скучаю. Как спалось?» — и тогда день начинался с улыбки, с тепла, которое разливалось под ребрами и грело до следующего сообщения. Иногда приходилось ждать, и эти минуты ожидания растягивались в вечность, наполненную глупым, детским беспокойством: «А вдруг он забыл? А вдруг занят? А вдруг там, в Осаке, кто-то отвлекает его от мыслей обо мне?»             Тэхён писал много, сообщения от него приходили в разное время: утром, когда Чонгук только приезжал в школу, днём, когда он сидел на скучных уроках, вечером, когда он, лёжа в кровати, тупо смотрел в потолок и считал минуты до следующего сигнала. Каждое из них было маленьким произведением искусства — в них была и нежность, и забота, и особенная, только им двоим понятная теплота. Он рассказывал о скучных совещаниях, о японской еде, которая, как он и говорил, казалась ему пресной, о том, как считает часы до возвращения. Он присылал фотографии: вида из окна отеля, чашки кофе с пенкой, отражения в зеркале своего уставшего лица вечером, и каждая такая фотография становилась сокровищем, которое парень рассматривал перед сном, водя пальцем по экрану, будто пытаясь дотронуться.             Чонгук перечитывал эти сообщения, стоя в школьном коридоре, и чувствовал, как щёки заливаются краской, а глупая улыбка расползается до ушей. Хосок, подойдя и увидев это, удивлённо поднял бровь:             — Ты чего светишься? Влюбился, что ли?             Чонгук вздрогнул, спрятал телефон, пробормотал что-то невнятное. «Если бы ты знал, Хосок-а, как ты прав», — подумал он и побежал на урок, унося в груди это горячее, пульсирующее чувство. Чонгук отвечал длинными, подробными посланиями. Он рассказывал всё: о контрольной по математике, которую чуть не завалил, о том, что Окджу сварила странный суп по новому рецепту, о том, как Нари снова звала в бассейн и как он отказался, потому что не хотелось. Он писал о своих мыслях, о том, что снилось, о том, как считает дни, часы, минуты. Каждое сообщение заканчивалось одинаково: «Жду тебя, Тэ, очень-очень жду». Имя «Тэ» теперь печаталось легко, естественно. Оно словно стало его личным, интимным, принадлежащим только им двоим. Мужчина отвечал на его сообщения почти мгновенно, даже если это была середина рабочего дня. Чонгук представлял его сидящим на встрече с серьёзным лицом и печатающим под столом нежные глупости, и от этого внутри становилось тепло.             В четверг, почти перед сном, телефон Чонгука завибрировал входящим видеозвонком. Он принял вызов дрожащими пальцами, и экран засветился лицом Тэхёна. У парня перехватило дыхание. Это лицо, такое родное, такое любимое, сейчас, после дней разлуки, показалось ему самым прекрасным на свете. Он смотрел и не мог насмотреться — на тёмные круги под глазами, на легкую небритость, на улыбку, которая осветила экран, стоило мужчине увидеть его.             — Привет, зайчонок, — голос Тэхёна был хрипловатым, уставшим, но таким тёплым, что у Чонгука защипало в глазах.             — Привет… — выдохнул он и почувствовал, как к горлу подкатывает ком. Глаза предательски наполнились влагой, и он закусил губу, пытаясь сдержаться, но одна слеза всё-таки скатилась по щеке.             — Гук-и, — Тэхён на экране подался вперед, будто пытаясь дотянуться. — Ну что ты, малыш? Не плачь, прошу тебя, я здесь, с тобой. Видишь?             — Я скучаю… — прошептал Чонгук, размазывая слезу по щеке. — Очень сильно… не могу… Ты как там? Ты ел? Ты не заболел? Ты выглядишь уставшим.             — Тихо-тихо, малыш, — мужчина прижал палец к экрану, туда, где было лицо Чонгука. — Всё хорошо, я поел, и я здоров, я просто очень скучаю по своему парню, а он тут льёт слёзы и портит своё красивое личико. Осталось совсем немного, послезавтра я уже буду дома. Я приеду и зацелую тебя так, что ты забудешь, как дышать. Заобнимаю и не отпущу никогда, потерпи ещё чуть-чуть. Расскажи мне лучше, чем ты сегодня занимался.             Чонгук шмыгнул носом, вытер щёки и попытался улыбнуться, хоть и вышло не очень:             — Сегодня тест по литературе был, самый сложный в этом семестре. Я так боялся, весь вечер учил, даже не спал почти. Но написал, кажется, хорошо.             — Молодец, Гук-и, — в голосе зазвучала гордость. — Я знал, что ты справишься. Ты же у меня умный, всё можешь, когда захочешь, я, правда, горжусь тобой.             Чонгук смущённо улыбнулся, пряча глаза:             — Хосок звал сегодня к себе в гости. У него родители опять уехали, но я не пошёл, настроения не было совсем развлекаться.             — Зря, — Тэхён качнул головой. — Надо было пойти, проветриться, отвлечься, нечего тут киснуть в четырёх стенах. Ты же у меня мужчина, Чонгук-и, — он улыбнулся, но в глазах мелькнула серьёзность. — А мужчины от разлуки не плачут, терпят. Потому что за терпение всегда будет награда — наша встреча. И она будет очень скоро, так что выше нос, слышишь?             Молодой человек кивнул, шмыгнув носом, чувствуя, как становится чуть спокойнее от его слов. Тэхён улыбнулся той самой улыбкой, от которой внутри всё таяло.             — Знаешь, на что я смотрю? — спросил он тихо, не отрывая взгляда от экрана. — Я смотрю на чудо, моё личное, самое родное чудо, а оно шмыгает носом.             — Тэхён-и… — выдохнул Чонгук, и это имя, произнесённое с такой интонацией, с такой нежностью, вдруг повисло в воздухе. — Ты только не опоздай в субботу, я буду ждать только тебя…             Он сказал это не думая, само вырвалось просто ласковое, уменьшительное «Тэхён-и», которое раньше не решался произнести даже мысленно. Он замолчал, увидев, как изменилось лицо на экране. Мужчина замер всего на секунду, но Чонгук заметил: что-то дрогнуло в его взгляде, мелькнуло и тут же спряталось за маской спокойствия. Тэхён опустил глаза, провёл рукой по лицу, будто прогоняя усталость, и парень увидел, как дёрнулся его кадык, когда он сглатывал.             Время для Тэхёна остановилось, он смотрел на экран, на это любимое лицо с мокрыми дорожками от слёз, на эти губы, которые только что произнесли имя, которого он не слышал… сколько? Годы? Десятилетия? «Тэхён-и». Так его называла только мама в далёком детстве, а после его так не называл никто и никогда. Это имя, произнесённое голосом Чонгука, проникло ему прямо в душу, разлилось по венам. Оно было таким интимным, таким родным, таким… правильным только от него и только для него.             — Я приеду, обязательно, а сейчас… тебе спать уже надо, а мне поработать, — сказал он чуть хрипло, не глядя в камеру. Потом поднял глаза, и в них было что-то такое… тёплое. — Ты как? Успокоился уже? Не будешь больше грустить?             Чонгук понял, что Тэхён тронут, что это имя задело что-то глубоко внутри него, но он не хочет показывать это слишком явно, смущается своей реакции, прячет её за обычными словами заботы. От этого понимания внутри стало ещё больше нежности.             — Не буду, — улыбнулся подросток. — Ну, то есть я постараюсь.             — Хорошо, — кивнул мужчина, и в его голосе всё ещё слышалась та странная, едва уловимая дрожь, которую он пытался скрыть. Он помолчал, будто собираясь с мыслями, потом поднёс палец к губам, а затем к экрану. — Целую тебя, малыш, спокойной ночи, сладких снов.             Чонгук повторил его жест — прижал губы к экрану, туда, где было лицо Тэхёна. Поцеловал холодное стекло, за которым было тепло, любовь, его жизнь.             — Спокойной ночи, Тэхён-и, — повторил он снова, вкладывая в это имя всё, что чувствовал.             Они ещё долго смотрели друг на друга, не в силах разорвать связь, пока телефон не начал разряжаться. Чонгук заснул с улыбкой, прижимая телефон к груди, и ему снился Тэхён. Остаток недели прошёл в том же томительном ожидании. Чонгук жил от сообщения до сообщения, от обещания до обещания, считая часы до субботы — дня, когда всё должно было измениться.

