Научи меня любить тебя

            Воскресные вечера у Кимов были особенными. Не такими, как в будни, когда каждый занят своим делом. Дома было уютно, пахло едой, которую Окджу приготовила заранее и раскладывала по контейнерам. Госпожа Ким, как обычно по выходным, сама накрывала на стол.             Чонгук, спустившись в гостиную, застал лишь мать семейства за этим занятием и Нари, которая, развалившись в кресле с телефоном в руках, наблюдала за процессом с видом пресыщенной принцессы. Джунхо, как всегда, задерживался в своём кабинете, погружённый в рабочие бумаги. А Тэхёна… не было. Парень украдкой бросил взгляд на часы на стене, цифры показывали семь — время, когда ужин обычно начинался. Он ощутил что-то неприятное — сродни тревоге внутри, понял, что сильно соскучился за день.             Молодой человек сел на диван, сложив руки на коленях, поглядывая на лестницу с беспокойством. «Что-то случилось? Почему его нет? Может он заметил, что я избегал его весь день и обиделся, не хочет меня видеть? А может он заболел?» Каждую секунду его взгляд то и дело скользил к дверям, а слух ловил каждый шорох в коридоре. Он знал, что Тэхён был дома, слышал, как тот поднялся к себе после обеда. Нервно проведя пальцем по подлокотнику кресла, заставил себя дышать глубже. У него не было права на это нетерпение, он не должен ждать его так, будто от этого зависит жизнь, но ждал. Каждая новая минута ожидания превращалась в маленькую пытку.             Когда Минджу уже закончила с сервировкой и Джунхо спустился из кабинета, все сели за стол, приступая к ужину, в гостиную вошёл Тэхён. На нём была домашняя одежда: серая футболка и мягкие тёмные брюки, волосы чуть взлохмачены, на лице — усталость, смешанная с удовлетворением от проделанной работы. Он бросил быстрый, почти незаметный взгляд в сторону Чонгука, и тот, почувствовав его, наконец выдохнул, расслабляя сведённые плечи: всё в порядке, он пришёл.             — Извините за опоздание, — голос звучал ровно, пока он занимал своё привычное место рядом с парнем. — Много работы, нужно было закрыть несколько вопросов, чтобы освободить вечер.             Чонгук, услышав эти слова, почувствовал, как внутри становится тепло. Тэхён освободил вечер, ради того времени, что они смогут провести вдвоём, значит, он тоже хочет побыть вместе. Пальцы под столом сжались в кулак от нахлынувшего волнения, но лицо осталось спокойным. Он лишь коротко кивнул, когда их взгляды встретились, движение, которое для посторонних было просто приветствием. Ужин прошёл  привычно, звон палочек о фарфор, негромкие просьбы передать то или это, вопросы отца о рабочих моментах, на которые сын отвечал односложно, поглядывая на часы. Чонгук ел, ловя каждое движение мужчины, каждое его слово, сказанное не ему. Когда с едой закончили, Минджу отставила чашку и выпрямилась, окинула взглядом семью, и выражение её лица стало собранным, деловым.             — Дорогой, — начала она, обращаясь к мужу, и её голос приобрёл серьёзные нотки, — я хотела обсудить с тобой наши планы на ближайшие месяцы. По крайней мере, до нового года, я думаю это касается всех.             Джунхо повернулся к жене, выражая внимание.             — У нас начинается сезон благотворительных мероприятий, — продолжила женщина, и в её тоне послышалась увлечённость своим делом. — Фонд, попечительский совет… Всё это потребует постоянного присутствия. Приёмы, встречи, аукционы, презентации наших новых программ. И, что самое важное, сейчас идёт активная фаза строительства нового медицинского центра для малоимущих.             Она сделала паузу, давая мужу осмыслить услышанное.             — Я должна быть более мобильна. — в её голосе появилась твёрдость. — У меня, скорее всего, не будет свободных выходных и времени на ожидание такси. Мне нужен водитель с машиной в постоянном личном пользовании каждый день. Да, и каждую субботу, а иногда и в будние вечера, будут проходить мероприятия. Я хочу, чтобы Минсок был полностью в моём распоряжении, ты же знаешь, я сама за руль не сажусь.             Джунхо, не моргнув глазом, кивнул, для него, как для человека, привыкшего к чёткому распределению ресурсов, просьба жены была логична.             — Конечно, дорогая, — ответил он, с одобрением. — Я знаю, как важна для тебя твоя работа, это не просто светские мероприятия. То, чем ты занимаешься, действительно важно. Никаких проблем — Минсок и автомобиль в твоём распоряжении.             Женщина благодарно улыбнулась мужу, но тут же продолжила, словно хотела закрыть все вопросы сразу:             — И ещё, — она слегка наклонилась к Джунхо, — для солидности и значимости мероприятий фонда, для привлечения большего внимания к нашим проектам, было бы идеально, если бы ты сопровождал меня на эти мероприятия, ну хотя бы по субботам. Там — твоё присутствие как главы семьи придаст им… веса, что ли. Партнёры и спонсоры видят, что наша семья едина в своём стремлении помогать.             Мужчина задумался на секунду, постукивая пальцем по столу, и кивнул.             — Хорошо, я постараюсь подстроить свой график, по крайней мере, на ключевые мероприятия я буду приезжать.             Разговор, казалось, был закончен, Минджу удовлетворённо кивнула и уже взяла свою чашку, как вдруг тишину разрезал звонкий, полный неподдельного возмущения голос Нари.             — Подождите! — она выпрямилась на стуле, откладывая палочки с такой силой, будто они были виноваты в происходящем. Её лицо, ещё секунду назад скучающее, теперь выражало целую гамму чувств, главным из которых была обида. — А как же мы? То есть, как же я?             Все взгляды обратились к ней. Девушка обвела семью полыхающим взглядом, задержавшись на матери дольше всего.             — Вы что, серьёзно? — её голос поднимался на полтона. — Кто теперь будет возить меня в школу? Я с самого детства езжу с водителем! У меня всегда была машина! А что теперь? На автобусе?! — последние два слова она выплюнула с таким презрением, будто речь шла о ссылке на каторгу.             Чонгук, который всё это время сидел, опустив глаза в свою тарелку, внутренне сжался. Он чувствовал себя незваным гостем на семейном совете, где решались вопросы, которые его напрямую не касались. Ему было всё равно, как добираться до школы, до того, как он попал в этот дом, автобус, метро и долгие пешие прогулки были его единственной реальностью. Он не поднимал глаз, делая вид, что с огромным интересом рассматривает узор на тарелке. Пусть они решают сами, его мнение здесь ничего не меняло.             — Нари, — голос Джунхо, прозвучавший тихо, перекрыл её возмущение, как бетонная плита перекрывает поток воды. Он не повышал тона, но в его интонации появилась ледяная нотка, которая не предвещала ничего хорошего. — Перестань.             Нари, открывшая было рот для новой тирады, закрыла его. Она смотрела на отца, и в её глазах боролись обида, непонимание и страх перед его гневом.             — Ты ведёшь себя как избалованный ребёнок, — продолжил глава семейства, более жестко. — В твоём возрасте в моё время подростки уже работали, чтобы помочь семье. А ты ноешь из-за того, что тебе придётся доехать до школы не на машине, а на общественном транспорте, как все подростки твоего возраста.             — Но папа… — начала было девушка, но мужчина поднял руку, и она замолчала, надув губы.             — В нашей семье три автомобиля, — спокойно, будто разговаривал с непонятливым ребёнком, объяснял он. — Моя, которую я вожу сам, семейная, которую водит Минсок, и машина Тэхёна. Твоя мать имеет полное право распоряжаться тем, что ей нужно для её работы, которая приносит пользу людям. Так что не капризничай, будешь ездить на автобусе.             Девушка смотрела на отца с таким видом, будто он только что объявил, что они переезжают в шалаш в лесу. Нижняя губа предательски задрожала, глаза наполнились влагой. Нари была потрясена, ведь она привыкла, что её желания исполняются, что она — центр маленькой вселенной семьи Ким.             — Как вы можете? — прошептала она, и в её голосе зазвучали слёзы. — Мои ножки… — она обвела всех жалостливым взглядом, надеясь, что кто-то сжалится. Она переводила взгляд с отца на мать, но оба смотрели на неё с непоколебимым спокойствием, тогда она обратилась к брату. — Оппа…             Тэхён, который до этого момента просто слушал, чувствуя, как под столом колено Чонгука едва заметно касается его собственного, не выдержал этого взгляда. В его сестре, несмотря на её капризность, он всё ещё видел того ребёнка, которого когда-то катал на плечах. Ему стало жаль её, он вздохнул, понимая, что сейчас придётся брать на себя ответственность за всех.             — Ладно, — его голос прозвучал мягко, примирительно. — Хватит уже, я могу отвозить вас в школу.             Нари мгновенно перестала изображать готовящуюся разрыдаться девицу и выпрямилась, в глазах загорелась надежда.             — Правда? — выдохнула она.             — Да, — кивнул, чувствуя, как под столом чужое колено, касавшееся его, на мгновение прижалось сильнее, а потом отстранилось. — Мне не то чтобы по пути, но это вполне возможно, хотя придётся выезжать раньше, чем обычно, — предупредил он, глядя на сестру. — Я должен успевать в офис к началу рабочего дня.             — Раньше? — лицо девушки вновь скривилось, но уже не так трагично. — Насколько раньше?             — Минут на сорок, — спокойно ответил Тэхён. — Придётся потерпеть.             Нари закатила глаза, всем своим видом показывая, что сорок минут утра — это не так уж страшно.             — А забирать? — спросила она с новой надеждой. — Ты нас тоже забирать будешь?             — Нет, — мужчина покачал головой. — В это время я работаю, я не могу уезжать среди дня. Тут либо мама сможет отпускать Минсока за вами, если у неё не будет мероприятий, либо…             — Автобус, — закончила за него Нари с таким видом, будто это слово было ругательством. Она перевела взгляд на мать. — Мам, ты ведь сможешь? Ну, хоть иногда?             Минджу, наблюдавшая за этой сценой с лёгкой усмешкой, вздохнула и кивнула, её лицо стало чуть мягче.             — Если у меня не будет срочных дел, я отпущу водителя за вами, но без гарантий, Нари. Ты уже взрослая девочка, и должна понимать, что моя работа — это не прихоть, иногда придётся возвращаться самой.             — Ну, хоть иногда, — девушка, кажется, удовлетворилась и этим, надув губы, но уже без прежней трагичности. — Всё равно это ужасно несправедливо.             Она откинулась на спинку стула, всем своим видом демонстрируя, что стала жертвой семейного произвола, но её взгляд, брошенный на брата, был полон благодарности. Чонгук всё это время сидел не шевелясь, слыша каждое  слово Тэхёна. Когда напряжение за столом начало спадать, и Нари, уже почти успокоившись, принялась ковырять вилкой остатки десерта на своей тарелке, парень поднял глаза. Он чувствовал, что должен что-то сказать. Ему не хотелось, чтобы из-за него возникали лишние неудобства. Он вообще старался занимать в этом доме как можно меньше места, быть незаметным, не создавать проблем.             — Госпожа Минджу, господин Ким, — голос прозвучал ровно, но твёрдо, когда он обратился к главам семьи. — Обо мне не стоит беспокоиться, для меня это совсем не проблема.             Он перевёл взгляд на подругу, потом на Тэхёна, но задержался на нём не дольше, чем требовали приличия.             — Я всю жизнь ездил на автобусах и метро, не вижу в этом никаких сложностей, — он говорил спокойно, будто обсуждал погоду, без тени жалобы или желания вызвать сочувствие. — Я могу ездить и в школу, и обратно сам. Как всегда и ездил, это не составит для меня никакого труда.             Он сказал это и внутренне выпрямился, чувствуя, как слова возвращают ему ту привычную, знакомую реальность, в которой он сам отвечал за себя. Автобусы, давка в час пик, запах выхлопных газов на остановках — всё это было его жизнью, его нормой. Минджу, услышав его слова, посмотрела на него со смесью жалости и уважения, которая иногда мелькала в её взгляде, когда он говорил о своей прошлой жизни. Джунхо коротко кивнул, принимая его слова к сведению. Нари же, напротив, посмотрела на так, будто он только что добровольно согласился на ссылку в Сибирь, но тут же вернулась к своему телефону, радуясь, что её проблема хотя бы частично решена.             Тэхён, сидевший рядом, почувствовал, как внутри него что-то сжалось, когда Чонгук произнёс эти слова. «Как всегда ездил». Эта фраза резанула слух, задела что-то собственническое, о существовании которого он и не думал. Он вдруг отчётливо представил его в автобусе, и эта картина вызвала необъяснимое раздражение. Нет, он не может позволить это своему мальчику.             — Чонгук-и, — голос стал неожиданно резким, не терпящим возражений, тоном, что Тэхён, услышав себя, на мгновение опешил. Но отступать было нельзя, его решение было единственным верным.             Он на секунду замялся, подбирая интонацию, чтобы скрыть истинную причину своей настойчивости за фасадом братской заботы о сестре.             — Я уже сказал, что буду отвозить Нари. — Он сделал паузу, чувствуя, как колено под столом замерло. — И тебя конечно тоже, так будет правильнее. Вам обоим не нужно будет терять время на дорогу, а мне… мне так спокойнее, просто выезжать будем раньше, это решит проблему пробок, и я успею в офис.             Мужчина говорил это, обращаясь вроде бы ко всем, но каждое слово было предназначено только Чонгуку. Он не мог сказать прямо: «Я не хочу, чтобы ты ездил на автобусе». Не мог объяснить, что в его голове его зайчонок, не должен стоять в давке, дышать выхлопными газами и тратить свои силы на то, чтобы втискиваться в переполненный транспорт в утренний час-пик. Он спрятал свою заботу за маской удобства и необходимости, заботы о сестре.             Чонгук почувствовал этот скрытый напор, эту едва уловимую жёсткость, которая пряталась за ровным тоном, и не стал спорить, коротко взглянув с пониманием. Кивнул, едва заметно, принимая решение, которое за них обоих уже принял его мужчина.             — Хорошо, — сказал он тихо, опуская глаза. — Спасибо, Тэхён-ши.             Внутри разливалось облегчение, которое он прятал за маской спокойствия. Каждое утро, он будет в одной машине с ним. Для подруги это было потерянное время, для него — подарок. Они будут рядом, пусть и не наедине, не касаясь, но чувствуя дыхание. Хотелось улыбнуться, но он сжал губы. Нари, понимая, что вопрос решен, отложила телефон, подалась всем корпусом к брату. Она ловко выскользнула из-за стола, подбежала к Тэхёну и, обхватив его за шею, чмокнула в щёку с той бесцеремонной нежностью, на которую была способна только она.             — Оппа! — голос звенел. — Какой ты милый! Самый лучший брат на свете! Я знала, что ты меня не бросишь! — она потрепала его по волосам, игнорируя его недовольное ворчание. — Спасибо, спасибо, спасибо!             Тэхён, смущённый таким бурным проявлением чувств, мягко освободился от её объятий, поправляя футболку.             — Ладно, ладно, — пробормотал он, но в голосе его не было раздражения. — Хватит.             Нари, сияющая, вернулась на своё место, бросив на Чонгука взгляд, полный победного торжества. Тот в ответ лишь слегка улыбнулся уголками губ. Ему хотелось сказать Тэхёну то же самое, броситься на шею, обнять, прижаться, прошептать «спасибо», так, чтобы в этом «спасибо» было слышно всё: и то, как он ждал этой недели, и то, как он боялся её, и то, как сейчас, в эту секунду, его сердце готово выпрыгнуть из груди от счастья. Но он сидел прямо, сложив руки на коленях, и смотрел в свою тарелку, пока румянец медленно, но верно заливал щёки, поднимаясь к вискам, надеясь, что никто не заметит этого.             Вечер опустился на дом убаюкивающей тишиной. Гостиная опустела, погасли верхние светильники, оставив лишь дежурное освещение в коридорах. Джунхо удалился в свой кабинет, Минджу поднялась к себе с журналом в руках, Нари, напевая что-то себе под нос, скрылась в своей комнате, громко хлопнув дверью. Дом затих, погружаясь в то особое, вечернее состояние, когда каждый звук кажется слишком громким.             Чонгук сидел в своей комнате за столом, перед ним был раскрыт ноутбук, на экране застыло видео с настройками графического планшета, которое он смотрел днём. Одновременно он пробовал разные настройки на своём новом гаджете, и в принципе у него получалось. Но сейчас он не мог сосредоточиться ни на чём, просто ждал, вслушиваясь в тишину коридора, в каждый скрип половиц. Сердце стучало ровно, но с каждым мгновением всё настойчивее, предвкушая звук шагов любимого и звук дверной ручки. Щелчок раздался, когда парень уже начал сомневаться, не передумал ли он приходить, дверь открылась без стука. Чонгук вскочил, на секунду замер, выдохнув, чтобы не выдать себя слишком бурной реакцией, и увидел ЕГО.             Тэхён стоял на пороге, выглядел уставшим, но в глазах, едва они встретились с чужим взглядом, загорелся свет, который парень так любил. Мужчина вошёл, молча, и сразу закрыл дверь на замок — это уже стало привычкой, мир снаружи перестал существовать. Чонгук стоял посреди комнаты, не отрывая глаз. «Гость» повернулся, улыбнулся ему и открыл объятия. Молодой человек молча пересёк комнату и упал в крепкие руки, прижимаясь к нему всем телом. Он ждал этого момента с самого утра, с той минуты, как ушёл из его спальни.             Тэхён прижимал его крепко, почти до боли, гладил по спине, по затылку, пальцами перебирал мягкие волосы, и легко целовал в макушку, вдыхая любимый запах. Чонгук зажмурился и слушал, как бьётся сердце мужчины — ровно, сильно, успокаивающе. Неделя разлуки, вчерашняя ночь, утро, полное сдерживаемого огня, всё осталось за дверью, сейчас были только эти объятия. Парень первым потянулся к нему, чуть отстранившись, чтобы встретиться взглядом, и Тэхён понял без слов. Он мягко взял его лицо в ладони, провёл большими пальцами по скулам, разглядывая любимые черты, замер на секунду, а потом опустил ладонь на затылок и осторожно потянул его на себя  так, чтобы их губы встретились.              Поцелуй был долгим, осторожным, не похожим на те жадные, лихорадочные поцелуи, которыми они набрасывались друг на друга утром. В нём не было той сносящей страсти, от которой темнело в глазах и срывало тормоза. Тэхён целовал его медленно, бережно, вкладывая в каждое касание губ невысказанную нежность, которую носил в себе весь день. Он словно пытался окутать Чонгука этим поцелуем, как одеялом, согреть, успокоить, дать понять без слов: «я здесь, я с тобой, не уйду».             Чонгук отвечал ему так же: не настойчиво, не требовательно, а доверчиво, раскрываясь навстречу, позволяя вести. Его руки лежали на крепкой груди, чувствуя под тканью футболки тепло, и это простое ощущение было важнее любых слов. Он тоже устал от этого дня, полного скрытых эмоций, и сейчас, в этих объятиях, в этом медленном, убаюкивающем поцелуе, позволял себе просто быть слабым. Быть тем, кого держат, кого защищают, кого любят.             Мужчина отстранился первым, но ненадолго, только чтобы заглянуть в лицо напротив, провести кончиками пальцев по щеке, по покрасневшим от поцелуев губам. В его взгляде не было вопроса или требования, только ласка, которую он не мог выразить словами. Ему так хотелось сейчас быть безумно нежным, до щемящей боли в груди. Хотелось спрятать этого мальчика от всего мира, от его жестокости, от его равнодушия, от той боли, которую он носил в себе так же естественно, как дышал. Хотел окутать его собой, стать для него тем самым панцирем, в котором можно забыть о том, что снаружи существует что-то, способное ранить.             Они переместились к кровати, не разрывая объятий, и опустились на покрывало — Тэхён спиной к изголовью, Чонгук — на его грудь, свернувшись калачиком, как котёнок, который нашёл самое тёплое место в доме. Ноги их переплелись, руки мужчины обвивали его, одна лежала на талии, другая — в волосах на затылке, перебирая пряди. Парень закрыл глаза, чувствуя, как напряжение дня медленно, капля за каплей, покидает его тело, оставляя место сладкой истоме.             Они молчали, наслаждаясь, просто присутствием друг друга какое-то время, но оба чувствовали, что между ними, в этой тишине, висело невысказанное. Оно было почти осязаемым — то, что произошло вчера. Тэхён чувствовал это напряжение под тёплой кожей, которое не исчезло до конца, а затаилось, ожидая, когда его назовут. Он знал, что нужно поговорить обо всём, как бы ни было страшно. О дне рождения, о том, как Чонгук закрылся от него, не разрешая остаться, хотя скучал неделю. О ночи, когда он пришёл, потому что не смог быть один. Об утре, когда их тела сказали «да» раньше, чем они успели подумать. Но он ждал подходящего момента, пытаясь продумать нужные слова. Не потому, что не хотел говорить, а потому, что боялся нарушить эту гармонию, эту минуту абсолютного покоя, которую они оба искали и наконец нашли. Он просто гладил парня по спине, по плечам, вычерчивая на теле невидимые узоры, давая ему и себе время просто побыть вместе.             Чонгук, уткнувшись носом в грудь, слышал его дыхание, чувствовал пульс, его тепло. Он тоже знал, что нужно поговорить. О том, почему не пустил его вчера, почему решил, что должен справиться сам, хотя внутри всё разрывалось от желания просто упасть в эти сильные руки. О том, как он боялся показаться слабым в день, когда должен был стать взрослым. Но сейчас, в этой тишине, в этих объятиях, ему казалось, что слова — это слишком грубый инструмент для того, что чувствует. Он просто прижимался ближе, позволяя своему телу говорить за него: «я просто хочу быть с тобой. Мне хорошо тут. Прости, что был глупым. Спасибо, что ты со мной».             Весь день он провёл как заведённый. Утром, вернувшись в свою комнату, он долго не мог заснуть, ворочаясь, прокручивая в голове каждое прикосновение, каждое слово, каждый прерванный вздох. А когда сон всё-таки пришёл, он был коротким и беспокойным. Проснувшись, Чонгук заставил себя встать, умыться прохладной водой, быстро позавтракать спустившись на кухню и вернувшись, сесть за уроки. Он открыл учебники, тетради, заставляя себя вчитываться в параграфы, решать задачи, записывать формулы. Это помогало, монотонное переписывание текста, поиск решений, концентрация на цифрах и правилах — всё это было как стена, за которой можно было спрятаться от собственных мыслей.             После обеда, когда Нари предложила сходить в бассейн, он согласился почти с облегчением. Вода, её прохлада и необходимость двигаться, отвлекали лучше всего. Он плавал, нырял, играл с подругой в какие-то дурацкие игры, смеялся над её шутками, и на время ему почти удалось забыть о том, что в доме, за закрытой дверью своей комнаты, находится Тэхён. Почти удалось, потому что стоило вернуться к себе, как мысли возвращались, впиваясь под рёбра острыми иглами. Он смотрел на часы, прикидывая, сколько ещё осталось до вечера, до того момента, когда они смогут остаться вдвоём. Хотел этого момента и боялся. И сейчас, лёжа в его руках, он перебирал в памяти это, и ему казалось, что он прожил не один день, а целую жизнь.             Тэхён тоже не находил себе места весь день. Он пытался работать — открывал документы, просматривал почту, набрасывал планы на неделю, — но мысли то и дело ускользали, возвращаясь к одному и тому же образу: Чонгук, застывший в дверях его спальни посреди ночи, с глазами, полными бездонной тоски. Чонгук, проснувшийся у него на груди, смущённый, горячий, с дрожащими от желания губами. Потом он услышал, как парень с его сестрой пошли в бассейн, и оставшееся до вечера время превратилось в тянущееся, почти непереносимое ожидание. Мужчина перекладывал бумаги, смотрел в окно, снова садился за ноутбук, с трудом заставляя себя сосредоточиться. В голове была только одна мысль: «скоро вечер, и я смогу его обнять». И вот сейчас, когда Чонгук лежал у него на груди, он подумал о том, как тот сегодня за ужином сказал: «я всю жизнь ездил на автобусах», и в этот момент Тэхён понял, что не может, не хочет, не позволит ему больше возвращаться в ту жизнь, где он был один.              Они лежали на кровати, привалившись спиной к изголовью, и время вокруг них будто остановилось. Мужчина чувствовал, как постепенно расслабляется тело парня, как тяжелеют его веки, как дыхание выравнивается. Чонгук лежал, уткнувшись носом в изгиб шеи мужчины, и пальцы его, не переставая, водили по животу, вырисовывая невидимые узоры на ткани футболки, снова и снова очерчивая линии пресса, будто пытались запомнить их на ощупь. Это движение было успокаивающим, приятными, Тэхён не мешал ему, только гладил по спине.             Но сколько не откладывай, а  время поговорить пришло. В голове у мужчины были вопросы, которые он не задал с утра, они висели в воздухе. Он знал, что если не спросит сейчас, то не спросит никогда, а потом эта недосказанность будет расти, обрастать новыми сомнениями, превращаясь в преграду между ними. Тэхён сел повыше, чтобы удобнее было смотреть на парня и видеть его реакцию. Чонгук, однако, не шевельнулся — так и остался лежать у него на груди. Мужчина провёл ладонью по его затылку, заставляя его чуть приподнять голову, чтобы видеть лицо, и  чувствуя, как тот напрягся в ожидании первых слов.             — Гук-и, — голос его был тихим, мягким. — Скажи мне честно, ты сегодня… Ты избегал меня?             Чонгук, который только что казался таким умиротворённым, вдруг напрягся всем телом. Его пальцы замерли на чужом животе, застыв между двумя кубиками пресса. Он опустил голову и сильнее прижался щекой к груди мужчины, пряча лицо, будто пытаясь уйти от ответа на этот вопрос.             — Нет, почему ты так думаешь? — ответил он, и голос его прозвучал чуть слышно, приглушённый тканью футболки. — Всё хорошо, правда.             Но Тэхён чувствовал, как напряглись его плечи, видел, как он снова начал закусывать губу, привычное движение, когда он волновался. Пальцы младшего снова пришли в движение, но теперь они двигались быстрее, судорожнее.             — Ты врёшь, — сказал он, и в голосе его не было обвинения. — Я же вижу, малыш, что ты почему-то не хочешь этого разговора. Ты боишься того, что я спрошу?             Чонгук замер, и Тэхён почувствовал, как под его ладонью, лежащей на спине, напряглись мышцы. Он не стал давить, только продолжал гладить, давая время собраться с мыслями.             — Нам придётся поговорить, зайчонок, — продолжил он мягко, но не оставлял возможности для сопротивления. — О том, что было вчера, и сегодня ночью. Я знаю, что тебе это сложно, но если мы будем молчать о том, что нас беспокоит, это будет копиться, как снежный ком, а потом станет слишком тяжело.             Он замолчал, давая словам осесть, и почувствовал, как парень чуть заметно кивнул, прижимаясь к нему ещё плотнее.             — Понимаешь, — Тэхён говорил медленно, тщательно подбирая слова, — важно быть откровенными друг с другом. На этом строятся отношения, у нас ведь с тобой отношения, согласен? — мужчина не дождался ответа, но почувствовал лёгкий кивок парня. — Они строятся на том, что мы можем сказать друг другу самое сложное, самое больное, самое стыдное, и знать, что нас услышат, и не отвернутся. Мы ведь хотим прочных отношений, правда?             — Правда, — выдохнул Чонгук.             — Умница, тогда надо сразу привыкать, — Тэхён провёл пальцами по его щеке, заставляя поднять голову, но молодой человек упрямо прятал глаза, смотря куда-то в сторону. — Говорить всё честно и открыто, даже то, что неприятно, то, что больно, неловко.             Он сделал паузу, его большой палец мягко провёл по скуле Чонгука, снимая напряжение.             — Между двумя близкими людьми нет ничего запретного и стыдного, Гук-и, понимаешь? Ничего, не надо бояться. Я всегда буду стараться понять тебя, и помочь всем, чем смогу. Так же, как и ты должен стараться понять меня. Это не всегда легко, и может, звучит слишком правильно, но это единственный способ быть по-настоящему вместе.             Чонгук медленно поднял глаза, в них было всё: страх, надежда, желание поверить, неверие в то, что так можно. Он смотрел на Тэхёна, и в его взгляде читалось: «ты правда хочешь знать? Ты правда примешь то, что я скажу?»             — Я понимаю, — прошептал он, и в голосе его слышалась неуверенность. — Я попробую. Я… постараюсь.             Мужчина кивнул, чувствуя, удовлетворение от этой короткой, такой трудной для Чонгука победы. Он поцеловал его в лоб, в знак одобрения, и спросил, не отстраняясь:             — Расскажешь мне? О дне рождения… О том, что было. Почему ты не разрешился мне побыть с тобой? Что с тобой произошло?             Молодой человек вздрогнул, хоть и ожидал этого вопроса, пальцы снова застыли, но Тэхён накрыл их своей ладонью, сжимая, передавая тепло. Прошло несколько долгих секунд, прежде чем Чонгук заговорил, тихо, прерывисто, будто каждое слово приходилось выталкивать из себя через силу.             — Я… я не знаю… — начал он и запнулся. — Я просто… просто не хотел… ну, сваливать всё это на тебя, понимаешь? — голос его дрожал. — Весь день… я думал… я всё время о ней, думал… о маме. Много думал… и стало так… тяжело... так… пусто… я не знал, что с этим делать, совсем не знал, понимаешь? — он сглотнул, и Тэхён увидел, как дрогнули его губы. — И я думал… я же должен сам, да? Я теперь… взрослый? Мне уже восемнадцать, и я… — он закусил губу и отвернулся, потому что глаза защипало, —  ну, я должен быть…  стойким там… самостоятельным. Не загружать тебя… не быть слабаком…             Он замолчал, и в тишине комнаты его дыхание казалось слишком громким, слишком неровным.             — Я хотел… ну, быть сильным, хён, — продолжил он, голос сорвался на шёпот. — Для неё… и для тебя… и для себя тоже, наверное. Доказать, что я сам… что я справлюсь, понимаешь? А потом… — он запнулся, сглотнул, — потом пришёл к тебе ночью… Потому что не мог... совсем… не вышло ничего. И мне стало… так стыдно… Что я не смог… ну, быть взрослым, как хотел. Что пришёл, разбудил… побеспокоил тебя…             Последние слова он произнёс почти неслышно, и Тэхён чувствовал, как под его ладонью дрожит чужое тело, как напряжены его плечи, будто он ожидает удара. Будто признание в собственной слабости — это то, за что наказывают. Мужчина слушал, и каждое слово Чонгука врезалось в него, оставляя глубокие, кровоточащие царапины на сердце и  душе. Ему было тяжело это слышать, невыносимо тяжело. Этот мальчик, который носил в себе столько боли, пытался быть сильным в одиночку, потому что думал, что быть слабым — это стыдно. Потому что кто-то, когда-то внушил ему, что его чувства — это обуза.             Он крепче прижал Чонгука к себе, чувствуя, как тот вздрагивает от этого движения.             — Послушай меня, мой хороший, — тихо сказал Тэхён, и голос его был мягким, тёплым. — Близкие люди для того и нужны, чтобы всё делить, и хорошее, и плохое. Не должно быть так, что ты мне только радость приносишь, а со всем тяжёлым сам разбираешься, так у нас не будет, малыш.             Он погладил Чонгука по спине, чувствуя, как постепенно, очень медленно, расслабляются его мышцы.             — Ты не загружаешь меня своей слабостью, не беспокоишь меня, когда тебе плохо. Понимаешь? Когда ты приходишь ко мне, ты даёшь мне возможность быть тем, кем я хочу быть для тебя, Гук-и. Тем, кто может тебя защитить, утешить, просто быть рядом. Это нормально, мы же вместе, мне это нужно.             Мужчина говорил, и слова были ласковые, правильные, такие нужные. Он говорил о том, что быть взрослым — это не значит справляться в одиночку, это значит знать, когда нужно попросить о помощи. Говорил о том, что его мама наверняка гордилась бы им не за то, что он мучился один, а за то, что нашёл в себе силы прийти, когда стало невыносимо. Говорил о том, что в его жизни, в его двадцать восемь лет, он понял одну простую вещь: настоящая сила — не в том, чтобы не плакать, а в том, чтобы не бояться показать слёзы тому, кто поймёт и поможет.             