****

            Суббота началась с пустоты в груди. Чонгук проснулся рано, ещё затемно, и первое, что он почувствовал, открыв глаза, была не радость, а тяжесть. Гулкая, давящая тяжесть, которая придавила его к кровати, не давая встать. Сегодня ему исполнялось восемнадцать, день когда он официально становится взрослым. День, который в этом доме обещал быть праздничным — Окджу пекла его любимые пирожки, готовила мясо, скоро должны были доставить заказанный торт, вечером соберётся семья Ким с подарками и поздравлениями. Всё будет красиво, правильно, по-семейному. Но Чонгуку не хотелось ничего. Он сел на кровати, обхватив колени руками, и уставился в стену. В голове было пусто и звонко, лишь одна мысль…             Первый день рождения в его жизни, который он встречает без мамы. Мысль эта придавила к кровати тяжёлой, мокрой плитой, не давая пошевелиться. Он вспомнил, как она будила его каждое утро в этот день, улыбаясь своей мягкой, немного усталой улыбкой. Как пекла его любимый торт — всегда с клубникой, зная что клубника была не по сезону и стоила бешеных денег. Как дарила ему то, о чём он мечтал — может, не самое дорогое, но всегда точно то, что он хотел. Как обнимала и говорила: «Мой мальчик стал на год старше. Ты у меня самый лучший. Я так горжусь тобой». Вспомнил, как в прошлом году она с трудом наскребла деньги на новые кроссовки, которые он хотел, и как светилась от счастья, когда он их мерил. Как сказала: «В следующем году тебе будет восемнадцать, Чонгук-а. Совсем взрослый, мы обязательно отметим как следует».             Теперь её нет… И никто не испечёт этот торт, не обнимет по-матерински, крепко, надёжно. Никто не скажет этих простых, но таких важных слов. Она не дожила всего несколько месяцев. Не дожила до его совершеннолетия.             Чонгук зажмурился, чувствуя, как жжет под веками. Он не позволял себе плакать, сдерживался из последних сил, сжимая кулаки до боли, впиваясь ногтями в ладони. Нельзя, ведь сегодня праздник, и нельзя портить его слезами. Нельзя расстраивать Окджу, которая так старается, нельзя, чтобы госпожа Минджу видела его слабость. Но внутри всё кричало, рвалось на части от этой несправедливой, бессмысленной потери. Он заставил себя встать, умылся ледяной водой, глядя в зеркало на своё бледное, осунувшееся лицо с красными глазами. Надо собраться, надо держаться.             В школе занятий было немного, всего пара уроков, формальность для выпускников в субботний день. Чонгук сидел за партой, слушал вполуха, отвечал односложно, и всё ждал сообщения от Тэхёна, которое должно было сказать: «Я вылетаю, скоро буду», но его всё не было. На большой перемене к нему подлетел Хосок, сияющий, с пакетом в руках.             — С днюхой, Чонгук-а! — закричал он на весь коридор, привлекая внимание. — С совершеннолетием! Будь счастлив, здоров, богат и знаменит! Ну и всё такое! Ты теперь совершеннолетний, между прочим! Можно всё! — подмигнул, намекая на что-то.             Он обнял его, хлопая по спине, и всучил пакет. Чонгук заглянул внутрь и невольно улыбнулся — в пакете лежала новенькая компьютерная мышь, о которой он когда-то упоминал в разговоре, игровая, с подсветкой, и смешной брелок с зайчиком.             — Хосок-а, спасибо, — сказал он искренне. — Ты чего, запомнил?             — А то! — Хосок гордо выпятил грудь. — Я всё про тебя помню, ты ж мой лучший друг, забыл? А мышь эту я тебе давно присмотрел. Думал, вот Чонгук обрадуется. Ну как? Нравится?             — Очень, — парень улыбнулся, и улыбка вышла почти настоящей. — Правда, спасибо.             Они поболтали ещё немного, Хосок рассказывал какие-то смешные истории, а Чонгук кивал, думая о своём. О том, что дома его ждёт праздник, о том, что вечером придётся улыбаться и делать вид, что всё хорошо. И о том, что самое главное, самое нужное чтобы Тэхён успел.             Когда он вышел из школы и сел в машину к Нари, телефон наконец завибрировал. Чонгук схватил его, жадно впиваясь глазами в экран и надеясь увидеть сообщение от Тэхёна. Сообщение пришло, но не то, которое он ждал. Открыв его, сердце ухнуло вниз, разбиваясь вдребезги.             «Зайчонок, прости. В Осаке сильный тайфун, все рейсы задерживают на неопределенное время. Я не знаю, успею ли сегодня, очень стараюсь, ищу любую возможность. Прости меня, малыш, я очень хочу быть с тобой в этот день».             Парень смотрел на экран, и мир вокруг терял краски. Серая улица, серая машина, серый день. Нари что-то говорила, но он не слышал, в ушах шумела кровь, заглушая все звуки. Тэхён может не успеть, может не быть с ним в этот день, который и так разрывает его на части от боли по маме. Он закусил губу, чувствуя соленый привкус крови, и заставил себя написать короткий ответ, чтобы Тэхён не волновался еще больше: «Я понимаю, Тэ. Всё хорошо, главное, чтобы ты был в безопасности. Буду ждать». Отправил и отвернулся к окну, чтобы подруга не видела его лица.             Дом встретил парня предпраздничной суетой. Окджу колдовала у плиты, успевая одновременно следить за тремя кастрюлями, духовкой и разделочной доской. Запахи стояли умопомрачительные — жареное мясо, кимчи, аромат соевого соуса, кунжутного масла, чеснока и ещё чего-то пряного. Юна накрывала на стол в гостиной, расставляя парадный фарфор и поправляя салфетки. Госпожа Минджу лично контролировала весь процесс. Чонгук зашёл на кухню, и при виде него лицо Окджу расплылось в улыбке.             — С днём рождения, Чонгук-и! — воскликнула она, вытирая руки о фартук. — Иди сюда, иди, я тебя обниму!             Чонгук шагнул в её мягкие объятия, пахнущие едой и домашним уютом, и на секунду зажмурился, позволяя себе представить, что это мама. Потом отстранился, заглянул на плиту.             — Тут столько всего, Окджу-ши… Вы зря так старались.             — Не зря, не зря! — замахала она руками. — Такой день! Восемнадцать лет! Совершеннолетие! Это надо отметить как следует. У меня тут и кальби, и пулькоги, и чимэк на закуску, и конечно, ттоккуксу, без супа из рисовых клёцок в день рождения никак нельзя. А торт! Торт заказали в самой лучшей кондитерской, с клубникой и кремом, как ты любишь.             Молодой человек слушал её щебетание, кивал, улыбался, а сам то и дело поглядывал на телефон. Ни одного нового сообщения от Тэхёна. Сердце сжималось в тугой комок. Чонгук поднялся в свою комнату, переоделся и долго сидел, глядя в одну точку на стене. Время текло медленно, ожидание было утомительным. Когда до праздника оставалось чуть меньше часа, он сходил в душ, переоделся в то, что Минджу приготовила для него — новые брюки, светлую рубашку. В зеркале отражался почти взрослый мужчина, только глаза были пустыми, как у потерявшегося ребёнка.             Он снова посмотрел на часы, до ужина оставалось полчаса, Тэхён молчал. Он не винил его, ведь тайфун — это стихия, но внутри всё равно было пусто и холодно. Мысль о том, что сегодняшний вечер он проведёт без него, притворяясь счастливым перед чужими людьми, была невыносима. Единственный человек, ради которого хотелось улыбаться, застрял за тысячи километров. Телефон в руке завибрировал, и Чонгук вздрогнул, едва не выронив его. Он открыл сообщение дрожащими пальцами, боясь, что это очередная отсрочка, очередное «прости, не получается».             «Чонгук-и! Самолёт сел! Я в Сеуле, еду домой, жди меня. Я скоро буду». Парень выдохнул так, будто всё это время не дышал. Воздух вышел из лёгких со свистом, и вместе с ним ушло то ледяное напряжение, которое сжимало грудь весь день. Он прижал телефон к груди на секунду, потом написал: «Я жду, Тэ. Спасибо, что приехал». Глаза защипало, но на этот раз — от счастья. Он будет здесь, он успел. Сегодняшний вечер больше не казался пустым и чужим, потому что его Тэхён будет рядом. Парень вскочил, подбежал к зеркалу, пригладил волосы, поправил рубашку. Попытался завязать галстук, но безуспешно, махнул рукой, оставил как есть.             Ужин начался почти вовремя. Минджу суетилась, Джунхо, как всегда, поглядывал на часы, думая о работе, Нари писала что-то в телефоне. Стол ломился от яств: на большом блюде горой возвышались сочные кусочки кальби — говяжьи рёбрышки, замаринованные в соевом соусе с чесноком и кунжутом, рядом жареная говядина пулькоги, острая свинина твенджан. В центре стола красовалась огромная пиала с ттоккуксу — прозрачным бульоном с тонкими рисовыми клёцками, которые по традиции едят в день рождения, чтобы стать на год старше и мудрее. Отдельно стояли закуски: кимчи всех видов, маринованный имбирь, соевые ростки с кунжутным маслом, хве — тонкие ломтики сырой рыбы, и конечно, чимэк — курица, жаренная в хрустящем кляре, с пивом для взрослых и колой для Чонгука. Тут же были и рисовые пирожки тток, которые Окджу пекла по особому случаю, и паровые пельмени манду.             Все ждали только одного человека. Когда в прихожей пропищал замок, Чонгук не выдержал — вскочил с места, но тут же заставил себя сесть обратно, схватившись за край стула. В гостиной показался Тэхён — уставший, помятый после долгого перелёта, с тёмными кругами под глазами и небритой щетиной. Но для именинника он был самым красивым на свете.             — Успел! — Нари захлопала в ладоши. — Оппа, ты успел! А мы уже думали, без тебя начнём!             — Чуть не опоздал, — Тэхён улыбнулся, проходя к столу. — Тайфун в Осаке — то ещё приключение, но ради такого дня я бы и сквозь ураган пробился.             Он поклонился родителям, потом Чонгуку — коротко, формально, как требовал этикет. Парень ответил таким же поклоном, стараясь, чтобы лицо оставалось спокойным. Но когда он поднял глаза, их взгляды встретились — всего на секунду, на миг, который для них двоих длился вечность. В этом взгляде было столько тепла, столько обещаний, что у парня перехватило дыхание. Он первым отвёл глаза, уставившись в тарелку, чтобы никто не заметил. Тэхён сел за стол, как обычно рядом с Чонгуком, и праздник начался.             — Ну что ж, — Минджу подняла бокал с вином, — давайте выпьем за именинника. Чонгук-а, с совершеннолетием тебя! Теперь ты взрослый, самостоятельный человек, мы все очень рады, что ты с нами. Желаем тебе счастья, успехов в учёбе и поступления в хороший университет.             — Спасибо, госпожа Минджу, — молодой человек поклонился, принимая поздравления, но в горле у него стоял ком.             Джунхо, обычно немногословный, поднял тост за здоровье и благополучие, Нари — за то, чтобы друг наконец перестал быть таким букой и начал радоваться жизни. Все смеялись, чокались, ели. Тэхён сидел рядом, и его взгляд, скользящий по Чонгуку, был единственным тёплым лучом в этом праздничном, но таком чужом для него мире. Парень ловил эти взгляды украдкой, когда никто не смотрел, и в каждом из них читал одно и то же: «Я здесь, с тобой».             Потом наступило время подарков. Минджу поднялась и с улыбкой вручила имениннику небольшую коробочку.             — Это тебе, — сказала она. — С совершеннолетием, носи на здоровье.             Чонгук открыл коробку, внутри, на бархатной подушечке, лежали элегантные часы на кожаном ремешке. Дорогие, сдержанные, совсем не кричащие, какие носят взрослые мужчины.             — Госпожа Минджу… — выдохнул он, поднимая глаза. — Это слишком…             — Ничего не слишком, — мягко перебила она. — Ты теперь взрослый. Время — самая ценная вещь. Пусть эти часы напоминают тебе, что мы всегда рады видеть тебя в нашей семье.             Чонгук поклонился низко, как учила мама.             — Спасибо, госпожа Минджу, я очень ценю это.             Джунхо вручил конверт с деньгами — традиционный подарок на совершеннолетие, чтобы молодой человек мог сам выбрать, что ему нужно. Нари подарила модные белые наушники, с надеждой, что ему понравится, и духи, которые выбрала сама, уверяя, что этот запах сведёт с ума всех девчонок. Чонгук благодарил, улыбался, складывал подарки рядом со своим стулом. Он принимал всё с благодарностью, но внутри ждал только одного. Тэхён поднялся последним, держа в руках плоскую, длинную коробку, перевязанную простой бежевой лентой.             — С совершеннолетием, Чонгук-и, — сказал он ровно, с лёгким поклоном, протягивая коробку. — Надеюсь, пригодится.             Чонгук принял подарок, чувствуя, как пальцы предательски подрагивают. Предчувствие, догадка, надежда — всё смешалось в один ком в груди, он развязал ленту, открыл коробку и не поверил своим глазам. На дне, утопая в мягкой ткани, лежал графический планшет, который они видели в торговом центре. Он тогда остановился у витрины как вкопанный, рассматривая его, мечтая, прикидывая, сколько придётся копить, чтобы купить нечто подобное, потому что цена была для него высокой, из разряда «никогда в жизни».             Чонгук поднял глаза на Тэхёна со смущённой улыбкой.             — Тэхён-ши… — голос дрогнул, пришлось сглотнуть. Официальное обращение сейчас, как никогда резало слух им обоим. — Это же… это очень дорого…             — Рисуешь ты хорошо, — мужчина пожал плечами, стараясь, чтобы голос звучал буднично. — А старыми инструментами хорошие вещи создавать трудно. Подумал, что такой подарок будет полезнее, чем галстук.             Нари охнула, разглядывая планшет, Минджу мягко улыбнулась, оценив жест. Джунхо одобрительно кивнул, понимая пользу подарка. Но Чонгук ничего не слышал, он смотрел только на Тэхёна, и в этом взгляде было всё, что он не мог сказать вслух.             — Спасибо, — прошептал он одними губами, и добавил громче, с поклоном: — Большое спасибо, Тэхён-ши. Я очень ценю.             Он хотел сказать больше. Хотел сказать, что этот подарок — лишь малое по сравнению с тем, что Тэхён уже дал ему: надежду, смысл просыпаться по утрам. Но слова застревали в горле, и он просто сжимал коробку в руках.             Праздник шёл своим чередом. Ели, пили, говорили тосты, смеялись. Огромный торт, с клубникой и кремом, именно такой, как любил Чонгук, внесли под аплодисменты, и парень задувал свечи, загадывая желание — чтобы мама видела, что у него всё хорошо. Чтобы она знала: он в порядке, он не один, его любят. Ему подарили дорогой подарок, о котором он мечтал. У него есть новая семья, пусть не по крови, но по духу. И есть ОН — человек, ради которого хочется жить.             Но мама не отвечала. И когда эйфория от подарка и присутствия Тэхёна чуть спала, пустота вернулась. Заползла в грудь холодной змеёй, сжалась там, напоминая о себе. Чонгук смотрел на улыбающуюся подругу, на довольную Минджу, на серьёзного и чуть отстранённого Джунхо, и чувствовал себя невероятно одиноким. Ему восемнадцать лет, он взрослый, теперь уже окончательно и бесповоротно, он сам за себя отвечает. И мамы, которая всегда была рядом, которая верила в него, которая гордилась бы им сегодня, — нет, и не будет никогда.             Он улыбался, пробовал торт, кивал на вопросы, а внутри сидел на корточках маленький, испуганный мальчик, который потерял единственного родного человека и теперь боится, что потеряет и того, кого успел полюбить. Тэхён видел это, знал Чонгука лучше, чем кто-либо. Видел эту натянутую улыбку, этот отсутствующий взгляд, эти пальцы, слишком сильно сжимающие палочки. Видел, как парень то и дело смотрит в сторону, будто ищет кого-то, кого здесь нет. И от этого знания внутри ощущалась тупая, ноющая боль.             Мужчина смотрел на Чонгука и вдруг отчётливо осознал: сегодня его мальчику исполнилось восемнадцать. Юридически, по всем законам этой страны, он стал совершеннолетним, взрослым, человеком, который сам отвечает за свои решения. Тэхён понял, что эта мысль приносит странное, облегчение, хотя разница в возрасте осталась, и моральные терзания никуда не делись. Да и мнение окружающих, которого он так боялся, всё ещё имело значение, но тот страх перед законом, перед тем, что их отношения можно квалифицировать как нечто преступное, рассыпался в прах. Он усмехнулся про себя этой мысли: как будто это что-то меняло. Как будто он сам не решил для себя уже, что ему плевать на законы, на возраст, на мнение общества. Как будто он не готов был идти до конца, несмотря ни на что, но всё равно, на душе стало чуть легче. Одним камнем, который держал его на дне сомнений, стало меньше.             Ему хотелось, чтобы этот вечер закончился быстрее. Хотелось остаться с ним наедине, обнять, прижать к себе, утопить в объятиях всю его тоску. Сказать, что он не один, что он всегда будет рядом, что мама смотрит на него сверху и гордится. Просто держать его, пока боль не отпустит, пока не пройдет этот ледяной озноб одиночества. Он поймал взгляд Чонгука и чуть заметно кивнул — движение, которое для посторонних ничего не значило, но для них двоих было целым разговором: «Держись. Скоро всё закончится». Именинник кивнул в ответ, коротко, едва уловимо, и в его глазах мелькнула благодарность. Он старался держаться. Но внутри него тихо умирала часть души, которая всё ещё помнила, как мама обнимала его говоря: «С днём рождения, мой взрослый мальчик».             Праздник закончился, Нари утащила наверх тарелку с кусочком торта, Минджу следила за уборкой, а Юна с Окджу перемывали посуду на кухне, Джунхо удалился в кабинет. Дом постепенно погружался в тишину, нарушаемую лишь приглушенными голосами и звоном убираемой посуды.             Тэхён ждал этого момента весь вечер и пять дней и бесконечных ночей до этого в Осаке, где каждая минута была наполнена только мыслями о нём. О том, как он там, один, в этом доме, без него, как переживает, ждёт его сообщений и считает часы до возвращения. Он так хотел увидеть своего мальчика, обнять его, убедиться, что с ним всё в порядке. И вот он здесь, рядом. Можно наконец остаться вдвоем, вдохнуть его запах, услышать его голос без свидетелей. Поэтому когда Чонгук поднялся из-за стола и направился к лестнице не оглядываясь, Тэхён не стал ждать долго, почти сразу последовав за ним. Сердце забилось в предвкушении, ещё немного, и они будут наедине.             Он увидел Чонгука уже у двери его комнаты. Тот шёл медленно, будто каждый шаг давался ему с трудом, плечи были опущены, словно он нёс на себе невидимый груз. Глядя на удаляющуюся спину парня, мужчина чувствовал, как внутри разрастается тревога. Чонгук знал, что Тэхён смотрит ему вслед, знал, что в этом взгляде боль и желание помочь, знал, что стоит только обернуться — и он не выдержит, сорвётся, упадёт в эти объятия, разрешит себя жалеть, утешать, баюкать, но он не оборачивался. Мужчина ускорил шаг, почти догоняя его у самой двери в комнату. Именинник уже взялся за ручку, когда услышал за спиной шаги и тихий, взволнованный голос: — Чонгук-и.             Он остановился, но не обернулся сразу, будто собираясь с силами, и медленно поворачиваясь. У Тэхёна перехватило дыхание, он ожидал увидеть грусть, ожидал увидеть слёзы, ожидал увидеть ту боль, которую парень так старательно прятал весь вечер, но то, что он увидел, было хуже. Глаза Чонгука были пустыми как у человека, который ушёл так глубоко в себя, что оттуда уже не видно света. Лицо его, ещё час назад освещённое улыбками, теперь казалось застывшей мёртвой маской. Он смотрел на него и, кажется, даже не видел.             — Зайчонок, — выдохнул Тэхён, делая шаг вперёд, протягивая руку, чтобы коснуться, чтобы вернуть его оттуда, из этой чёрной пустоты.             Чонгук отступил на полшага, и его рука, лежащая на дверной ручке, сжалась сильнее.             — Не надо, — сказал он тихо. Голос его звучал ровно, безжизненно, — хён, пожалуйста, мне нужно побыть одному.             Тэхён замер, рука его повисла в воздухе, внутри всё сжалось в узел. Оставить его? Сейчас, когда он в таком состоянии? Когда в глазах — пустота, а за этой пустотой угадывается такая бездна боли, что страшно представить.             — Гук-и, — начал он мягко, пытаясь поймать его взгляд, но Чонгук смотрел куда-то в сторону, — можно я зайду? Я недолго… Нам нужно поговорить, я… так скучал, не могу просто… оставить тебя. Позволь мне…             — Не надо, — перебил молодой человек, и в его тоне вдруг проступило что-то твёрдое, почти взрослое. Он поднял, наконец глаза, и Тэхён увидел в них борьбу, которую Чонгук вёл сам с собой. — Пожалуйста… Я должен справиться сам. Я не могу… сейчас. Я просто… не могу…             — Но я здесь для того, чтобы… помочь, — мужчина шагнул ближе, сокращая расстояние, и на этот раз парень не отступил. — Для этого и нужны близкие люди, Чонгук. Чтобы делить не только радость, но и боль, ты не должен быть один… это неправильно…             Чонгук молчал, его губы дрогнули, и на секунду Тэхёну показалось, что маска вот-вот треснет, что он сейчас упадёт в его объятия, позволит себя утешить. Но он сжал зубы, мотнул головой и снова стал пустым, далёким, чужим.             — Я знаю, — сказал тихо. — Я знаю, Тэхён… Но не сегодня… я должен сам… просто должен побыть один… Я теперь взрослый… Пожалуйста… не заставляй меня чувствовать себя… слабаком…             Последние слова ударили мужчину под дых. Он понял, что для Чонгука сейчас это не просто желание побыть одному, а борьба за самоуважение. Попытка доказать самому себе, что он взрослый, что он справится, что он не будет обузой. Тэхён смотрел на него и чувствовал, как рвётся сердце. Каждое слово било наотмашь. Кто ему это внушил? Кто сказал, что он должен страдать в одиночку? Но он не мог больше настаивать.             — Хорошо, — выдохнул Тэхён, хотя каждое слово давалось с трудом, разрывая горло. — Хорошо малыш, я уйду, но пообещай мне…             Он не договорил, просто шагнул вперёд и коротко и крепко обнял его, вкладывая в это объятие всё, что не мог сказать словами. Чонгук не ответил на объятие, но и не отстранился. Стоял столбом, чувствуя, как по спине бегут мурашки от тепла любимых рук. А потом, когда мужчина уже собрался отпустить, Чонгук вдруг сам поднял руки и просто положил ладони на его предплечья, сжал на мгновение, и тут же отпустил. Это длилось не больше трёх секунд. Короткое, почти целомудренное прикосновение в пустом коридоре, где их никто не мог увидеть, но для Тэхёна оно было жизненно важно.             — Завтра, — сказал он твёрдо, глядя в эти пустые глаза и пытаясь зажечь в них хоть искру. — Завтра мы поговорим, обо всём, хорошо?             Молодой человек коротко кивнул.             — И ещё, — Тэхён сделал шаг назад, разрывая дистанцию, но не разрывая взгляда, — я очень скучал, пять дней, каждую минуту думал о тебе. Я очень хотел тебя увидеть. И мне очень больно оставлять тебя сейчас, но я здесь, буду рядом, только позови.             Чонгук сглотнул, в его глазах наконец-то мелькнуло что-то живое — благодарность, тепло, может быть, даже обещание. Он кивнул ещё раз, уже увереннее, и прошептал:             — Я знаю, спасибо, спокойной ночи, Тэхён-и.             Последнее слово — «Тэхён-и», сорвавшееся с губ почти беззвучно, — было самым дорогим подарком за весь этот вечер, Тэхён улыбнулся, одними уголками губ, и кивнул в ответ. — Спокойной ночи, зайчонок мой.             Дверь закрылась, мужчина стоял в коридоре, глядя на неё, и чувствовал, как внутри борются облегчение и тревога, боль и надежда. Нужно только ждать и надеяться, что завтра его мальчик откроется, впустит его, позволит разделить эту чёртову боль, которую носит в себе. Он развернулся и пошёл в свою комнату, чувствуя себя абсолютно беспомощным.             Чонгук прислонился спиной к закрытой двери и закрыл глаза. «Я справлюсь, — сказал он себе. — Я теперь взрослый. Взрослые не перекладывают свою боль на других. Взрослые справляются сами». Он не стал включать свет, прошёл на ощупь, опустился на кровать, глядя в черноту перед собой. Слёз не было, все они были выплаканы за эти месяцы в подушку. Осталась только ноющая пустота, и сегодня, в день, когда он стал взрослым, эта пустота стала особенно острой. Потому что мамы нет, она не увидит его взрослым, не скажет, как гордится, не обнимет. Первый день рождения без неё, первый из многих, и так будет теперь всегда.             Он поднял глаза к потолку, будто пытаясь разглядеть там что-то за пределами этой комнаты, и заговорил, сбивающимся шёпотом, обращаясь в пустоту.             — Мама… прости, что я так долго не разговаривал с тобой. Я не знаю, слышишь ли ты меня, но мне нужно сказать… — он сглотнул, чувствуя, как саднит горло. — Сегодня мне исполнилось восемнадцать, я уже взрослый… совсем.             Он замолчал, собираясь с мыслями, потом продолжил, и голос его стал чуть твёрже.             — Я живу здесь, у семьи Ким… Они хорошие люди. Госпожа Минджу заботится обо мне, как о родном. Нари — она смешная, болтливая, но добрая. Окджу кормит меня так, что я скоро лопну. Я хорошо учусь, и буду поступать как ты и хотела… У меня есть друг, Хосок, помнишь, я рассказывал о нём? Он хороший.             Он перевёл дыхание, ведь самое главное ещё не сказано. — Мама… я встретил человека, — голос дрогнул, наполнился той особенной, щемящей нежностью. — Ты ведь знаешь Тэхёна… он… теперь… мы вместе, мама, он сказал… я нужен ему… я ему нравлюсь… Он очень хороший… сильный… красивый… заботится обо мне, оберегает меня, он подарил мне сегодня планшет, о котором я мечтал. Он называет меня зайчонком, и когда он так говорит… Мама… я люблю его… Очень сильно. Так, как никогда никого не любил…             По щекам всё-таки потекли беззвучные, солёные слёзы. Он не вытирал их.             — Я знаю, тебе бы это могло не понравиться… Ведь он мужчина, и старше, и… всякое. Но мам, он хороший, самый лучший! Он делает меня счастливым, правда… Я бы хотел, чтобы вы ближе познакомились. Если бы ты его узнала лучше… ты бы увидела, какой он… И полюбила бы его, я знаю… потому что его нельзя не любить.             Он замолчал надолго, просто сидя в темноте, чувствуя, как слёзы сохнут на щеках, оставляя солёную корку.             — Прости, что не прихожу к тебе на могилу… Я не могу… Там слишком больно, но я помню тебя… и скучаю… Всегда… Ты всегда со мной, здесь, — он прижал руку к груди. — Спи спокойно, мама. У меня всё будет хорошо. Я справлюсь. Я тебе обещаю. Я теперь взрослый.             Он лёг на кровать, свернувшись калачиком, и закрыл глаза. В комнате было тихо, пусто и холодно. Только где-то за стеной, совсем рядом, было тепло, которого ему сейчас так не хватало.

****

            Тэхён в своей комнате не находил места, ходил из угла в угол, садился на кровать, вставал, подходил к окну, смотрел в тёмный сад, снова садился. Мысль о Чонгуке, ушедшем с таким напряжённым, таким чужим лицом, не отпускала, впивалась под кожу тысячей мелких игл. «Ему плохо, очень плохо, а я здесь, в двух шагах, и ничего не могу сделать». Он боролся с желанием пойти к нему, постучать, войти, обнять, не спрашивая разрешения, но что-то останавливало. Чонгук сказал, что хочет побыть один, сказал, что справится сам. И Тэхён не имел права это игнорировать, не имел права врываться в его личное пространство, даже если это пространство сейчас было наполнено тоской. «У нас всё только начинается, — думал он, лёжа в кровати и глядя в потолок. — Я не могу давить на него, не могу решать за него, когда ему нужна помощь, а когда — одиночество. Он должен знать, что я уважаю его границы, даже когда они причиняют мне боль».             Мужчина заснул далеко за полночь. Перед тем как лечь, он принял душ, надеясь смыть с себя дорожную пыль, усталость, прилипшую за день, и этот гнетущий ком тревоги, что свернулся где-то в груди. Горячая вода стекала по спине, расслабляла напряжённые плечи, но беспокойство осталось, оно въелось глубже, под самую кожу. Он стоял под струями дольше обычного, уперевшись ладонями в прохладную плитку, и думал о Чонгуке, сердце сжималось от бессилия. Сон пришёл тяжёлый, рваный, полный обрывков мыслей и тревог, он то проваливался в темноту, то выныривал из неё, прислушиваясь к тишине, и снова проваливался, пока наконец сознание не отключилось окончательно. Сколько прошло времени — он не знал. Час, два, три, и в тишине ночи вдруг раздался звук похожий на едва уловимый шорох, будто мышь скребётся за плинтусом. Потом скрип дверной петли, смазанной, но всё же издающей этот тонкий, протяжный звук.             — Тэхён… Тэ… проснись пожалуйста…             Тихий и какой-то жалобный, шёпот врезался в сон Тэхёна, как игла, выдёргивая его из темноты. Мужчина открыл глаза, не сразу понимая, где он и что происходит. В комнате было темно, только бледный свет уличных фонарей просачивался сквозь шторы, выхватывая из мрака очертания предметов. Он повернул голову, пытаясь определить источник звука, и увидел. У двери, прижавшись спиной к косяку, стоял Чонгук, в пижаме: лёгких штанах и футболке, босиком. Лица его было не разглядеть в темноте, но он чувствовал его состояние каждой клеткой. Чувствовал эту застывшую, напряжённую фигуру, эту нерешительность, этот страх сделать лишнее движение.             — Чонгук-и? — выдохнул Тэхён, и голос его хрипел от внезапного пробуждения и мгновенно накатившей тревоги.             Мужчина сел на кровати, и только в этот момент вспомнил, что абсолютно голый. Он привык спать так, но сейчас, в присутствии Чонгука, это было немыслимо. Он лихорадочно нашарил на полу штаны, натянул их почти не глядя, вскочил. Быстро подошёл к Чонгуку, и даже в темноте увидел то, отчего внутри всё сжалось. Лицо парня было бледным, глаза — огромными, полными бездонной тоски, губы дрожали, он закусывал их, пытаясь сдержать дрожь, и по всему было видно, что он на пределе, ещё немного, и заревёт.             — Гук-и, родной, — Тэхён шагнул к нему, осторожно. — Что случилось? Что ты здесь делаешь?             Чонгук открыл рот, хотел что-то сказать, но звук застрял в горле. Он только мотнул головой, беспомощно, по-детски, и прикусил губу, опустив глаза, шмыгая носом. Тэхён обнял его, прижимая к себе, чувствуя, как мелко, крупной дрожью трясётся тело. Прижал голову парня к своей груди, поглаживая по волосам.             — Всё хорошо, малыш, всё нормально, — шептал он в макушку. — Я с тобой, просто скажи, что случилось?             — Я… я не могу… — выдохнул парень, и голос его был таким тихим, таким сломанным, что Тэхён еле расслышал. — Я пытался… но я… не могу один, Тэ… Мне так плохо… Я не мог уснуть… Всё время думал о ней… Всё время… И мне так… так пусто…             Он говорил отрывисто, захлёбываясь словами, и каждое из них падало в душу Тэхёна раскалённым углём. Чонгук и сам не знал, сколько промучился в своей комнате, прежде чем решился прийти. Час, два, может, больше. Он ворочался, зарывался лицом в подушку, накрывался одеялом с головой — ничего не помогало. Мысли о маме возвращались снова и снова, разъедая изнутри, и с каждой минутой становилось только хуже. Он уже много раз пожалел, что вечером не позволил Тэхёну остаться с ним, не разрешил разделить эту боль, эту тоску, что разрывала грудь. Зачем он пытался казаться взрослым? Зачем строил из себя сильного? Он совсем не взрослый, чтобы справляться с таким горем в одиночку. Если бы Тэхён был рядом с самого вечера, может, было бы легче. Может, удалось бы уснуть, и не пришлось бы сейчас стоять здесь, будить его среди ночи, чувствуя себя маленьким, жалким и неловким.             — Можно… можно я побуду здесь? — Чонгук поднял на него глаза, мокрые, красные, и в них было столько надежды, столько отчаяния, что у Тэхёна сердце разрывалось на части. — Хоть немного, можно я… посплю с тобой? Пожалуйста. Я не буду мешать, я тихонечко… Мне только рядом… только чуть-чуть…             Парень ждал, смотря своими бездонными глазами, полными беспомощной мольбы, в которых плескалась вся боль мира, и ждал приговора. Мужчина смотрел на него, и внутри боролись два голоса. Один, рассудительный и осторожный, твердил: «Нельзя. Это рискованно, кто-то может увидеть, если кто-то зайдёт… «. Другой, тот, что любил его больше жизни, кричал: «Посмотри на него! Ему больно, ему страшно, ему нужно тепло. Неужели ты откажешь ему в этом?»             — Хорошо, — выдохнул он, принимая решение, — конечно, малыш, оставайся.             Чонгук выдохнул с таким облегчением, будто ему вернули возможность дышать. Тэхён мягко отстранился, дотянулся до двери и запер её на замок, прозвучавший нарочито громко в тишине ночи. Мужчина никогда раньше не запирался ни днём, ни на ночь, зная, что его не потревожат, но новая жизнь диктует новые правила. Потом он подошёл к тумбочке, взял телефон и поставил будильник на шесть утра. Хоть завтра и воскресенье, нужно успеть проводить Чонгука в его комнату до того, как дом проснётся, нельзя рисковать. Закончив с этим, он достал из шкафа вторую подушку, взбил её и положил рядом со своей.             — Иди сюда, зайчонок, — позвал он тихо, откидывая край одеяла и похлопывая по освободившемуся месту. — Иди, ложись.             Парень подошёл послушный, измученный, но теперь ещё и смущённый до кончиков пальцев. Он остановился у края кровати, не решаясь сделать последний шаг. В темноте Тэхён видел, как тот мнёт край футболки, как переступает с ноги на ногу, как опускает глаза, пряча взгляд. Чонгук вдруг остро осознал, что никогда в жизни не спал с кем-то в одной постели. И от этого знания внутри всё сжималось, и от страха, и от предвкушения, и от стыда, который накатил волной: а вдруг он сделает что-то не так? Вдруг ему станет неудобно? Вдруг Тэхёну будет плохо рядом с ним? Парень скользнул под одеяло, лёг на самый край, на бок, спиной к Тэхёну, свернувшись в комок. Он спрятал лицо в сгибе локтя, подтянул колени к животу, стараясь занять как можно меньше места, и замер, боясь дышать. Ему хотелось провалиться сквозь землю от собственной неловкости. Только бы любимый человек не видел его лица, не понял, как ему страшно и как странно, в темноте, рядом с ним.             Тэхён замер на мгновение, глядя на сжавшуюся фигурку у самого края кровати. Он чувствовал это напряжение, этот панцирь, в который Чонгук попытался спрятаться, и понимал, что любое неверное движение может всё испортить. Мужчина осторожно лёг рядом, оставляя между ними расстояние, чтобы не давить, но достаточное, чтобы Чонгук чувствовал его присутствие. Тэхён не знал, как правильно. Можно ли его сейчас трогать? Захочет ли он, чтобы его обнимали, или ему нужно время, чтобы привыкнуть? Рука сама потянулась, но замерла в воздухе, не решаясь коснуться. Парень вздрогнул, едва заметно, всем телом, то ли от холода, то ли от напряжения, то ли оттого, что почувствовал эту замершую в миллиметре от себя ладонь. Тэхён отчётливо понял: ему не нужны границы, ему нужно, чтобы его держали, чтобы прижали, согрели, он пришёл за этим. Что он устал быть сильным, устал держать себя в руках, ему нужно просто быть чьим-то: маленьким, слабым, защищённым.             Мужчина решительно подвинулся, подложил руку под голову Чонгука, приподнимая её, чтобы парню было удобно, обнял, притягивая к себе, и прижимая спиной к своей груди, обхватил руками, сомкнул кольцо вокруг этого дрожащего, такого родного тела. Чонгук выдохнул и почти сразу обмяк, расслабился, перестал сжиматься, как струна. Он даже не заметил, как его собственная рука легла поверх чужой руки, придерживающей его за талию, как пальцы сами собой переплелись с тёплыми пальцами мужчины.             — Спи, зайчонок, всё будет хорошо — шептал он, целуя его куда доставал. — Всё образуется, я с тобой, ты не один.             Он гладил его руки, плечи, сжимал ладони, согревая, убаюкивая. Чонгук всхлипывал ещё несколько минут, прижимаясь к нему, вцепившись в его руку своими пальцами, будто боялся, что если отпустит, то упадёт в пропасть, но постепенно дыхание его выравнивалось, тело расслаблялось, напряжение уходило. И вдруг, когда Тэхён уже думал, что Чонгук засыпает, тот еле слышно прошептал в темноту, не поворачиваясь:             — Тэ… Поцелуй меня… Пожалуйста.             