Тэхён говорил, и внутри, росло странное, незнакомое чувство, огромное, почти неподъёмное, от которого перехватывало дыхание. Он смотрел на Чонгука: влажные глаза, дрожащие губы, как тот ловит каждое слово, будто воду в пустыне. И понимал: за двадцать восемь лет он никогда такого не испытывал. Ни с Харин, ни с другими женщинами, что были до неё. А здесь… он чувствовал, будто его сердце вынули из груди и положили в ладони этого мальчишки. Он сейчас сжимал его в своих руках, даже не зная об этом. Это было пугающе, и вдохновляюще одновременно, это было то, ради чего стоило жить.             — Ты правильно сделал, что пришёл, — сказал он, возвращаясь к разговору, и голос чуть охрип. — Только нужно было прийти раньше. Не мучить себя, не ждать, пока станет невмоготу.             Чонгук слушал, и с каждым словом напряжение в его теле отпускало, уступая место удивлению, облегчению, неверию в то, что мужчина принял и понял его. Он поднял глаза с благодарностью.             — Знаешь, — Тэхён провёл пальцами по его волосам, убирая со лба, — когда тебе плохо, мне… мне даже больнее, чем от своих проблем. Потому что я могу справиться со своим. А с твоим… я могу только быть рядом, но иногда этого так мало.             Он не договорил, потому что Чонгук вдруг перехватил его руку, сжал пальцы, прижался к ним губами. Движение было таким быстрым, таким порывистым, будто он сам испугался своей смелости.             — Тэ, — голос был тихим, срывающимся, но в нём чувствовалась решимость. — Раз уж мы говорим… честно, я… мне было неловко сначала… ну, у тебя в комнате… ночью.             Он замолчал, опуская глаза, и мужчина почувствовал умиление от этой трогательной честности. Он сдержал улыбку, хотя она так и норовила расползтись по губам. Чонгук говорил это так, будто признавался в чём-то постыдном, и это было одновременно трогательно и смешно. Но парень, не дождавшись реакции, заговорил снова, торопливо, будто боялся, что его перебьют:             — Но потом… было очень спокойно... хорошо и… приятно. — он запнулся, и щёки его залились краской, которую даже в полумраке комнаты было невозможно не заметить. — А самое… это просыпаться...  видеть тебя. Это… это самое лучшее, что со мной было.             Последние слова он выдохнул так, будто нырял в ледяную воду, и замер, не поднимая глаз, ожидая реакции. Его пальцы, всё ещё лежащие на животе Тэхёна, дрожали мелкой, едва уловимой дрожью. От того, как трудно дались Чонгуку эти слова, как он их произносил — смущаясь, запинаясь, но всё равно произнося, потому что обещал быть честным, доверял.             — Мой хороший, — выдохнул Тэхён, чуть дрогнувшим голосом.             Он потянулся к нему, потому что не мог иначе, ведь прошло уже, наверное, минут двадцать с тех пор, как он в последний раз целовал своего мальчика, а это было слишком долго, невыносимо долго. Поцелуй начался медленно, как и все сегодня, глубокий, полный той нежности, которая не требует слов. Тэхён целовал его бережно, но настойчиво, чувствуя, как ему отвечают: сначала робко, неуверенно, а потом всё смелее, раскрываясь навстречу, доверяясь. Рука, лежавшая на животе, наконец, перестала дрожать. Они скользнули выше, обвили шею, пальцы запутались в волосах на затылке, и Чонгук притянул его ближе.             Когда они оторвались друг от друга, чтобы перевести дыхание, Тэхён прижался лбом к его виску, чувствуя, как часто бьётся сердце парня, как горячо его дыхание.             — Никогда, — прошептал он, и голос его был хриплым от нахлынувших чувств, — никогда не мучай себя, что бы ни случилось. Ты не один, у тебя есть я. Я всегда буду рядом.             Молодой человек кивнул, не открывая глаз, его ресницы щекотали кожу Тэхёна.             — Я знаю, Тэ, — прошептал он. — Я постараюсь.             — Вот и хорошо, — ответил Тэхён и снова поцеловал его в уголок губ, в щёку, в висок, в закрытое веко, в кончик носа, возвращаясь снова к губам.             Они снова замолчали, но это молчание было чистым, светлым, без той давящей тяжести, что висела между ними весь вечер. Чонгук лежал у него на груди, дыхание стало ровным и спокойным, рука поглаживала живот мужчины медленно, умиротворённо, без прежней нервной дрожи. Тэхён гладил его, чувствуя, как после разговора они оба постепенно расслабляются. Они справились, сказали самое трудное, и мир не рухнул. Но сам Тэхён не мог успокоиться до конца: весь день, с самого утра, в голове крутилась одна мысль, которую он обдумывал со всех сторон, взвешивая риски и возможности. И сейчас, когда Чонгук лежал на его груди такой доверчивый, он наконец решился.                              — Гук-и, — позвал он тихо, хрипловато, потому что слова, которые он собирался сказать, застревали в горле, требуя осторожности.             Чонгук поднял голову, глядя на него сонными, но внимательными глазами.             — Я тут подумал, — продолжил Тэхён, и в его голосе появилась та особая нотка, которой он говорил о серьёзных вещах, о важных решениях. — О том, что было сегодня ночью.             Он замолчал на секунду, собираясь с мыслями, и почувствовал, как парень напрягся, ожидая продолжения.             — Дом большой, — сказал он, и слова его были взвешенными, осторожными, как шаги по тонкому льду. — Наши с тобой комнаты довольно далеко от комнат родителей и Нари… И если соблюдать осторожность… не шуметь, всегда запирать двери… приходить, когда все уже спят… и уходить чуть раньше, чем просыпаются…             Он говорил медленно, будто примеряя каждое слово, и чувствовал, как под его ладонью, лежащей на чужой спине, сердце начинает биться чаще.             — Я подумал, что иногда… если ты захочешь… ты можешь приходить ко мне ночью, не только когда тебе плохо, а просто… если захочешь побыть со мной.             Он замолчал. Чонгук смотрел на него, не веря своим ушам. Его глаза, ещё минуту назад сонные, теперь были широко распахнуты, и в них читалось такое искреннее, детское изумление, что у мужчины невольно появилась улыбка на губах. Он знал, что это предложение было не самым благоразумным, что оно добавляло риска, что каждый раз, когда парень будет красться по коридору в его комнату, будет шанс, пусть и крошечный, что их застанут. Знал, что сам будет спать хуже, потому что придётся просыпаться раньше, чтобы отправить его обратно. Знал, что Чонгук будет недосыпать, если будет приходить часто. Но всё это знание разбивалось о другое — о то, как хорошо ему было этой ночью и особенно утром. О то, как он лежал, прижимая к себе спящего Чонгука, чувствуя его тепло, его дыхание, его сердцебиение, и ощущал себя самым счастливым человеком на земле. О то, как проснулся утром и увидел это лицо, такое беззащитное, такое родное, прижатое к его груди, и понял, что хочет видеть его каждое утро, каждое, без исключений.             Тэхён не мог сказать этого вслух. Слова застревали в горле, чувствовал, как внутри, собирается тугой, горячий ком, который не даёт дышать. Он просто смотрел на Чонгука, на его расширившиеся зрачки, на его приоткрытые губы, на то, как очень медленно до него доходит смысл сказанного.             — Ты… — голос молодого человека сел, превратившись в хриплый шёпот. — Ты правда… разрешаешь? Мне приходить? К тебе? Не только… не только когда плохо?             Мужчина кивнул, и этот кивок дался ему легче, чем слова.             — Если захочешь, малыш, — повторил он мягко. — Иногда.             Чонгук смотрел на него, и в его глазах, как в калейдоскопе, сменяли друг друга эмоции: изумление, неверие, радость, и что-то ещё, что заставило его щёки залиться румянцем. Тэхён видел, как быстро, судорожно заработала его фантазия, как мысли, одна за другой, рождаются в его голове, проносятся, оставляя за собой шлейф из образов на его лице. Молодой человек вдруг заёрзал, поправляя штаны, и это движение было таким неловким, таким поспешным, что это не могло остаться незамеченным. Мужчина опустил взгляд, и в тусклом свете, пробивающемся сквозь шторы, увидел, как натянулась ткань на бёдрах парня, как пальцы судорожно одёргивают край пижамной рубашки, пытаясь скрыть то, что тело уже выдало.             Тэхён усмехнулся про себя, он понимал, о чём думает этот мальчишка. Понимал, что в этой юной голове, только что получившей разрешение приходить в чужую комнату ночью, уже родились сценарии, полные надежд и ожиданий,  которые они оба сдерживали всё это время. Чонгук хотел большего, и мужчина знал это, чувствовал это каждой клеткой своего тела, которое тоже начинало предательски напрягаться от этих мыслей. Но сейчас, когда парень был таким счастливым, таким взбудораженным, нужно было сразу расставить границы, чтобы потом не пришлось их мучительно переносить.             Он поймал взгляд Чонгука, который всё ещё пытался сделать вид, что ничего не происходит, и его собственные глаза, должно быть, смеялись, потому что тот, поняв, что его заметили, залился краской ещё сильнее.             — Только, зайчонок, — Тэхён произнёс это с той шутливой строгостью, которая не оставляла сомнений в его серьёзности, — это не свидания, и не для… безобразий.             Чонгук замер, и его лицо вытянулось от неожиданности.             — Это для спокойного сна, — продолжил он, и в голосе послышалась едва уловимая усмешка. — Чтобы просто побыть вместе, привыкать. Мне важнее, чтобы ты хорошо высыпался, отдыхал, а не… — сделал паузу, подбирая слово, — не развлекался.             Молодой человек смотрел на него, и на лице очень медленно проступало выражение, которое Тэхён мог описать только одним словосочетанием: «да ну нет!» Это было настолько комично, настолько по-детски, что мужчина не сдержался. Он фыркнул, и тихо рассмеялся, так, что плечи его затряслись.             — Ты серьёзно, хён? — Чонгук, видя его смех, перестал смущаться и обиделся. Он закатил глаза с таким выражением, будто тот только что сказал самую большую глупость в своей жизни. — Привыкать? Тэхён-и…             Имя, произнесённое с такой интонацией, с таким возмущением, прозвучало как самый смешной упрёк в мире. Тэхён смеялся, глядя на это надутое лицо, на то, как парень закатывает глаза, и внутри него всё кипело от нежности.             — Ах ты, мелкий, — выдохнул он, и его руки сами собой потянулись к Чонгуку. — Ты что сейчас глаза закатил на своего хёна?             Он запустил пальцы под рёбра парня, туда, где кожа была самой чувствительной, и тот, не ожидавший нападения, тихо взвизгнул, пытаясь вывернуться. Но мужчина держал крепко, его пальцы скользили по бокам, щекоча, заставляя Чонгука извиваться, как уж на сковородке. Он попытался ответить тем же, запустив руки в бока Тэхёна, но тот был сильнее, быстрее, и его пальцы находили всё новые и новые места, которые заставляли парня смеяться.                      Чонгук закусил губу, стараясь не смеяться слишком громко, ведь кто-то мог услышать. Но когда Тэхён добрался до особенно чувствительного места, он не сдержался, и из горла вырвался придушенный смех, он буквально давился им, пытаясь заглушить, но получалось плохо, потому что щекотно было невыносимо. Тэхён тут же прижал ладонь к его рту, глазами показывая: тихо. А потом, не убирая руки, наклонился и поцеловал прямо в кончик носа.             — Тэ! — прошептал парень сквозь ладонь, смеясь уже беззвучно, задыхаясь, пытаясь отбиться. — Прекрати! Перестань! Не надо!             Мужчина убрал руку, но вместо того чтобы остановиться, прижался губами к его губам, заглушая следующий смешок. Поцелуй вышел коротким, почти шутливым, но Чонгук сразу притих, только плечи его всё ещё вздрагивали от подавленного смеха. Тэхён отстранился, глядя ему в глаза, приложил палец к своим губам и снова потянулся щекотать, на этот раз молча, под одобрительно-возмущённое, беззвучное кряхтение и сопение парня, который извивался в его руках, стараясь не издать ни звука и всё же добраться до крепкого тела и пощекотать.             — Ну всё, — прошептал Тэхён, и в его голосе появился опасный, предупреждающий оттенок. — Всё, зайчонок.             Он перехватил запястья, сжал их в одной руке и, прежде чем тот успел понять, что происходит, резко двинулся вперёд, толкая Чонгука к изножью кровати. Тот, не успев сориентироваться, завалился головой на покрывало. Тэхён завёл его руки над головой, прижимая к постели, другой рукой придержал за талию и навалился сверху, прижимая парня к кровати всем весом своего тела. Смех оборвался тут же. Чонгук лежал под ним, с запястьями, зафиксированными над головой, с разметавшимися по покрывалу волосами, с приоткрытыми губами, и его лицо было таким счастливым, таким открытым, что у Тэхёна перехватило дыхание. Он смотрел в эти глаза, в которых всё ещё оставалась радость от игры, но уже начинали разгораться другие, более глубокие огоньки, которые он научился узнавать, как свой собственный пульс, которые заставляли его самого терять голову.             Поза была интимной, чувственной, Тэхён чувствовал, как бьётся сердце Чонгука под его грудью, как вздымается его живот от каждого сбивчивого вдоха, как твёрдое бедро парня упирается ему в пах, посылая по позвоночнику электрические разряды. Он видел, как чужие зрачки расширяются, заполняя собой радужку, как губы чуть приоткрываются, впуская больше воздуха, как под его собственной ладонью, сжимающей запястья, пульс младшего бьётся часто, отчаянно.             Возбуждение нахлынуло быстро, как лавина, которую невозможно остановить. Мужчина почувствовал, как кровь отливает от головы, как всё его существо сужается до этого парня под ним, до его запаха, его дыхания, его желания, которое он чувствовал так же остро, как своё собственное. Он наклонился, и поцелуй, сорвавшийся с его губ, был совсем не похож на те медленные, нежные поцелуи, которыми они обменивались весь вечер. Он был глубоким, влажным, почти яростным. Тэхён набросился, захватил его губы, не оставляя ни миллиметра пространства для манёвра.             Чонгук вспыхнул, как спичка, поднесённая к сухому пороху. Его тело выгнулось навстречу, губы раскрылись, впуская, отвечая, требуя ещё. Пальцы, зажатые в большой руке, сжались в кулаки, и он попытался вырвать запястья, чтобы обнять, прижать, вцепиться, но Тэхён держал крепко, и это чувство: быть зафиксированным, беспомощным, полностью во власти другого, ударило куда-то под дых, закружив голову и заставив застонать в поцелуй. Он прижимался к Тэхёну всем телом, тёрся, искал, и каждое его движение отзывалось в теле старшего  пульсирующей болью желания.             Они целовались долго, что губы начали неметь, терять чувствительность, но ни один из них не хотел останавливаться. Поцелуи становились то глубже, то легче, перетекали из одного в другой, как волны, накатывающие на берег в прилив. Мужчина целовал уголки его губ, скулы, веки, снова губы, и каждый раз Чонгук ловил его, не давая отстраниться, требуя продолжения. Когда Тэхён наконец разжал хватку на его запястьях, парень тут же обвил его шею руками, запустил пальцы в волосы на затылке и притянул к себе, не давая отстраняться. Он не хотел отпускать его сейчас, после этих слов, после этого разрешения, после этой позы, которая заставила его тело петь.             — Тэ, — прошептал в губы, когда тот попытался отстраниться, и в этом шёпоте было столько мольбы, что Тэхён не выдержал, снова припал к его губам, сминая их, пьянея от вкуса.             — Малыш, — мужчина отстранился, прижимаясь лбом к его лбу, чувствуя, как часто, прерывисто дышит парень. — Тебе уже пора спать.             — Не хочу, — выдохнул Чонгук, и его руки на шее Тэхёна сжались сильнее, не отпуская. — Ещё немного, ну, пожалуйста.             Мужчина чувствовал это сопротивление каждой клеткой, молодой человек не хотел его отпускать, боялся, что если разомкнёт объятия, то всё, что было сегодня, разговор, разрешение, эта близость исчезнет. Он цеплялся за его одежду, прижимался, и в этом отчаянном «не хочу» было столько всего, что Тэхён не мог, просто не имел права быть строгим.             — Гук-и, — сказал он, поглаживая по спине. — Ну если хочешь, я могу побыть здесь, с тобой пока ты не уснёшь, хорошо?             Чонгук поднял на него глаза, и в них, сквозь усталость и возбуждение, пробилась благодарная радость.             — Правда? — спросил он, и голос его был таким тихим, таким неуверенным, будто он боялся, что тот передумает.             — Да, — ответил Тэхён, целуя его в висок. — Иди, умойся, переоденься, и ложись.             Чонгук выбрался из его объятий с явной неохотой, но тут же скользнул в ванную, прикрыв за собой дверь. Мужчина слышал, как журчит вода, как шуршит ткань, и сам в это время поправил одежду, пытаясь привести в порядок дыхание и унять сердцебиение. Он усмехнулся про себя, понимая, что сейчас, после всего, заснуть будет непросто, но это была его цена за возможность видеть, как его мальчик засыпает с улыбкой.             Чонгук вернулся быстро, с влажными после умывания висками, с раскрасневшимся лицом. Он скользнул под одеяло, подвинулся к стенке, освобождая место, и посмотрел на Тэхёна с надеждой.             — Ложись, — сказал он, похлопывая по освободившемуся месту.             Мужчина лёг рядом, и молодой человек тут же прижался к нему свернувшись клубком, уткнувшись носом в его грудь, обхватив рукой за талию. Тэхён обнял его в ответ, прижимая крепче, и начал говорить. Тихим, ровным голосом, почти шёпотом, который вибрировал в груди и передавался Чонгуку. Он говорил о том, какой парень молодец, что смог сегодня сказать самое трудное, как он гордится им. О том, как хорошо, что они теперь будут ездить в школу вместе, как он рад, что Чонгук будет приходить к нему, когда захочет. О том, что они обязательно справятся со всем.             Слова лились тёплым, успокаивающим потоком, и Чонгук, слушая их, чувствовал, как напряжение покидает его тело, как тяжелеют веки, как дыхание выравнивается, входя в один ритм с чужим дыханием. Он лежал, прижавшись, и мир за пределами объятий переставал существовать. Не было ни дома, ни правил, ни опасностей, был только Тэхён, его тепло, его голос, его руки, гладящие по спине.             — Ты спишь? — спросил Тэхён, чувствуя, как расслабляются мышцы Чонгука, как его пальцы, всё ещё сжимающие край его футболки, начинают разжиматься.             — Угу, — выдохнул Чонгук, и голос его был сонным.             Он хотел сказать что-то ещё, возможно важное, что вертелось на языке весь вечер, но что он не решался произнести вслух. И сейчас, когда сознание уже плыло, когда границы между явью и сном стирались, он наконец позволил себе это. Тихо, почти беззвучно, одними губами, так, что сам не был уверен, прозвучали ли эти слова в реальности или только в его голове: — Мой мишка…             Мужчина услышал, и замер на секунду, пытаясь осознать, что его так назвали. «Мишка», этого слова он не слышал никогда и ни от кого. Оно было таким детским, таким трогательным, таким… своим. От этого мальчика, который свернулся на его груди, который доверил ему свою боль, свою слабость, свою любовь, не называя её прямо, но вкладывая в это короткое, простое слово столько всего, что внутри всё затрепетало.             Он не стал ничего говорить, показывать что слышал, чтобы не разбудить, только улыбнулся в темноту, глупой, счастливой улыбкой. Мужчина лежал, слушая, как дыхание Чонгука становится ровным, глубоким, как его пальцы окончательно разжимаются, отпуская край футболки, как он проваливается в сон, унося с собой это слово, которое для Тэхёна теперь значило больше, чем любые признания. «Мой мишка», он повторил это про себя, и улыбнулся снова, медленно выбираясь из объятий и уходя к себе.

****

            Утро началось с привычной для буднего дня суеты, но для Чонгука оно было пропитано чем-то новым, тем, что делало каждый звук ярче, каждый запах острее. Спускаясь по лестнице, он слышал, как на кухне гремит посудой Окджу, как шипит что-то на сковороде, как Нари, уже одетая и причесанная, что-то недовольно говорит брату. Он вошёл в кухню и первым делом бросил взгляд туда, где обычно стояла Юна, помогая накрывать на стол, но её не было. Она занималась уборкой где-то в глубине дома, возможно, на втором этаже или в гостевых комнатах, и Чонгук почувствовал облегчение. Хорошо, что сегодня утром ему не нужно делить пространство кухни с её красивым лицом и плавными движениями.             Молодой человек сел на своё место, и уставился в тарелку, которую перед ним поставила Окджу. Рис, суп, омлет, несколько закусок в маленьких пиалочках, всё как всегда, но всё было иначе. Тэхён сидел напротив, пил свой чёрный кофе, и Чонгук чувствовал его присутствие каждой клеткой, каждым нервным окончанием. Ему хотелось поднять глаза, посмотреть на него, поймать тот самый взгляд, который принадлежал только им двоим, но он не мог. Потому что знал: как только их взгляды встретятся, его губы сами собой расползутся в дурацкую, счастливую улыбку, которую нельзя будет объяснить ничем, кроме правды. А правда была слишком громкой для этого утра, для этой кухни, для Окджу, которая суетилась у платы, и для подруги, которая, была на удивление бодрой сегодня, допивая сок, и жуя тост.             — Нари, — голос Тэхёна прозвучал ровно. — Давай быстрее, мне нужно приехать в офис вовремя.             — Я-то готова! — фыркнула девушка, закатывая глаза с таким видом, будто её обвинили в самом страшном преступлении. — Это вы копаетесь, — она кивнула в сторону Чонгука, который как раз поднёс чашку с чаем к губам, и тот от неожиданности чуть не поперхнулся.             Парень сделал вид, что не расслышал, и продолжил завтракать, чувствуя, как краска медленно заливает щёки. Он не копался, просто каждый кусок приходилось проглатывать через силу, потому что всё его существо было настроено на частоту своего мужчины, который сегодня повезёт их в школу. Тэхён, который пил свой кофе маленькими глотками, поглядывал на часы. Чонгук снова уткнулся в тарелку, пряча улыбку, которая всё-таки пыталась прорваться наружу.             Серый «Хёндай Дженезис» Тэхёна стоял у подъезда, блестя на утреннем солнце влажным после мойки кузовом. Чонгук вышел из дома следом за Нари, и его сердце сделало кульбит, когда он увидел эту машину. Он чувствовал себя так, будто переступал какую-то невидимую черту, приближаясь к ней. Девушка, не дожидаясь приглашения, потянулась к передней пассажирской двери, но Тэхён, уже сидевший за рулём, остановил её:             — Нари, сядь сзади.             — Почему? — она надула губы, уже готовясь к праведному возмущению.             — Пусть Чонгук поедет спереди, — он говорил спокойно, будто это было самое естественное решение в мире. — Тебе ведь всё равно, уступи, ему будет интереснее.             Нари посмотрела на брата, потом на Чонгука, пожала плечами с видом «вам виднее» и, хлопнув дверью, устроилась на заднем сиденье. Её телефон уже был в руках, пальцы бегали по экрану, отправляя сообщения подруге Миён. Чонгук, всё ещё стоявший на улице, чувствовал, как внутри него что-то сжимается и разжимается в такт сердцебиению. Тэхён хотел, чтобы он сел спереди, рядом с ним. Он открыл дверь и скользнул на кожаное сиденье, которое оказалось удивительно мягким, почти ласковым.             Мужчина завёл двигатель, и машина плавно выехала со двора. Молодой человек смотрел перед собой, на дорогу, на дома, которые проплывали за окном, но ничего не видел. Он чувствовал на себе короткие взгляды. Тэхён поглядывал на него в любой момент, когда только можно было. И Чонгук чувствовал это каждой клеткой, каждым миллиметром своей кожи, которая под этим взглядом начинала гореть.             Тэхён любовался, он не мог не любоваться своим парнем. Форма сидела на нём так, будто была сшита специально для него: тёмно-синий пиджак, подчёркивающий ширину плеч, светлая рубашка, делающая его лицо ещё свежее, ещё моложе, ещё красивее. Галстук сегодня был завязан чуть криво, и мужчине захотелось остановить машину, повернуться к нему и медленно поправить его, задержавшись пальцами на воротничке, на шее, на том месте, где бьётся пульс. Чонгук, чувствуя этот взгляд, краснел, румянец поднимался от шеи, заливал щёки, добирался до ушей, и Тэхён видел это даже краем глаза, не поворачивая головы. Он знал, что парень смущается, знал, что пытается смотреть в окно, делая вид, что его очень интересуют дома и деревья за стеклом, но уши его горели ярко, предательски выдавая всё, что творилось внутри. И эта их волнующая тайна висела в салоне между ними, как натянутая струна.             Нари сзади что-то быстро печатала в телефоне, иногда тихо посмеиваясь над сообщениями подруги, и её присутствие было одновременно и защитой, и раздражителем. Чонгук понимал, что если бы её не было, он бы, наверное, уже не выдержал. Повернулся бы, посмотрел в ответ, позволил бы себе эту роскошь — смотреть на Тэхёна так, как ему хотелось, а не так, как позволяли приличия. Но она была здесь, и это заставляло их обоих держать дистанцию, которая от этого становилась только острее, только желаннее.             Дорога до школы заняла меньше времени, чем обычно, или Чонгуку только так показалось? Он не успел заметить, как знакомые улицы сменились школьным двором, как Тэхён свернул не на главную парковку, где всегда оставлял машину Минсок, а куда-то в сторону, в угол, где стояло какое-то хозяйственное здание из серого кирпича без окон. Мужчина припарковался так, что лобовое стекло упёрлось прямо в стену этого здания, вплотную. Боковые стёкла, тонированные в чёрный цвет, скрывали салон от посторонних глаз. Молодой человек не сразу понял, зачем они так странно припарковались. Нари, не заметив ничего необычного, отвлеклась от телефона, выглянула в окно, увидела вдалеке фигуру одной из подруг, и тут же засуетилась.             — Чонгук, ты идёшь? — спросила она, уже открывая дверь. — Ждать тебя?             Чонгук уже потянулся к ручке своей двери, чтобы ответить, что да, идёт, что не нужно ждать, что он сейчас, но его запястье вдруг обожгло чужое прикосновение. Тэхён взял его за руку не сильно, но достаточно твёрдо, чтобы остановить, заставив замереть.             — Нари-я, — голос Тэхёна был спокойным, ровным, будто ничего не происходило, — иди, я должен кое-что сказать Чонгуку, потом увидитесь. Пока.             Девушка, уже наполовину выбравшаяся из машины, бросила на брата быстрый взгляд, пожала плечами и выскользнула наружу.             — Ладно, — крикнула она уже на ходу, захлопывая дверь. — Чонгук, увидимся на обеде в столовой!             Парень кивнул, потому что голос пропал, растворился где-то в горле, сжатом спазмом волнения. Он смотрел, как подруга быстро идёт к своей знакомой, как её фигура становится всё меньше, как она скрывается за школьными дверями. И только когда она исчезла совсем, он перевёл взгляд на водителя. В машине было тихо, только где-то вдалеке слышались голоса учеников, спешащих на первый урок. Тэхён смотрел на него, и в этом взгляде было столько всего, что Чонгук не мог его выдержать, и опустил глаза.             — Я… — начал он неуверенно, не зная, что на уме у Тэхёна.             — Я просто не мог, — мужчина заговорил, и голос его был тихим, чуть хрипловатым с небольшим волнением. — Не могу отпустить тебя так быстро.             Он сделал паузу, и его пальцы, всё ещё лежащие на запястье Чонгука, чуть сжались.             — Всю дорогу я смотрел на тебя… думал только об одном.             Молодой человек смотрел на него, чувствуя, как всё его лицо заливает краска, как уши начинают гореть так, что, кажется, сейчас задымятся. Он перевёл взгляд на лобовое стекло, на глухую серую стену, в которую упиралась машина, потом снова на Тэхёна, и понял, что хён специально припарковался так, чтобы их никто не мог увидеть. Специально выбрал это место, этот угол, эту стену, чтобы абсолютно никто не мог заглянуть в салон и увидеть то, что должно было произойти здесь, сейчас, только между ними.             У Чонгука перехватило дыхание, он отстегнул ремень и, приподнявшись в кресле, потянулся к Тэхёну через разделяющую их панель. Его тело действовало быстрее, чем разум, быстрее, чем страх, быстрее, чем стыд. Он просто хотел так сильно, что это желание затмевало всё. Поцелуй получился жадным, почти злым в своей отчаянности. Парень вцепился пальцами в лацканы чужого пиджака, притягивая его ближе, ещё ближе, и чувствовал, как под тканью напрягаются мышцы, как Тэхён отвечает ему не менее жадно, не менее отчаянно. Губы их встречались, расходились, снова искали друг друга, и каждый раз, когда они соприкасались, по телу молодого человека пробегала судорога, заставляя его приподниматься на сиденье, прижиматься животом к панели, перегибаться через неё, лишь бы быть ближе.             Он тихо застонал, сдавленно, но этот звук в замкнутом пространстве салона прозвучал оглушительно. Его пальцы сжимали пиджак, сминая дорогую ткань, он не мог остановиться, не хотел. Внутри него всё горело, плавилось, смешивалось в один комок из желания, возбуждения и благодарности за то, что этот мужчина сейчас здесь, с ним, и не отпускает, не отстраняется, отвечает с той же силой, с той же страстью.             Тэхён чувствовал, как тает последний контроль. Как разум, который он так старательно держал в узде всю дорогу, сдаёт позиции, уступая место чему-то более сильному. Рука его скользнула по спине, прижимая ближе, и он почувствовал, как под его ладонью тело парня выгибается навстречу, услышал, как его дыхание становится прерывистым, горячим. Ещё секунда и он забудет, где они, кто они, почему они здесь. Ещё секунда и эта машина, эта парковка, этот школьный двор перестанут существовать.             Он оторвался от губ Чонгука с усилием, которое далось ему ценой нечеловеческого напряжения. Их лбы соприкоснулись, дыхание смешалось, горячее, частое, сбивчивое.             — Малыш, — голос был хриплым, чужим, и он сам с трудом узнавал в нём свой. — Тише, успокойся, пожалуйста.             Молодой человек смотрел на него затуманенными глазами, и в них было столько непонимания, столько обиды, что Тэхёну захотелось забыть обо всём и снова припасть к его губам, но он сдержался, должен был сдержаться.             — Мы же можем только поцеловаться, — сказал он, и каждое слово давалось с трудом. — Здесь и сейчас… Понимаешь?             Он гладил парня по спине, по плечам, по затылку, вплетая в эти прикосновения всю нежность, на которую был способен. Гладил его щёку большим пальцем, стирая краску смущения и возбуждения, которая горела на ней ярким румянцем. Говорил ему тихие, ласковые слова, которые не требовали ответа, которые просто должны были успокоить, приземлить, вернуть из того огня, в который они оба едва не бросились с головой.             — Ты же не хочешь, чтобы я ехал в офис с таким…? — усмехнулся Тэхён, недоговорив то, что и так было понятно. Он чуть отстранился и поправил свои брюки, почти незаметным жестом, если бы Чонгук не смотрел на него в этот момент. Ткань деловых брюк, тонкая, облегающая, не скрывала ничего. Парень смотрел туда, куда обычно старался не смотреть, потому что это было слишком интимно, слишком откровенно, слишком… и не мог отвести взгляд. Обычно мужчина был в свободных домашних штанах или в джинсах, когда они пару раз ездили в развлекательный центр. Но сейчас, в этих строгих, идеально сидящих брюках, было видно всё. Как сильно он хочет, как трудно ему сдерживаться. Чонгук сглотнул, чувствуя, как его тело отзывается на это знание новой волной жара.             Тэхён, заметив его взгляд, коротко усмехнулся, одними уголками губ. Молодой человек опустил глаза, стыдясь, что его поймали. Но он снова поднял глаза, и в них, сквозь смущение, пробивалось то самое: желание, которое было сильнее его, сильнее любых правил, сильнее голоса разума. Гормоны сносили крышу, делали его смелее, отчаяннее, они заставляли его смотреть туда, куда смотреть было нельзя, и хотеть того, чего хотеть было рано. Он сделал глубокий вдох, пытаясь привести дыхание в порядок, пытаясь собрать мысли, которые разлетались, как испуганные птицы.             — Я буду скучать, — сказал тихо, и в этом признании было всё: и то, что он чувствовал сейчас, и то, что чувствовал вчера, и то, что будет чувствовать до самого вечера. — Напишешь мне?             Тэхён смотрел на него, и в его глазах, таких тёмных сейчас, почти чёрных, таяло всё напряжение последних минут, уступая место чему-то такому же огромному, но более спокойному.             — Напишу, — пообещал он. — Обязательно, зайчонок, а теперь иди.             Он разблокировал двери, и щелчок замков прозвучал как сигнал к возвращению в реальность. Чонгук поправил галстук, одёрнул пиджак, провёл рукой по волосам, пытаясь привести себя в порядок, и открыл дверь. Он выскользнул из машины, и утренний прохладный ветерок, немного остудил его лицо, отрезвляя. Он сделал несколько шагов в сторону школы, но на полпути обернулся. Мужчина смотрел ему вслед, положив руки на руль, и смотрел так, будто видел что-то, что было дороже всего на свете. Парень коротко улыбнулся краешком губ, так, чтобы никто, кроме них двоих, не мог этого увидеть, и развернулся, ускоряя шаг. Он почти бежал к дверям школы, чувствуя, как внутри него, распускается что-то большое, похожее на счастье, что делает этот серый сентябрьский день таким ярким.             Неделя потекла привычно и одновременно по-новому, словно старая дорога, по которой вдруг начинаешь ходить впервые. Утро начиналось с кухонных запахов, с кофе, который Окджу ставила перед Тэхёном, и с риса, который Чонгук ковырял палочками, пряча улыбку в чашке с чаем. Потом были сборы, Нари, иногда недовольная тем, что приходится выходить раньше, и Тэхён, который поторапливал её с таким видом, будто опоздание на работу было для него катастрофой, хотя парень уже научился различать: в этом нетерпении было что-то ещё. Что-то, что заставляло его самого торопиться, надевать форму быстрее, завязывать галстук не глядя в зеркало, лишь бы не задерживать.             Серый «Дженезис», который стал для них чем-то вроде убежища, крошечного пространства, где можно было не прятать глаза. Тэхён вёл, и его взгляд то и дело скользил к Чонгуку, к его профилю, к его рукам, сжимающим рюкзак на коленях, к его ушам, которые розовели каждый раз, когда он чувствовал этот взгляд. Нари сзади была погружена в э свои мысли, в телефон, и её присутствие было раздражающим напоминанием о том, что они не одни.             Когда машина въезжала на школьную парковку, Чонгук уже знал этот маршрут наизусть: главный въезд, поворот направо, к хозяйственному корпусу, глухая стена, угол, где никто не ходит. Тэхён парковался всё так же, лобовым стеклом к кирпичной кладке, и каждый раз этот манёвр заставлял молодое, трепещущее сердце ускоряться, в ожидании того, что будет дальше. Нари выскальзывала из машины, иногда бросив на ходу «не опаздывай, Гук-и», иногда — просто молча, занятая перепиской с подругами. И каждый раз Чонгук находил предлог остаться.             — Тэхён-ши хотел обсудить со мной… — начинал он, и фраза каждый раз была разной: домашнее задание, какие-то дела, мужские вопросы. Девушка не удивлялась, она даже как-то заметила за обедом с Чонгуком, что они в последнее время очень сдружились с её братом. В её словах не было подозрения, только лёгкое удивление тем, что её старший брат, всегда такой занятой и серьёзный, находит время на разговоры с мальчишкой, хотя тот уже почти в норме после своей потери. Он тогда опустил глаза в тарелку, не зная что ответить, но давая понять, что тема закрыта.             Но стоило Нари захлопнуть дверцу, стоило её фигуре скрыться за школьными дверями, как всё менялось. Чонгук бросался в объятия Тэхёна с такой стремительностью, будто боялся, что если промедлит хоть секунду, то упустит что-то важное, что не успеет, что время, отведённое им на эти украденные минуты, истечёт быстрее, чем он успеет надышаться. Он перегибался через панель, хватался за плечи, за пиджак, за галстук, притягивая к себе, и поцелуи были жадными, почти отчаянными. Мужчина отвечал, и его руки скользили по спине Чонгука, сжимали его талию, притягивали ближе, и с каждым днём эти поцелуи становились всё смелее, всё горячее, всё дольше.             В среду Чонгук впервые перегнулся через панель так, что его колено упёрлось в бедро Тэхёна, и они замерли на секунду, чувствуя, как электрический ток пробегает по месту соприкосновения. В четверг Тэхён, сам не зная как, оказался прижатым спиной к дверце, а Чонгук — нависающим над ним, и их дыхание смешалось в таком тесном пространстве. А в пятницу случилось то, что случилось.             Парень перелез через панель, и это движение было таким естественным, таким плавным, будто он делал это сотню раз, хотя на самом деле впервые. Он не думал, его тело знало, чего хочет, быстрее, чем голова успевала включить трезвый расчёт. Одна нога перешагнула, потом вторая, и вот он уже сидит на коленях у Тэхёна, лицом к лицу, бёдра с двух сторон сжимают его бёдра, и пространство, которое было между ними, исчезло, сжалось до нуля. Мужчина, вместо того чтобы остановить его, вместо того чтобы сказать «не надо», отодвинул своё кресло максимально назад, одной рукой нащупал рычаг, откидывая спинку, и принял его в свои объятия так, будто ждал этого всю жизнь. Будто сам только и думал о том, как его мальчик окажется у него на бёдрах, прижатый грудью к груди, с горячим дыханием на губах.             — Тэ… — выдохнул Чонгук, и этот выдох потерялся где-то между их губами.             Тэхён сжал его бёдра, и его пальцы впились в ткань форменных брюк, чувствуя под ними горячую, напряжённую плоть. Он целовал его — губы, щёки, подбородок, спускаясь к шее, вылизывая её, покусывая, но стараясь не оставлять следов. Чонгук отвечал, наклоняя голову, подставляясь, открывая доступ, и его руки скользили по крепкой груди, по его плечам, по его шее, запутываясь в волосах на затылке. Бёдра его двигались сами, без разрешения, в медленном и хаотичном ритме. Парень тёрся, чувствуя под собой твёрдую, упругую реакцию мужчины, которая отвечала ему тем же, синхронно, как отражение в зеркале. И каждый раз, когда их тела соприкасались, по позвоночнику пробегала судорога, заставляя его выгибаться, прижиматься сильнее, искать большего.             — Тэхён-и… — голос был прерывистым, сбивчивым, и в нём, в этом голосе, было всё: мольба, требование, просьба. — Пожалуйста… я не могу… мне так…             Он не знал, что просил, не мог сформулировать, чего именно хочет. Знал только, что это «что-то» находится где-то там, за гранью, которую они оба старательно не переступали, и что это «что-то» сейчас было так близко, что кружилась голова. Тэхён сжимал его бёдра, направляя, синхронизируя их движения, и его дыхание было таким же рваным, таким же горячим. Он чувствовал, как сквозь ткань брюк, сквозь несколько слоёв одежды, жар тела Чонгука передаётся ему, плавит его, лишает воли. Он чувствовал, как член парня, твёрдый, напряжённый, упирается ему в живот, и как его собственный отзывается, пульсирует в такт каждому движению. Он хотел продолжения так, что зубы сводило. Хотел сорвать с этого мальчишки одежду, прижать к сиденью, вжаться в него так, чтобы они стали одним целым, чтобы эта мука, которая длилась уже так долго, наконец закончилась. Но где-то на самом дне сознания, в той его части, которая ещё не сдалась, горела мысль: «Нельзя!».             Чонгука начало потряхивать, мелкой, нервной дрожью, которая пробегала по его телу, заставляя мышцы сокращаться, дыхание сбиваться, пальцы вцепляться в плечи с такой силой, что, наверное, останутся синяки. Он чувствовал, как внутри него всё сжимается, как напряжение достигает  точки, за которой уже нет возврата, как глубоко внизу живота завязывается тугой, горячий узел, который вот-вот разорвётся.             — Тэ… я… — прохрипел он, и в этом звуке было узнавание того, что происходит, и страх перед этим, и отчаянное желание продолжать.             Тэхён почувствовал эту дрожь, которая бывает только перед самым финалом. Он почувствовал, как напряглись чужие мышцы, как бёдра задвигались быстрее, отрывистее, как дыхание превратилось в хрип, вырывающийся из горла вместе со сдавленными стонами. Ещё несколько движений, и он кончит прямо здесь, на парковке перед школой, в форменных брюках, которые потом придётся чистить, с пятном, которое невозможно будет объяснить. Тэхён остановил его, сжав бёдра сильнее стараясь болью отрезвить его, и произнёс твёрдо, не терпящим возражений тоном:             — Стоп, малыш, не надо.             Чонгук замер, и его тело, выгнутое дугой, напряжённое до предела, не понимало, почему его лишили того, что было уже почти у него в руках. Он смотрел на Тэхёна затуманенными глазами, и в них было непонимание. Губы его дрожали, и он не мог выдохнуть, не мог вздохнуть, не мог ничего, кроме как смотреть и ждать. Тэхён гладил его по спине, по пояснице, по бёдрам, пытаясь унять эту дрожь, вернуть дыхание, собрать рассыпавшееся на куски самообладание.             — Не надо, зайчонок, давай успокоимся немного, — Тэхён говорил едва слышно, в перерывах между поцелуями в висок, — тебе ведь будет неловко, потом весь день. Будешь ходить и думать об этом, не хочу, чтобы ты жалел или стыдился.             Он говорил это, а сам чувствовал, как его тело гудит, пульсирует, требуя разрядки. Он еле сдерживался, хотел кончить не меньше, чем Чонгук, хотел так, что перед глазами темнело, что пальцы, сжимающие бёдра парня, дрожали. Но он знал, что если позволит этому случиться сейчас, то потом, когда влияние гормонов утихнет, парень будет переживать. Будет думать, что он опять не смог себя контролировать, что Тэхён думает о нём плохо. Чонгук смотрел на него, и постепенно, очень медленно, возбуждение в его глазах уступало место пониманию. Он всё ещё был напряжён, всё ещё дрожал, но пальцы, вцепившиеся в плечи, начали разжиматься, а горячее дыхание выравниваться.             — Я не понимаю, — прошептал он, и в его голосе было растерянное, почти детское недоумение. — Что со мной не так? Почему меня так… накрывает с тобой?             Он замолчал, не зная, как объяснить то, что сам едва понимал.             — Раньше… я мог себя сдерживать. Отвлекался на что-нибудь, и оно… отпускало. А теперь… — он сглотнул, кадык дёрнулся. — Теперь я только о тебе думаю… постоянно. На уроках сижу и в голове… ну, как ты смотришь, как ты… как мы… — он не договорил, опустил глаза, чувствуя, как щёки горят. — И как только мы рядом, я всё… голову сносит напрочь, остановиться не могу. Даже когда знаю, что нельзя.             Он говорил, потому что это душило его все последние недели. Он сам не понимал, что происходит, почему тело живёт само по себе — не слушается ни разума, ни правил, ни даже страха. Раньше гормоны были просто фоном, неприятным, но терпимым. А теперь каждая мысль о мужчине, каждый взгляд, каждое прикосновение, и внутри всё вспыхивало. Он смотрел растерянно, как ребёнок, который вдруг понял, что его тело больше ему не принадлежит. Оно хочет чего-то непонятного, но требует этого с пугающей, неистовой силой.             У Тэхёна внутри всё сжималось от этих слов, он помнил это состояние. Знал, как трудно быть восемнадцатилетним, когда кровь кипит, когда любое прикосновение становится событием, когда мысли путаются, а тело требует невозможного. Он помнил себя в том возрасте, какими острыми, почти болезненными были его желания, но тогда рядом не было никого, кто сказал бы «стоп» и объяснил почему. Он учился на своих ошибках, на своей неловкости, на своём стыде, и теперь, глядя в эти растерянные, полные доверия глаза, он хотел, чтобы Чонгуку не пришлось проходить через это одному.             — Всё нормально, Гук-и, — сказал он твёрдо и спокойно. — С тобой всё нормально, всё хорошо.                                                Он погладил Чонгука по щеке, по скуле, по влажным от пота вискам.             — Тебе всего восемнадцать… когда гормоны… они как река, которая вышла из берегов. Их нельзя остановить, можно только как-то с этим жить. И когда ты рядом со мной, они бьют в голову сильнее, потому что ты… хочешь. И это тоже нормально. Ты думаешь, я не хочу? Очень хочу, каждый раз, когда вижу тебя, хочу так, что дышать тяжело.             Чонгук смотрел на него, и его глаза, всё ещё влажные, всё ещё затуманенные, расширялись от каждого слова.             — Но то, что мы хотим, — продолжил мужчина, и его пальцы продолжали гладить лицо Чонгука, спускаясь к шее, поправляя воротник рубашки, который сбился набок, — не значит, что мы должны делать это где придётся и когда захочется, или вообще должны. Мы можем подождать совсем немного. Можем делать это не спеша,  когда будем к этому готовы оба.             Он говорил это, а сам чувствовал, как его собственное тело всё ещё пульсирует, как кровь стучит в висках, как член, всё ещё твёрдый, болезненно напряжённый, упирается в ширинку, причиняя почти физическую боль. Он был недоволен собой, потому, что они зашли так далеко, и потому, что он, взрослый мужчина, который должен быть благоразумнее, который должен контролировать ситуацию, снова оказался на грани. Снова позволил желанию взять верх, и едва не сорвался, едва не переступил черту, которую сам для них установил.             Он смотрел на растрёпанные волосы парня, на сбившийся галстук, на раскрасневшееся лицо, и думал о том, что если бы они были одни, в другом месте,  он бы и сам не смог остановиться. И это пугало, потому что он должен быть сильнее, быть тем, кто говорит «стоп», когда нужно, а он не мог контролировать ни себя, ни своего мальчика, который сидел у него на коленях и смотрел на него с таким доверием и такой любовью.       — Я не хочу, чтобы тебе потом было стыдно, — сказал он, и по голосу было слышно, как тяжело ему это говорить. — Не хочу, чтобы ты на уроках сидел и прокручивал в голове, что сделал что-то не так. Не хочу, чтобы ты смущался, поэтому я и остановил тебя. Не потому, что не хочу, наоборот, потому что хочу слишком сильно.             Чонгук смотрел на него, и растерянность в глазах понемногу уходила.             — Я понял, — сказал он тихо. — Я… я постараюсь.                                                                — Не «постараюсь», — поправил Тэхён и улыбнулся. — Мы будем делать это вместе, понемногу, хорошо?             Молодой человек кивнул с такой благодарностью и облегчением, что Тэхёна выдохнул.             — А теперь, — мужчина аккуратно, и настойчиво сжал его бёдра, давая понять, что пора слезать, — иди мой хороший, первый звонок уже, наверное, скоро.             Чонгук неуклюже переместился обратно на своё сиденье, ноги ещё плохо слушались, а тело всё ещё помнило то напряжение, которое не получило выхода. Поправил одежду, пригладил волосы, пытаясь привести себя хоть в какой-то порядок, и на секунду замер, глядя на Тэхёна, открыл дверь и выскользнул из машины. Утренний воздух, холодный, резкий, ударил в лицо, возвращая в реальность. Он сделал несколько шагов к школе, потом обернулся. Мужчина смотрел на него, с улыбкой и теплотой во взгляде, как всегда. Чонгук привычно улыбнулся ему и быстро зашагал к дверям школы.             Дни сентября превратились в череду сообщений, которые парень перечитывал по несколько раз, пока сидел на скучных уроках, пока ждал, когда закончится обеденный перерыв, пока ехал в автобусе домой. Короткие фразы, смайлики зайчонка и медвежонка, которые стали их тайным языком, иногда целые абзацы, которые Чонгук перебирал в голове, засыпая. Тэхён писал о том, как прошло совещание, о том, что ел на обед, о том, что смотрит на часы и считает минуты до вечера, ну и конечно, о том как скучает, как ждёт. Он отвечал тем же: рассказывал о контрольной, о том, как Хосок опять опоздал на первый урок, о том, что в столовой сегодня давали его любимый десерт. И каждое сообщение заканчивалось одинаково: «Скучаю» или «Жду вечера», а иногда просто смайлик, который говорил больше, чем слова.                           За неделю, которая прошла с их воскресного разговора, когда Тэхён наконец разрешил Чонгуку приходить в его комнату, парень воспользовался этим только один раз в субботу. Мужчина уже начал переживать, думать, что, возможно, слишком резко обозначил границы, объясняя, что такие ночёвки не могут быть каждый день и они не для развлечений. Он боялся, что молодой человек обиделся или расстроился, подумал, что хён отстраняется, что ему не рады. Но в субботу, поздно, перед сном, пришло короткое сообщение: «хён, можно мне прийти?», и Тэхён выдохнул с облегчением, тут же отвечая согласием. Они долго лежали в обнимку, медленно и нежно целовались, без той отчаянной жадности, которая часто накрывала их обоих. А потом уснули в объятиях друг друга. Мужчина проснулся утром с ощущением спокойного и такого большого счастья. Значит, всё правильно, он не ошибся.             Тэхён пытался осмыслить их отношения сидя на работе, в перерывах между совещаниями, когда можно было выдохнуть и хотя бы на минуту отключиться от цифр и договоров. Его мысли всё возвращались к одному и тому же:  к Чонгуку, к его растерянному голосу в машине, к этому «почему меня так накрывает?». Он прокручивал в голове последние недели, их разговоры, его взгляды, эту постоянную дрожь, которая появлялась каждый раз, когда они оказывались слишком близко. И вопрос всё равно упирался в одно: только ли гормоны? Или там что-то ещё? Мужчина попытался вспомнить всё, что когда-то в университете они проходили в курсе психологии личности, добавив обрывочные знания из различных статей, про привязанность, про то, как работает мозг, когда человек долго не чувствовал себя в безопасности. Он не был экспертом, но кое-что помнил, и чем больше думал, тем яснее понимал: дело не только в возрасте.             Чонгук был не просто счастливым влюбленным мальчиком, получившим взаимность. Он был человеком, который только что шагнул в пропасть с закрытыми глазами и обнаружил, что там не камни, а облака. Его поведение диктовала не похоть и не распущенность, а глубочайший психологический голод и страх, спрятанный за эйфорией счастья. Он вел себя так, потому что его чувства — это синдром отложенной жизни, который внезапно отменили.             Чонгук так долго был влюблён молча, долго Тэхён был для него запретным плодом, солнцем, на которое нельзя смотреть прямо, что теперь, когда это солнце упало в его руки, он боялся его выпустить. Он не мог поверить в реальность происходящего. Ему казалось, что сейчас кто-то включит свет, или мужчина очнется, или случится что-то, что разрушит это наваждение. Поэтому внутри него включился режим «брать по максимуму, пока можно». Он хотел напитаться Тэхёном впрок, насмотреться, нацеловаться, надышаться им, потому что подсознание, привыкшее к боли отвержения, шептало: «это ненадолго, это ошибка».             Его неуемность была способом заглушить страх, что Тэхён передумает. Он был старше, взрослее, долго колебался, держал дистанцию, и у парня в голове засела мысль: «я ему не нужен по-настоящему, он просто пожалел, просто поддался моменту». Он гнал эти мысли прочь, но они возвращались. Поэтому он всё время тянулся к нему, инициировал прикосновения, ловил его губы. Ему нужно было постоянное, ежеминутное подтверждение: «я здесь, я твой. Ты меня хочешь? Докажи это снова». Он словно просил гарантий безопасности для своей истерзанной ожиданием души.             Его «неловкость» и «неумение остановиться» были чистой искренностью. Он долго был скромным мальчиком, который ждет у моря погоды. Но теперь он увидел, что может сломать этот барьер, и разрешил себе хотеть. И этот прорвавшийся поток оказался так силен, что он не умел им управлять. Каждое его прикосновение к Тэхёну было похоже на вопрос: «ты чувствуешь, как сильно ты мне нужен?». Он так долго представлял это в своих мечтах, что реальность оказалась слишком мощной для его нервной системы. Чонгук тогда был похож на человека, которого долго держали в темноте и вдруг вывели на яркое солнце. Щурился, но не мог оторвать глаз, он обжигался, но тянул руки к огню. Пытался поверить в свое счастье, доказывая его себе через каждую секунду близости.             Тэхён понимал всё. Он не был бы старшим, если бы не видел того, что скрывалось за этой жадной тягой к прикосновениям, за этой неуемной потребностью целовать снова и снова. Видел этот надлом в чужих глазах, страх, который парень гнал прочь, но который возвращался в каждую паузу, в каждую секунду тишины между ними. Мужчина понимал, что хотел у него спросить Чонгук без слов: «ты правда мой? Это не сон? Ты не исчезнешь?» И от этого понимания у него самого сердце сжималось  до боли. Он знал, как долго тот ждал. Помнил, как сам мучительно колебался, как отталкивал эту мысль, как боролся с собой, считая себя едва ли не извращенцем за то, что чувствовал к этому мальчишке. Он помнил каждый свой отстраненный взгляд, каждую попытку сохранить дистанцию, и теперь видел цену, которую Чонгук заплатил за эти его сомнения, цену неверия в собственное счастье.             И тогда, когда молодой человек наконец позволил себе упасть в его объятия, Тэхён оказался перед сложнейшей задачей, к которой его не готовили ни возраст, ни опыт. Он пытался найти баланс, который был как хождение по канату над пропастью, где с одной стороны — страх потерять доверие Чонгука своей нерешительностью, а с другой — ужас причинить ему боль своей неосторожностью.             Мужчина боялся, что если будет слишком сдержанным, слишком «взрослым», слишком правильным, то парень воспримет это как сигнал того, что он его отвергает: «я тебя жалею, но не хочу по-настоящему». Этот страх парализовал его, заставлял быть внимательным к каждой реакции, ловить малейшие изменения в дыхании, в напряжении губ, в блеске глаз. Но он боялся и противоположного: что если позволит себе ту страсть, что кипела внутри, если перестанет контролировать каждое своё движение, то напугает. Слишком быстро, слишком сильно, слишком по-взрослому. Чонгук был таким нежным, таким неопытным, таким трогательно неумелым в своей откровенности. Одно неверное движение — и можно раздавить эту хрупкую, только распустившуюся между ними искренность.             Поэтому каждое его прикосновение должно было быть как разговор. Когда он гладил Чонгука по спине, он говорил: «я здесь, я никуда не уйду». Когда целовал его в макушку, а не в губы, он говорил: «я не тороплю события, мне важно, чтобы ты был готов». Когда позволял Чонгуку самому направлять его руку, он говорил: «я в твоей власти, ты решаешь». Он держал себя в узде не потому, что не хотел — как же он хотел, до дрожи в пальцах, до боли в сведенных скулах, до помутнения в глазах. Но его желание тогда было не важным, а на первом месте был этот мальчик, который смотрел на него с такой искренней надеждой.             Тэхён не знал, правильно ли поступает, и эти мысли беспокоили его постоянно. Может, Чонгуку нужно больше уверенности? Может, его нерешительность только усиливала страхи парня? Может, нужно было просто сгрести его в охапку и не отпускать никогда, доказав раз и навсегда: я твой, я никуда не денусь, спрячь свои страхи? Но тогда возникал другой страх: а не подавит ли он его своей напористостью? Парень только учился быть смелым в своих желаниях. Если мужчина возьмёт всё в свои руки, не отнимет ли он у него эту важную возможность: самому тянуться, самому выбирать, самому чувствовать свою власть над старшим?             И Тэхён метался между этими страхами, пытаясь найти этот самый баланс. Он позволял Чонгуку инициировать поцелуи, и тут же отвечал на них так, чтобы тот чувствовал: его желание встречено, оно нужно, оно бесценно. Он сдерживал себя, когда хотелось смять, прижать к себе, но в то же время давал возможность почувствовать свое возбуждение, чтобы тот знал: хён хочет его, хочет невыносимо, просто выбирает быть осторожным.             Он знал, что идеального решения нет, и он будет ошибаться. Что где-то, возможно, проявит излишнюю осторожность и заставит парня сомневаться, а где-то — не удержится и позволит себе слишком много, и тогда придётся отступать, извиняться, успокаивать. Но ради Чонгука он был готов учиться. Потому что этот человек, дрожащий в его руках, тянущийся к нему с отчаянной надеждой, сгорающий от стыда и желания одновременно, теперь стал его ответственностью, его счастьем и испытанием. И Тэхён решил для себя, что будет искать этот проклятый баланс хоть всю жизнь, если понадобится. Будет учиться читать его желания по выражению лица. Будет сдерживать себя и отпускать в нужные моменты. Будет старшим, но не подавляющим, будет любовником, но не насильником чувств. Но пока он просто мог обнимать своего парня, гладить его по спине и думать: «Господи, как же мне не накосячить? Как же мне не потерять это чудо? Как же мне быть достаточно сильным для нас двоих».             День прошёл как обычно: у Тэхёна были совещания, документы, звонки; у Чонгука — уроки, перемены, взгляды на телефон в надежде увидеть новое сообщение. Домой они вернулись порознь: мужчина на своей машине перед самым ужином, парень на автобусе со своей подругой ещё в обед. За ужином сидели рядом, как всегда, и как всегда не смотрели друг на друга слишком долго, но под столом их ноги иногда встречались, и Чонгук краснел, утыкаясь в тарелку.             А потом была комната Чонгука, закрытая дверь, крепкие и такие нужные обоим объятия в полутьме. Парень прижимался так, будто его отпускали в последний раз, целовал жарко, нетерпеливо, сбивчиво, и снова Тэхён чувствовал, как тот почти теряет контроль. Снова пришлось останавливать, гладить по спине, шептать «тише, тише, малыш», пока дыхание не выровнялось, а напряжение не отпустило. Пока Чонгук уснул у него на груди, обессиленный. Тэхён выждал ещё несколько минут, потом осторожно переложил его на подушку, укрыл одеялом и прошёл к себе, лёг после короткого душа, но не мог уснуть, мысли не давали покоя.             Они не отпускали его несколько следующих дней, на работе, дома, в машине. Всё время Чонгук был в его голове. И не только его чувства, не только этот надлом в глазах и детская растерянность. Тэхён думал о другой стороне их отношений, о которой они оба старались пока не говорить — о сексе. О том, что рано или поздно это случится. И если он привык всё просчитывать и планировать, то эта сторона не могла стать исключением. В середине последней сентябрьской недели, вечером, когда дом затих примерно около одиннадцати вечера, Тэхён сел на кровать, поставил перед собой ноутбук, взял ручку и небольшой блокнот для заметок и решил: надо всё спокойно обдумать, изучить этот вопрос как взрослый человек, чтобы быть готовым ко всему.             Мужчина никогда не думал, что в его жизни наступит момент, когда он, взрослый человек с десятилетним стажем гетеросексуального опыта, будет сидеть с ноутбуком на кровати поздним вечером, почти ночью, с таким сосредоточенным выражением лица, с каким когда-то штудировал учебники перед вступительными экзаменами. Тогда он готовился к поступлению — к цифрам, датам, формулам, которые можно было вызубрить, разложить по полочкам, сдать и забыть. Сейчас он готовился к чему-то, что пугало его сильнее любого экзамена, потому что экзамены он проваливал и пересдавал, а здесь пересдачи не предполагалось. Здесь была только одна попытка с Чонгуком, который доверял ему так, как не доверял никому.             С каждым днём, с каждой украденной минутой рядом с парнем Тэхён замечал всё больше. Мужчина чувствовал, как откликается тело младшего на его прикосновения, как напрягаются мышцы под тонкой тканью футболки, как сбивается дыхание, становясь частым и поверхностным. Он видел этот голод в глазах, который Чонгук ещё не умел скрывать, потому что в восемнадцать лет вообще мало что умеешь скрывать. Молодой человек уже не мог контролировать свои реакции: достаточно было одного поцелуя чуть дольше обычного, одного движения бёдер, и его дыхание сбивалось, тело напрягалось, а в глазах появлялась та самая муть, которая означала, что ещё немного и он сорвётся. Их ласки, такие желанные, превращались из удовольствия в пытку: Чонгук вынужден был останавливаться каждый раз на грани, краснеть, отворачиваться, чтобы успокоиться. Тэхён сам едва держался, ловил воздух ртом и думал: а зачем они это делают? Зачем доводят друг друга до точки, после которой нельзя, и каждый раз откатываются назад, оставляя внутри тянущую, ноющую пустоту?             Мужчина помнил себя подростком — гормоны хлестали через край так, что иногда хотелось лезть на стены, желание не умело ждать и договариваться, оно просто было огромным, требующим выхода немедленно, любой ценой. И это при том, что у него тогда были девушки, был опыт, была возможность сбросить пар. А у Чонгука нет никого, только он. Только то, что они делали вдвоём в запертой комнате, когда мир за дверью переставал существовать. И Тэхён видел, как младший борется с собой: в одну секунду он весь — порыв, жар, дрожащие руки, тянущиеся под одежду, а в следующую — замирает, словно споткнувшись о собственный страх, и смотрит растерянно, будто спрашивая: «я всё правильно делаю? А вдруг я не так? А вдруг тебе не понравится?».             Тэхёну хотелось сжимать его в объятиях каждый раз, когда он ловил этот взгляд. Хотелось шептать, что всё правильно, что он идеальный, что не надо бояться. Но всё это только слова, а правда заключалась в том, что рано или поздно им придётся перейти черту, перейдя сначала к более смелым ласкам, а потом и к тому, о чём он пока боялся думать слишком отчётливо, потому что каждый раз, когда мысль об этом проскальзывала в голове, внутри всё сжималось от ответственности. От понимания, что именно ему придётся быть ведущим, придётся знать и не ошибиться.             Потому что если ошибётся Чонгук — это будет просто неловкость юности, которую можно пережить и забыть. Если ошибётся Тэхён — это может стать шрамом, который останется с младшим навсегда. И этой цены он платить не собирался. Он не был ханжой, и в теории он прекрасно знал, чем секс мужчин отличается от секса с женщиной, были знания, полученные из обычного жизненного кругозора, статей, фильмов. Но одно дело знать абстрактно, и совсем другое, понимать, что это знание скоро придется применять на практике. С его Чонгуком, который смотрит на него так, словно Тэхён — центр вселенной, и при этом сжимается от страха при мысли о собственной неопытности.             Мужчина подошёл к вопросу с методичностью, свойственной ему во всём, что касалось действительно важных вещей. Если уж делать — то делать правильно, основательно, от и до. Он начал с теории, потому что боялся навредить. Боялся, что его незнание, его неумелость станут для Чонгука болью или разочарованием.             Первое, что нужно было решить — распределение ролей. Тэхён читал форумы, статьи, медицинские рекомендации, мысленно примеряя на себя разные позиции. Активный партнёр, пассивный, универсал, он понял быстро: ему, в принципе, было бы нормально в любой роли, не было внутреннего отторжения ни к одному из вариантов. Но здравый смысл подсказывал, что активная роль предполагает полный контроль над процессом, над собой, над ситуацией. А Чонгук пока не готов был контролировать даже движения своего тела, когда они целовались. Младший весь уходил в ощущения, растворялся в них, терял голову. И это было прекрасно, но именно поэтому брать на себя роль ведущего придётся Тэхёну, хотя бы первое время, а там — как пойдёт. Он сразу решил, что выбор останется за Чонгуком: захочет попробовать иначе — пожалуйста. Главное, чтобы младший никогда, ни одной секунды не чувствовал себя принуждаемым или используемым, чтобы то, что будет между ними, не напоминало даже отдалённо насилие или давление.              Дальше Тэхён погрузился в изучение подготовки, набрал запрос, стараясь, чтобы пальцы не дрожали над клавиатурой, словно за ним кто-то подсматривал. Оказалось, что за этим словом скрывается целый мир, о котором он раньше не задумывался. «Подготовка к анальному сексу для начинающих». Выпало тысяча ссылок, и он почувствовал себя студентом, который завалил сессию и теперь пытается впихнуть в голову полугодовой материал за одну бессонную ночь.             Читал всё подряд: медицинские статьи на корейских порталах, переводные западные гайды, посты на форумах, где люди скрывались за никами и аватарками с цветочками. Кто-то писал сухо и научно про сфинктеры, про использование смазки, про то, что анус не предназначен для проникновения природой, но при правильном подходе может доставлять удовольствие, особенно при стимуляции простаты. Кто-то — эмоционально и сбивчиво, делясь личным опытом: «это немного больно только первый раз, если всё делать правильно, вы вообще кайф словите недетский». Тэхён продирался сквозь сленг, сквозь восторженные вопли и панические посты «а вдруг у меня там грязно», и постепенно перед ним вырисовывалась картина.             