Сердце мужчины пропустило удар, а затем забилось в бешеном ритме. Поцелуй — это слово обожгло его, разлилось горячей волной по венам. Он знал, чем это может кончиться, как Чонгук обычно жаден до его ласки, как тает и требует больше, как трудно потом остановиться. И сейчас, когда Чонгук такой ранимый и беззащитный, это могло стать ошибкой, но отказать ему, когда он просит так тихо и доверчиво, было немыслимо.             Он осторожно развернул Чонгука к себе лицом. В темноте блеснули его всё ещё влажные глаза, смотрящие с надеждой. Он медленно провёл кончиками пальцев по его щеке, стирая остатки слёз, очертил линию скулы, спустился к подбородку, чуть приподнимая его.             — Мой хороший… — выдохнул Тэхён, скорее чувствуя, чем видя, как парень замирает в ожидании.             Он наклонился и поцеловал его лёгко, почти невесомо, похоже на прикосновение пёрышка, будто боялся разбить, касался самыми кончиками губ, бережно, осторожно, вкладывая в это движение всю свою любовь, всю нежность, на которую был способен. Он целовал его уголки губ, верхнюю губу, нижнюю, едва ощутимо, даря тепло и не требуя ничего взамен. Чонгук выдохнул ему в губы тихий, счастливый звук, похожий на мурлыканье. Он не пытался углубить поцелуй, не тянулся с жадностью, как обычно. Он просто принимал эту ласку, растворялся в ней, и по тому, как расслабились его плечи, как разгладилась тонкая складка между бровей, Тэхён понял: это именно то, что ему было нужно. Не страсть, не возбуждение, а подтверждение, что он любим, что он в безопасности, что он нужен.             — Сладких снов, Гук-и, — прошептал мужчина.             Молодой человек слабо, едва заметно улыбнулся в ответ и отвернувшись устроился поудобнее прижимаясь спиной, пряча лицо. Руки его, сжимавшие руку Тэхёна, ослабли, но не разжались до конца, даже во сне он держался за него. Он быстро провалился в сон, успокоившись и чувствуя себя в безопасности в этих объятиях.             Тэхён не спал, глядя в темноту, чувствуя тепло спящего рядом человека, слушая его ровное дыхание, и внутри разливалось то, чему он не мог подобрать названия. Это было больше, чем счастье, больше, чем покой. Это было то самое, ради чего стоило просыпаться по утрам. Он думал о том, как же это удивительно — быть для кого-то настолько важным. Быть тем, кто может утешить, защитить, дать чувство безопасности. Тем, в чьих объятиях все горести отступают и можно заснуть так доверчиво, так беззащитно. Он смотрел на спящего Чонгука и думал о том, как хрупко это счастье, как легко его разрушить. И как бесконечно сильно он хочет его сохранить, не только сегодня, не только эту ночь, всегда.             Он рассматривал парня, его расслабленное во сне лицо, когда тот немного поревернулся, разметавшиеся по подушке волосы, руку, которая даже во сне искала его руку, и чувствовал, как глаза щиплет от непрошеной влаги. Каждое касание их тел пульсировало тихим, ровным теплом, создавая невидимый кокон, в котором не было места боли и одиночеству. Тэхён поглаживал кончиками пальцев предплечье Чонгука, очерчивая невидимые узоры на его коже, и чувствовал, как тот во сне чуть заметно жмётся ближе.             «Спасибо, — прошептал он мысленно, обращаясь к кому-то там, наверху, кто, возможно, слушал, а возможно, и нет, кто решает судьбы. — Спасибо, что дал мне его, что позволил быть рядом. Сделай так, чтобы я мог держать вот это моё маленькое, драгоценное чудо в своих руках до конца моих дней. И больше мне ничего не надо, только это».             Он поцеловал его в затылок, прижался щекой к его волосам, вдыхая этот пьянящий аромат, и позволил себе раствориться в этом моменте. Тэхён чувствовал, как под его ладонью, лежащей на груди Чонгука, ровно и умиротворённо бьётся его сердце — самый прекрасный звук на свете. Впервые за долгое время он чувствовал себя по-настоящему дома, там, где бьётся сердце того, кого любишь.

****

            Будильник прозвенел тихо, почти деликатно, Тэхён специально поставил самый мягкий сигнал, чтобы не напугать, не вырвать резко из сна. Но сам он проснулся за секунду до звонка, как всегда, открыл глаза и замер, чувствуя непривычную теплоту и тяжесть. Чонгук за ночь развернулся во сне, и теперь лежал лицом к Тэхёну, уткнувшись носом ему в грудь, туда, где под рёбрами ровно и сильно билось сердце. Дышал спокойно, глубоко, и тёплое дыхание щекотало кожу, разбегаясь мурашками по груди. Одна его рука лежала на животе Тэхёна, пальцы чуть сжимались во сне, будто даже там, в темноте сновидений, он боялся отпустить. Ноги их переплелись под одеялом так естественно, будто спали так всю жизнь. Тэхён боялся дышать.             Он лежал, глядя в макушку Чонгука, на эти растрёпанные, мягкие волосы, на длинные ресницы, отбрасывающие тени на бледные щёки, на приоткрытые во сне губы. Сердце вдруг начало ускорять ход от того, что внутри распирало что-то огромное, невыносимо прекрасное, чему нет названия. Он боялся пошевелиться. Боялся, что любое движение разрушит это волшебство, эту хрупкую, нереальную картину. Он никогда и ни с кем не чувствовал ничего подобного.             С Харин всё было по-другому даже в самом начале отношений, когда страсть срывала им обоим тормоза: правильно, удобно, привычно. Но чтобы вот так, замерев, боясь пошевелиться, чтобы вот это чувство, когда каждая клетка тела кричит: «Останови время, пусть это длится вечно», такого не было. И он даже не подозревал, что способен на такое, что можно просто лежать, смотреть на спящего человека и чувствовать, как глаза щиплет от непрошеной влаги. Он моргнул, прогоняя наваждение, раскис, как подросток, глупо. Но влага не уходила, она просто скапливалась где-то под веками, делая взгляд мутным, а мир вокруг — размытым и прекрасным.             «Неужели я смогу просыпаться так каждый день?» — мысль пришла и тут же испугала своей дерзостью. Неужели это возможно? Неужели это его жизнь: вот это тепло, это дыхание, эти пальцы, сжимающие его живот во сне? Неужели он заслужил такое? Ответов не было, только предрассветный полумрак комнаты, тишина, нарушаемая лишь чужим дыханием, и это невозможное, нереальное, волшебное ощущение полноты бытия. Тэхён прижался губами к тёмной макушке, вдыхая его запах. Закрыл глаза на секунду, позволяя себе запомнить этот момент: каждую деталь, каждую эмоцию, каждый удар сердца. А потом открыл глаза, пора, как бы не хотелось, остаться в этом моменте.             Но сейчас нужно было будить своё чудо. Он легко погладил Чонгука по спине, едва касаясь, потом по плечу, по руке, которая лежала на его животе. Зарылся пальцами в волосы, массируя затылок.             — Чонгук-и, — прошептал он тихо-тихо, почти беззвучно. — Просыпайся, мой хороший, нужно вставать.             Парень во сне нахмурился, что-то пробормотал неразборчивое и ещё глубже зарылся носом в его грудь. Мужчина улыбнулся, чувствуя, как сердце сжимается от умиления.             — Малыш, — он погладил его по щеке, провёл большим пальцем по скуле. — Нам, правда, пора, скоро все проснутся, ну же…             Он легонько потряс его за плечо, и Чонгук наконец открыл глаза. Сначала в них была только сонная муть, непонимание, где он и что происходит. А потом взгляд сфокусировался, и он увидел, что упирается носом в голую грудь Тэхёна. В его кожу, в волоски, которые мягко щекотали щёку, тепло, которое исходило от этого тела, которое было так близко. Он застыл, а потом краска медленно, но уверенно поползла по щекам, заливая уши, шею.             — Я… — выдохнул парень, пытаясь отстраниться, но тело не слушалось. Оно, предавая, наоборот, прижималось ближе, впитывая всё: этот запах, это ощущение близости, о котором он мог только мечтать. Тэхён видел его смущение, видел, как горит его лицо, и запоздало подумал, что всё же нужно было вчера надеть и футболку, но вместе с тем сейчас это зрелище было самым прекрасным на свете. Но он видел и другое, то, как расширились зрачки Чонгука, как сбилось дыхание, как тело его напряглось. Парень не мог ничего с собой поделать, возбуждение пришло мгновенно, остро, почти болезненно, от этого запаха, от этой близости, от того, что он впервые видел Тэхёна так, без футболки. Такого настоящего, с этой смуглой кожей, с этими мышцами, перекатывающимися под ней, с этой дорожкой волос, уходящей вниз, туда, куда он боялся даже смотреть.             Ему стало стыдно за свою реакцию, за то, что тело живёт своей жизнью, не спрашивая разрешения. Потому что внизу живота вдруг стало горячо, очень горячо и тесно. Молодой человек почувствовал, как его собственное тело выдаёт его с потрохами, как кровь приливает к паху, как член набухает в пижамных штанах, упираясь в бедро. Это было невозможно, неправильно, стыдно, и совершенно естественно, он не мог это контролировать, да и не хотел. Отстраниться, уйти сейчас было выше его сил. Вместо этого он потянулся, не думая, повинуясь инстинкту, который был сильнее стыда и поцеловал. Губы встретились, и Тэхёна будто ударило током, он совсем не планировал этого, собирался быть благоразумным, отправить Чонгука в его комнату, сохранить хладнокровие. Но этот поцелуй, такой робкий, неумелый, отчаянный отключил все предохранители. Он ответил жадно, глубоко, языком проникая в его рот, сминая его губы, будто пытаясь наверстать все эти дни разлуки. Рука его скользнула с талии ниже, на бедро, сжимая, притягивая ближе, поглаживая большим пальцем выступающую тазовую косточку через тонкую ткань пижамы.             Чонгук выдохнул ему в рот, выгибаясь навстречу, и руки его заскользили по груди Тэхёна робко, неуверенно, но с такой жадностью, будто пытались запомнить каждую мышцу, каждую линию. Пальцы дрожали, но не останавливались, гладили, сжимали, исследовали.             — Тэхён-и… — прошептал он в перерыве между поцелуями, и это имя, произнесённое с такой интонацией, ударило прямо в сердце. — Я скучал… я так скучал…             — Я тоже, малыш, — выдохнул мужчина, целуя его шею, ключицы, возвращаясь к губам. — Безумно, каждую минуту.             Чонгук отвечал, уже не стесняясь, не думая о том, правильно или нет. Он просто хотел так сильно, что это желание затмевало всё — страх, стыд, сомнения. Он тёрся о Тэхёна, прижимался бедрами, и каждое движение отдавалось дрожью во всём теле. Мужчина чувствовал, как напряжено чужое тело, как часто он дышит, как ищет близости. Сквозь тонкую ткань пижамных штанов он ощущал жар, исходящий от него, твердость чужой эрекции и влагу от смазки на своём животе просачивающуюся через одежду парня. У Тэхёна буквально снесло крышу, он зарычал, вжимая Чонгука в кровать, наваливаясь сверху, сминая его тело своим. Руки сжимали бёдра парня, притягивая ещё ближе, и он тёрся об него, чувствуя эту влагу, чувствуя, как Чонгук выгибается навстречу, как стонет ему в рот.             — Тэ… пожалуйста… — Чонгук уже не контролировал себя, слова срывались с губ вместе со стонами, он вцепился пальцами в широкие плечи, царапая кожу.             Тэхён сходил с ума, каждая клетка его тела вопила: «Возьми своё! Сейчас! Здесь!». Запах Чонгука, его вкус, его дрожь, эта влага на его животе — всё смешалось в один безумный коктейль, лишающий рассудка. Он целовал его жадно, глубоко, спускаясь ниже — на шею, на ключицы, кусая нежную кожу, оставляя следы, которые завтра Чонгук будет прятать под воротником. Руки его скользнули под футболку парня, гладя горячую кожу, сжимая талию, поднимаясь выше к груди. Чонгук выгибался дугой, ловя каждое прикосновение, и бёдра его двигались сами собой, в такт, ища трения, ища разрядки.             — Тэхён-и… — выдохнул он, и в этом выдохе было столько отчаяния, столько мольбы, что мужчина замер на мгновение, глядя в его затуманенные глаза. — Пожалуйста…             Где-то в доме скрипнула половица, звук этот врезался в сознание, как сигнал тревоги. Мужчина с усилием, которое далось ему ценой невероятного напряжения, он оторвался от желанных губ, прижался лбом к его лбу, зажмурился на секунду, пытаясь вернуть контроль, пытаясь заставить себя дышать. Рука его всё ещё сжимали бёдро Чонгука, он всё ещё чувствовал влагу на животе, чувствовал, как дрожит под ним это тело.             — Чонгук-и… — голос его был хриплым, чужим. — Стой, пожалуйста…             Молодой человек распахнул глаза, не понимая, в них было столько обиды от этого «стой», что Тэхёну захотелось взять свои слова обратно, но он не мог, он должен был быть сильным за них двоих.             — Если мы продолжим сейчас, — сказал он, с трудом подбирая слова, — я не смогу остановиться. И потом… потом ты можешь пожалеть, я не хочу, чтобы ты пожалел.             — Я не пожалею, — выдохнул парень, пытаясь притянуть его обратно.             — Не надо, малыш — мужчина провёл дрожащей рукой по его щеке, стирая испарину. — Не надо, чтобы это случилось вот так, наспех, я не хочу… и ты заслуживаешь большего. Нам… некуда спешить, ведь правда?             Он говорил и сам не верил до конца своим словам. Каждая клетка его тела вопила, требуя продолжения. Но разум, который столько раз мешал ему, сейчас, кажется, спасал их обоих. Чонгук смотрел на него долго, постепенно понимая его правоту, выдохнул, расслабляясь в его руках, и кивнул.             — Правда, я понимаю, — сказал он тихо.             Мужчина отстранился, с трудом разжимая объятия, и сел на кровати, запустив пальцы в волосы. Сердце всё ещё колотилось, как бешеное, тело гудело от напряжения, но он справился, смог остановиться. Чонгук сел рядом, прижался плечом к его плечу, и это простое прикосновение было сейчас ценнее любых поцелуев.             — Ты придёшь, сегодня вечером… ко мне в комнату? — спросил он тихо, с надеждой.             — Конечно, — пообещал Тэхён, поворачиваясь к нему. — Обязательно.             Он посмотрел на часы — половина седьмого. Дом ещё спал, в воскресенье все просыпались позднее, долго не выходя из своих комнат, Окджу и Юна не работали, и можно было не так сильно бояться случайных встреч в коридоре, но рисковать всё равно не стоило.             — Иди, — сказал он, поцеловав Чонгука в лоб. — Иди к себе, поспи ещё немного, а вечером… мы будем вместе.             Молодой человек кивнул, поднялся, на цыпочках подошёл к двери, прислушался. Потом обернулся на мгновение, посмотрел на Тэхёна, в этом взгляде было столько всего, что слова были не нужны. Дверь открылась и закрылась бесшумно. Мужчина откинулся на подушку, глядя в потолок, и почувствовал, как губы его сами собой растягиваются в улыбку. В комнате всё ещё пахло Чонгуком, подушка хранила тепло его головы, и это было лучше любого признания. «Мой», — подумал он просто.