Он узнал про гигиену, про то, что это не просто «помылся в душе», а целый ритуал, который для многих становится частью прелюдии. Дальше пошла физиология. Мужчина читал про мышцы тазового дна, про то, что расслабление начинается с головы, а не с тела. Про то, что боль — это не норма и не обязательная плата за удовольствие, что расслабление и доверие важнее любой техники. Про то, что если человек боится или зажат, никакая смазка не поможет — будет больно и плохо. Про то, что первый опыт может сформировать отношение к сексу на всю оставшуюся жизнь, и если он будет травматичным, партнёр может возненавидеть не только процесс, но и его самого. От этой мысли внутри всё холодело.             Он конспектировал мысленно, а иногда и в блокнот. Средства, которые делают процесс безопасным и комфортным: обязательно лубрикант, много лубриканта, на силиконовой основе или на водной — и в чём разница, он тоже вычитал. Силиконовые дольше держатся, но несовместимы с некоторыми игрушками. Водные быстро сохнут, но безопасны для всего. Какие ещё игрушки? Он пока решил не думать об этом, но информация оседала в памяти на будущее.             Тэхён вчитывался в описания, в советы бывалых, в рекомендации специалистов, отмечая для себя важные детали, запоминая, как нужно делать, чтобы партнёру было хорошо, а не просто "как в кино". Он не краснел и не смущался, а учился. Как когда-то учился водить машину или осваивал новую рабочую программу. Только цена ошибки здесь была неизмеримо выше. Он усвоил, что подготовка пальцами — это основа. Один палец, потом два, терпеливо, медленно, с постоянным вниманием к реакциям партнёра. Тэхён посмотрел на свои руки с длинными пальцами, представляя, как эти руки касаются Чонгука там, где никто никогда не касался, и почувствовал, что ему самому нужно сделать паузу и выдохнуть, чтобы понимать что читает.             Алгоритмы подбросили ему тему того, что случится задолго до того, как они дойдут до главного. Минет, Тэхён даже мысленно произнёс это слово с осторожностью, будто оно могло обжечь. Опыт у него был, хоть и не слишком обширный: его делали ему, и нечасто,  Харин не баловала его этой лаской. А вот сам он никогда никому не делал. Тэхён читал про глубину, про рвотный рефлекс, про то, что большинству парней нравится, когда смотрят в глаза, а не просто «делают дело». Про то, что важно не только то, что ты делаешь, но и как ты это делаешь — с желанием или с ощущением обязанности. Тэхён знал, что с желанием у него проблем не будет. И при мысли об этом для Чонгука не появлялось ни страха, ни брезгливости, а только возбуждение. Ему хотелось касаться парня везде, хотелось видеть его лицо, когда младший начнёт терять голову от того, что Тэхён делает с ним ртом.             Но теория и практика это огромная разница. С женщинами у него всё было понятно: он знал, что делать, как читать реакции, как доставить удовольствие. Там он был уверен, а здесь полный ноль, не потому что он не представлял, как это делать. А потому что на месте опытной партнёрши, которая может подсказать, направить, окажется Чонгук, восемнадцатилетний молодой человек, у которого вообще ничего не было, ни с кем и никогда.             Мужчина глубоко вздохнул и начал мысленно раскладывать по полочкам. Первое и главное: он не позволит Чонгуку сделать это первому. Даже если младший будет хотеть, вероятность этого пусть и небольшая, но была. Потому что первый опыт такого рода должен быть опытом получения удовольствия. Чонгук и так весь зажат в своих страхах: "правильно ли я делаю",  "а вдруг у меня не получится". Если он начнёт с минета, он просто утонет в этих сомнениях, не получит никакого кайфа, только стресс и чувство собственной неполноценности. Сначала Тэхён покажет ему, как это бывает, когда кто-то делает для тебя. Когда можно просто лежать и чувствовать, не думая ни о чём. Когда тело само реагирует, и не надо ничего контролировать.             А уж потом, когда Чонгук поймёт, что это нормально, что это приятно, что в этом нет ничего стыдного — тогда можно будет и поменяться. Значит, сначала — Тэхён делает Чонгуку, и тут вопросов было немало. И первый из них: «как начать?» Нельзя же просто взять и резко оказаться ртом там, куда они пока даже руками не касались. Парень застынет от неожиданности, даже если будет хотеть этого, нужна длинная, медленная, дорожка из поцелуев с остановками. Мужчина представил, как это будет выглядеть: они лежат, целуются, долго, тягуче, пока Чонгук не расслабится до текучего состояния. Потом он поцелуями спускается ниже, на подбородок, на шею, туда где парню особенно нравится. Дальше поцелуи переходят на ключицы, грудь, соски. Тут надо быть осторожным, Тэхён ещё не знал, насколько чувствителен Чонгук в этом месте. Придётся пробовать, следить за реакцией, ловить момент, когда "о, да" переходит в "слишком".             А потом не торопясь на живот, медленно, губами, языком, и здесь будет самое сложное, потому что Чонгук в этот момент либо расслабится окончательно, либо, наоборот, напряжётся, понимая, куда всё идёт. Тэхён должен будет почувствовать эту грань. Если почувствует страх — вернуться выше, поцеловать в губы, прошептать что-то успокаивающее и только потом, когда страх отпустит, двигаться дальше. Он читал про то, что первый минет редко бывает техничным, и это нормально. Про то, что слюна — это друг, и чем её больше, тем лучше. Про то, что вот зубы как раз враг, и их надо прятать за губами любой ценой. Но одно дело — знать, другое — чувствовать во рту живое, твёрдое, горячее, пульсирующее, и пытаться при этом соображать, что делаешь, справляясь с собственным возбуждением, в котором Тэхён не сомневался.             Мужчина представил, как опускается ниже, как касается губами головки, как слышит над собой резкий вдох Чонгука. И в этот момент главное — не сорваться в темп, не начать делать быстро и глубоко только потому, что сам завёлся. Наоборот, нужно делать всё медленно, сначала просто целовать, как целуют губы, нежно, изучая. Потом лизнуть, совсем легко, проверяя реакцию, а потом уже можно смелее, обвести языком головку по кругу, нащупать самое чувствительное место. Чонгук, наверное, сам не знает, что у него там самое чувствительное, ему придётся искать. Он записал: «не закрывать глаза, смотреть на него, следить за реакцией. Если встретимся взглядами — не отводить первым. Показать, что мне нравится, пусть видит, что я делаю это не потому что "надо", а потому что хочу. Пусть запомнит мой взгляд на него в этот момент».             Чонгук, может пытаться контролировать себя, зажимать рот рукой, чтобы не стонать громко, отворачиваться, прятать лицо. Или, наоборот, может начать инстинктивно двигаться, толкаться бёдрами навстречу. И тут важно не сломать ему кайф. Если начнёт двигаться — не останавливать, не фиксировать, подстраиваться и позволить делать так, как хочет тело. Если пытается сдерживать звуки — убрать его руку ото рта, переплести пальцы, показать, что стесняться нечего, не дать ему застыдиться своего удовольствия. «Чем громче он будет — тем лучше я справляюсь. Чем сильнее его трясёт — тем правильнее я всё делаю. Надо будет потом, после, сказать ему это» - подумал мужчина.             Тэхён понимал, что первый раз, скорее всего, будет быстрым, и это нормально. Но важно другое: что делать в самый ответственный момент? Некоторые парни любят, когда сперму глотают, некоторые любят видеть как кончают на живот и на грудь. Как узнать, что любит Чонгук, если он сам этого не знает? Мужчина решил, что в первый раз безопаснее всего — довести его рукой, контролируя процесс, а в следующий раз уже принять всё в рот, если тот позволит. Просто следить за реакцией: если младший начнёт выгибаться и отстраняться в последний момент — значит, не готов. Тогда просто довести рукой, глядя ему в глаза, и сказать потом что-нибудь ласковое, чтобы не возникло ощущения, что он "не справился". Он отметил для себя обязательно спросить его потом, когда придёт в себя: «тебе понравилось? А что именно? А что бы ты хотел в следующий раз по-другому?» Не превращать это в допрос, но дать понять, что его мнение важно, что мы учимся вместе.             Вдруг в голове появилась мысль, что до минета ещё нужно было дойти, а до этого он должен хотя бы просто прикоснуться к нему рукой там. И это отдельный вид ласки, о котором Тэхён почти не думал, считая его чем-то простым и понятным, но с Чонгуком просто не бывает. Когда они впервые дойдут до того, что мужчина возьмёт его член в ладонь, младший, скорее всего, потеряется от переизбытка чувств, от того, что это, наконец, случилось. И Тэхёну нужно будет сделать это правильно. Не слишком быстро, ведь парень может кончить от первого же движения, если слишком заведён. Не слишком медленно, чтобы он не подумал, что тот делает это без желания, просто "помогает".             Тэхён подумал, что главное в этот момент смотреть в глаза, и говорить, похвалить, сказать что-то ласковое. Если молчать, Чонгук будет додумывать, что он молчит, потому что ему не нравится, или потому что он сосредоточен на процессе как на работе, или потому что на самом деле ему это в тягость. Мужчина прокручивал разные фразы в голове, примерял интонации, представлял, как парень будет на них реагировать. Где-то улыбнётся, где-то закроет глаза, где-то всхлипнет от переполняющих чувств. Главное, чтобы слова были правдой.             Где-то на периферии возник вопрос, а что если у самого Тэхёна встанет, так, что сложно будет справиться? И он загнал его поглубже, потому что если думать об этом, можно вообще ничего не начать. Да, конечно, у него встанет и сильно. Да, будет хотеться бросить всё и получить своё. Но он должен постараться потерпеть, пока это не про его удовольствие. А про то, чтобы Чонгук узнал: что его хотят, его любят, его тело принимают таким, какое оно есть, что он прекрасен в своих проявлениях и нужен. Про то чтобы он научился реакциям своего тела, почувствовал всё это впервые, и только потом, можно будет думать о том, что будет дальше.             Потом пришла очередь римминга, значение этого слова вызвало у него сначала лёгкое замешательство, ведь речь шла о том, чтобы целовать там, куда обычно не целуют. Тэхён перечитал несколько статей, форумов, мнений. Кто-то писал, что это «вершина близости», кто-то — что «мерзость». Медицинские источники сухо констатировали: там много нервных окончаний, стимуляция может быть приятна, главное — гигиена и отсутствие давления. Мужчина подумал о Чонгуке, о том, что если это доставит младшему удовольствие, то он готов попробовать, ради того, чтобы парень узнал: его тело — это не источник стыда, а источник наслаждения. И что Тэхён принимает его целиком, без разделения на «приличное» и «неприличное».             Анальный секс – основное, ради чего он, собственно, и затеял это исследование. Тэхён читал про позы, про то, какие удобны для первого раза, какие дают контроль, а какие — глубину, и решил, что для первого раза лучше всего подойдёт поза на спине. Так он сможет видеть лицо Чонгука, понимать его реакции, быть с ним лицом к лицу, смотреть в глаза. Единственная сложность — Чонгуку придётся держать ноги согнутыми, и это может быть тяжело, но это мелочи по сравнению с тем, что он будет видеть каждую эмоцию на его лице. Коленно-локтевую позу Тэхён отложил на потом, когда они наберутся опыта, как и любые проникновения сзади. Он читал про то, что «техника» — это не про медленно-быстро, а про умение слушать партнёра. Про то, что член — это не инструмент для продавливания, а продолжение нежности, и входить нужно так, словно прикасаешься к самому хрупкому в мире. Про то, что даже после идеальной подготовки может быть дискомфорт, и тогда надо останавливаться, не жалея ни секунды не только на уговоры и дополнительные ласки, но и готовность остановиться, если больно.             Мужчина закрывал вкладки одну за другой, и голова шла кругом от обилия информации. Он чувствовал себя человеком, который прочитал инструкцию к космическому кораблю и теперь должен на нём лететь. С той лишь разницей, что в корабле можно нажимать кнопки наугад и надеяться на автопилот. А здесь автопилота не было. Был только Чонгук, дрожащий от желания и страха, полностью доверившийся ему. И Тэхён боялся этого доверия сильнее, чем собственной неопытности.             Спустя час, когда основные страницы теории были освоены, он потёр переносицу и перешёл к следующему, более интимному блоку к технике ласк на практике. Он дошёл до видео, долго выбирал, колебался, с чего начать. Набрал в поиске «гей секс нежный», потом удалил, набрал «любовь между мужчинами», потом рассмеялся собственному идиотизму — порносайты не индексируются по запросу «любовь». Пришлось лезть на специализированные ресурсы для геев, которые он раньше обходил стороной, потому что они просто не были ему интересны. И вот тут Тэхён столкнулся с тем, к чему оказался не готов.             Первый ролик, на который он наткнулся, заставил его поморщиться уже через минуту. Двое мужчин, один явно старше, другой совсем молодой, и атмосфера была... тяжёлой. Старший грубо сжимал челюсть младшего, заставляя брать член глубже, а в глазах младшего не было ничего, кроме покорности. Тэхён выключил, чувствуя, как внутри закипает раздражение, это было совсем не то. Второе видео оказалось лучше по картинке, но хуже по сути. Там были двое красивых, накачанных парней, и они занимались сексом так, словно выполняли норматив: быстро, технично, без единого взгляда друг на друга. Мужчина понял, что ему всё равно, чем там закончится. Потому что это было механически, без того единственного, ради чего он вообще это затеял.             Третье, четвёртое, пятое — он листал, кликал, выключал, и с каждым разом настроение падало всё ниже. Пассивная роль в этих роликах почти всегда выглядела унизительно, подчинённо, с налётом насилия или пренебрежения. Активная — агрессивно, собственнической в самом жёстком смысле этого слова. Порноиндустрия транслировала гей секс как доминирование и подчинение, как власть и покорность. Тэхён не был ханжой, он понимал, что у кого-то могут быть такие фантазии, что кому-то это нравится по обоюдному согласию. Но он точно знал: с Чонгуком у него так никогда не будет. Он хотел не трахать его, он хотел любить. И в голове это понятие никак не соединялось с тем, что показывали на экране.             Он уже собирался закрыть ноутбук и признать, что видео-часть провалена, когда случайно наткнулся на любительское видео, не постановочное, не для массового зрителя, а снятое кем-то для себя и попавшее в сеть. Плохой свет, трясущаяся камера, явно снято на телефон, пристроенный на стопке книг. Никаких накачанных тел, никаких актёров, двое обычных парней, один чуть полноватый, второй худой, с татуировкой на плече. Они лежали в кровати, обнявшись, и просто целовались минут пять, прежде чем перейти к чему-то большему. И в этих поцелуях было столько нежности, столько бережности, что у Тэхёна перехватило дыхание. Парень с татуировкой был сверху, но он не давил, не подчинял, не требовал. Он двигался медленно, с нежностью, и всё время смотрел в глаза второму, гладил его по лицу, шептал что-то — слов не было слышно, но интонация читалась: «ты как? Тебе хорошо?». Второй парень закрывал глаза, запрокидывал голову, выгибался, и на лице его было написано такое блаженство, какое не сыграть ни одному актёру.             Тэхён смотрел, понимая, что это было именно то, что он искал. Секс как продолжение близости, а не как отдельный акт насилия или доминирования. Двое людей, которым хорошо друг с другом, и они не боятся показать это. Возбуждение пришло внезапно и остро, сильнее, чем когда-либо с женщинами. Потому что теперь он не просто смотрел, а представлял, как его руки касаются Чонгука. Как целует то место за ухом младшего, от которого тот всегда вздрагивает и прячет лицо у него на груди. Как Чонгук выдыхает его имя, с доверием и отдаваясь без остатка.             Он представил, как медленно готовит своего мальчика, двигаясь терпеливо, пальцами внутри, с не жалея смазки, с поцелуями, лаская, шепча слова нежности и любви. Как видит, что младший расслабляется, перестаёт бояться, начинает доверять своему телу и тому, что Тэхён с ним делает. Как потом входит — сантиметр за сантиметром, останавливаясь при малейшем напряжении, давая привыкнуть, давая почувствовать, что больно не будет. Как Чонгук в какой-то момент сам подаётся навстречу, потому что хочет, потому что ему уже не страшно, а хорошо и приятно.             Тэхён представил это так отчётливо, что ему пришлось сделать глубокий вдох и откинуться на изголовье кровати, чтобы не потерять контроль. Видео было закрвто, но картинка осталась перед глазами. Он понял, что сможет всё это сделать: и минет, и римминг, и анальный секс, и всё остальное, что они захотят вместе. Не потому что выучил теорию, а потому что, наконец, увидел, как это может быть, когда делаешь не «как в порно», а с самым родным человеком. Когда не трахаешь, а любишь, не используешь, а даришь наслаждение.             В комнате было темно и тихо, только часы отсчитывали секунды. За стеной спал его Чонгук, который даже не догадывается, что он сейчас учится быть для него идеальным. Который боится своей неопытности и даже не представляет, что Тэхён боится ничуть не меньше. Страх никуда не делся, и мужчине придётся справляться с ним самому, и с чужим — тоже. И с контролем, и с терпением, он тоже должен справится за двоих. Потому что если мужчина хоть раз не справится с собой, пострадает его парень, а этого нельзя допустить. Ради Чонгука он должен постараться. Он выучит всё, запомнит всё, будет контролировать каждое своё движение, каждую реакцию. Потому что цена ошибки была слишком высока. Тэхён думал о глазах парня, о его робких и жаждущих прикосновениях и о том, как много ему, ещё предстоит узнать, прежде чем они станут по-настоящему близки.             Он закрыл ноутбук, откинулся на спинку кровати и провёл ладонями по лицу, пытаясь стереть с него напряжение. В голове была каша из прочитанного, увиденного, осознанного. Но сквозь эту кашу проступал главный вопрос, который он откладывал, задвигал, прятал за техническими деталями и изучением теории. Когда? Они вместе чуть меньше месяца, всего один месяц с того вечера, когда они поцеловались и решили быть вместе. Но Тэхён знал: младший влюблен давно, месяц — это срок их отношений, а не срок его чувств. Чонгук смотрел на него так задолго до того, как между ними что-то стало возможным. Носил эту любовь в себе, не надеясь на взаимность, не веря, что однажды мужчина посмотрит в ответ и увидит то же самое.             И теперь, когда они наконец могли касаться друг друга, их уже срывало. Особенно когда поцелуи становились глубже, жарче, когда молодой человек забывал дышать и просто льнул к нему, дрожа всем телом, вжимаясь так, словно хотел провалиться сквозь одежду прямо в кожу. В такие моменты Тэхён сам едва держался, чтобы не перешагнуть черту раньше, чем будет готов. Сейчас он думал, нужно ли ждать? Есть ли какой-то правильный промежуток — две недели, месяц, полгода, после которого уже «можно»? Или искусственное выжидание только накрутит их обоих, сделает момент первого раза не естественным продолжением близости, а подведением черты под выдержанным сроком, как в тюрьме — отсидел положенное и вышел на свободу?             Тэхён не хотел, чтобы это было похоже на сдачу экзамена, к которому готовился. Он хотел, чтобы это случилось, когда не случиться станет невозможно. С другой стороны, он боялся этого «невозможно», что однажды страсть захлестнет их обоих, и они пропустят что-то важное. Забудут про подготовку, про осторожность, про то, что больно быть не должно. Чонгук в такие моменты вообще переставал соображать, мужчина видел это по затуманенным глазам, по тому, как младший переставал контролировать процесс. И если сорвутся оба, кто включит голову? Значит, включать придется всегда ему. Тэхён решил так: никаких искусственных сроков, никаких «подождём еще две недели для приличия» или «уже месяц прошёл, можно». Он просто попробует почувствовать момент, и когда поймет, что младший не просто хочет, а именно готов внутренне, тогда и сделает шаг, сначала обсудив всё, не форсируя, но и не тормозя.             А пока нужно готовиться. И в этой подготовке была ещё одна тема, от которой Тэхён внутренне поеживался, но которую нельзя было обойти — гигиена. Он читал про клизмы, про резиновые груши, про то, как люди мучаются с этими приспособлениями, как это превращается в целый ритуал, который убивает спонтанность и накручивает тревогу. Для себя он не видел никаких проблем воспользоваться клизмой, но вот когда он представлял Чонгука в ванной с этой резиновой грушей —  внутри все сжималось. Младший и так стесняется своего тела, стесняется естественных процессов, а если ему придется ещё и заниматься всем этим? Он же закроется мгновенно, спрячется в свой панцирь, решит, что это стыдно, грязно, противно и сложно. Потеряет все настроение, все желание, весь тот хрупкий настрой.             Этого допустить было нельзя. Тэхён снова открыл ноутбук и полез в интернет искать альтернативу, и нашёл: специальная насадка для душа — тонкая трубка с наконечником, которая крепится вместо лейки. Пользоваться ей просто: вода из душа подаётся под мягким напором, наконечник вводится неглубоко, вода поступает внутрь, задерживается на несколько секунд — и всё выходит естественным образом. Никаких груш, никаких лишних движений, ничего, что напоминало бы медицинскую процедуру. Всё происходит в душе, быстро, гигиенично и почти незаметно. Он прочитал инструкцию несколько раз, чтобы запомнить основное: температуру воды (чуть тёплая, не горячая), напор (минимальный), глубину (не больше пяти сантиметров), время (несколько секунд, не дольше). Даже записал основные пункты в заметки, и отметил, что купить нужно несколько насадок, запас не помешает.             Но самое сложное было сказать это Чонгуку вовремя. Не когда уже подойдёт тот самый момент, а заранее, спокойно, без давления и принуждения. Просто предложить, объяснив, зачем всё это и почему обязательно нужно делать. Дать альтернативу и объяснить, почему это удобно и как ей пользоваться без стеснений, что это часть заботы, как почистить зубы перед поцелуем. Тэхён несколько раз повторил про себя слова, подбирая нужные акценты. Главное было, чтобы парень понял: это обычная гигиена, а не признак того, что с ним что-то не так. Важно самому говорить уверенно, без смущения и напряжения.             Тэхён закрыл вкладку, отводя взгляд от монитора, и посмотрел в потолок. В комнате было уже совсем темно, далеко за полночь, но спать не хотелось — мысли роились в голове, цеплялись одна за другую, выстраивались в бесконечные цепочки вопросов "а как вот это?". Он думал, что уже подумал обо всём, но вдруг понял: есть одна тема, которую он обходил стороной, считая её слишком простой для такого глубокого анализа. Ведь надо начинать с самого начала, с того, что они ведь ни разу ещё не раздевались друг перед другом. И если мужчина хоть и всего раз, но был перед Чонгуком с голым торсом, то он сам ни разу не видел младшего обнажённым.             Глупость какая, всего-то раздеться, подумал он сначала, но чем дольше он сидел, прокручивая в голове возможные сценарии, тем яснее понимал: это не просто "снять одежду". Это первый раз, когда они увидят друг друга по-настоящему, когда тела встретятся впервые, кожей к коже, без барьеров. И от того, как это случится, зависит так много, что страшно даже представить.             Тэхён представил самую ужасную версию. Они целуются, накал страсти зашкаливает, и кто-то из них — скорее всего, он сам, потому что Чонгук постесняется — начинает быстро, нетерпеливо стягивать футболку через голову. Парень, видя это, тоже начинает раздеваться, но стесняется при свете, у него появляются ужасные мысли: «А вдруг я ему не понравлюсь? А вдруг он ждал чего-то другого? А вдруг я недостаточно хорош?» Нет, спешка тут не нужна. Или другой вариант: Чонгук сам, боясь света, выключает лампу, и они оказываются в полной темноте, ни лиц, ни тел, только руки, которые ощупывают друг друга вслепую. В темноте ему безопасно: его не видно, значит, нечего стыдиться, но Тэхёну нужно видеть. Смотреть в глаза, ловить каждую реакцию, убеждаться, что младшему хорошо, а не просто терпимо, в темноте он этого не сможет. А парень, скрывшись в спасительной черноте, так и не узнает, что ему можно не прятаться, что он красив при любом свете.             Мужчина подумал про свет и понял, что здесь нужен компромисс. Не полная темнота, где ничего не видно, и не яркий верхний свет, безжалостно высвечивающий каждый изъян, а что-то среднее. Настольная лампа, торшер в углу, мягкий, рассеянный. При котором видно лица, видно глаза, видно реакцию, но не видно того, что может смутить. В итоге Тэхён понял, что в вопросе раздевания, как и во всём остальном, главное — не техническая сторона, а эмоциональная. Не кто и как снимет её, а что они будут чувствовать в этот момент. И если Чонгук будет чувствовать себя любимым, желанным, прекрасным, значит, всё сделано правильно. Даже если футболка застрянет на голове, а пуговицы не будут поддаваться.             Он закрыл глаза и начал выстраивать идеальный вариант, в котором раздевание становится частью прелюдии, возможно, самой важной её частью. Они целуются долго, пока парень не перестаёт соображать, и в какой-то момент Тэхён отрывается от его губ и начинает целовать шею, ключицы, спускаясь ниже, забираясь руками ему под футболку, просто касаясь кожи, поглаживая, поднимаясь выше. Потом нужно остановиться, посмотреть в глаза и спросить разрешения снять футболку. Не стягивать, не настаивать, а дать выбор самому парню. Чонгук, скорее всего, кивнёт, и только тогда он стянет футболку не спеша, будто распаковывает подарок, и обязательно нужно посмотреть и сказать какой он красивый, как он нравится ему. И Чонгук, который всю жизнь думал, что он обычный, не особенный, поверит, потому что это говорит Тэхён.             С футболкой всё понятно, а вот штаны —  это уровень сложнее, потому что там уже всё видно. Всё, что молодой человек так старательно прячет, и момент, когда они останутся в одном белье, станет для него самым страшным, и ему захочется провалиться сквозь землю, закрыться руками, отвернуться. Значит, надо не дать ему закрыться, снимая сначала штаны, Тэхён стянет их медленно, смотря Чонгуку в лицо, видя, как тот краснеет. Стягивать вместе с бельём? Нет, лучше сначала только штаны, пусть парень привыкнет, что он в одних трусах, что это уже почти нормально. Он будет гладить его по ногам, по бёдрам, говорить что-то нежное, чтобы младший не так сжимался.             Потом уже бельё, Тэхён проведёт пальцами по резинке, посмотрит в глаза и спросит взглядом, не торопясь. Будет спускать бельё медленно, сантиметр за сантиметром, целуя каждый открывающийся участок кожи: живот, бёдра, пах. Чтобы это было не «смотри, какой у меня член», а продолжение ласки. Чтобы Чонгук видел: Тэхёну интересно всё его тело, и когда снимет совсем — ляжет рядом, прижмётся всем телом, даст почувствовать, что между ними больше ничего нет, ни ткани, ни барьеров, только кожа к коже.             А как же быть с его собственной одеждой, этот вопрос встал отдельно. Потому что если Чонгук будет раздевать Тэхёна — это совсем другой сценарий, а ведь младший может захотеть сделать это сам. Может потянуть за край футболки, может расстегивать пуговицы дрожащими пальцами, и тут мужчине нужно будет не мешать. Позволить ему делать это в его темпе, не помогать, не ускорять, даже если очень хочется. Потому что для него это будет акт исследования, он будет касаться открывающейся кожи, гладить, изучать. И каждое его прикосновение будет важным, а если Тэхён начнёт торопить или помогать — Чонгук решит, что делает что-то неправильно, и закроется. Значит, надо лежать и терпеть, даже если внутри всё горит, и хочется перехватить инициативу. Лежать и смотреть, как его мальчик изучает его тело, и кайфовать от того, как это происходит.             Мужчина вдруг понял, что ни разу не подумал о своей внешности в контексте их близости. Не потому что он был о ней невысокого мнения, напротив, он знал, что выглядит очень хорошо. Спортзал, правильное питание, годы работы над телом давали о себе знать: широкие плечи, накачанная грудь, кубики пресса, которые не исчезали, даже когда он пропускал тренировки. Он привык к этому телу, как привыкают к хорошему инструменту, относясь с уважением, но без лишнего самолюбования. Но сейчас, думая о Чонгуке, он вдруг увидел себя его глазами, и увиденное его не обрадовало.             Он крупнее Чонгука во всём: шире в плечах, тяжелее, массивнее. В спортзале это плюс, в постели с женщиной естественно, но с восемнадцатилетним парнем, который и так напрягается, стесняясь всего в себе... Тэхён представил их рядом обнажёнными: свой крепкий силуэт и тонкую, ещё по-юношески угловатую фигуру Чонгука. И подумал: а вдруг младший, увидев это, смутится, показавшись себе слишком хрупким? Не таким мужчиной, как Тэхён, начнёт сравнивать и расстроится. А вдруг ему не понравится слишком мужская естественность, волосы на теле, мышцы, вдруг Чонгук хотел себе что-то другое, более похожее на него самого?             И тут Тэхён усмехнулся собственной глупости. Он никогда не сомневался в своей внешности, но сейчас впервые за много лет почувствовал неуверенность. Не в том, красив он или нет, а в том, подходит ли эта мужская красота для того, кто будет лежать под ним. Волнуясь за то, что тот, глядя на их тела рядом, подумает: «я недостаточно хорош для него». Он провёл ладонью по лицу, прогоняя наваждение. Мужчина ничего не мог с этим сделать, кроме одного — быть таким нежным, чтобы его парень забыл о сравнениях, и просто чувствовал себя в безопасности и любимым.             Но тут появился другой страх - своей силы. Тэхён привык к своему телу, к его возможностям, к тому, что он может поднять тяжести, в том числе самого Чонгука, может сжать руку так, что захрустят кости. Но с Чонгуком он всегда старался быть осторожен: брал за запястье легко, обнимал без давления. И этого хватало, пока между ними была одежда. А когда её не станет? Что если он сожмёт бёдра сильнее, чем нужно? Навалится всем весом? Сделает больно? Парень не скажет, будет терпеть, думать, что так и надо, а мужчина себе этого не простит. Он записал в заметках: никакого веса на нём, когда сверху, нужно стоять на руках, на локтях. Каждое касание осознанно, синяков на его зайчонке быть не должно.             Но это была только половина проблемы. Потому что кроме силы, которую нужно контролировать, было ещё кое-что, что он не мог контролировать никак. Был ещё один страх, о котором Тэхён не хотел думать, но который лез в голову снова и снова: его тело было большим, и член тоже. Не то чтобы он считал себя обладателем чего-то запредельного, но девушки иногда говорили, что это "много". А что скажет Чонгук, который никогда не имел дела даже с чужими руками, не то что с таким?                                                               Тэхён представил, как младший увидит его в первый раз и, возможно, испугается того, что это войдёт в него, будет больно, и он не справится. И это как раз был тот случай, когда словами не поможешь. Можно сколько угодно говорить «я буду осторожным», «мы не будем делать этого, пока ты не будешь готов», но страх останется. И развеять его можно только одним: показать, что Тэхён не собирается использовать свою силу и свой размер как оружие. Что он готов ждать, и первая попытка может быть просто касанием пальцами, языком, чем угодно, кроме его члена, пока парень не поймёт: это не больно, это может быть приятно. И только тогда, когда младший сам попросит. Тэхён выдохнул, зная, что справится, потому что его желание не навредить было сильнее его желания войти. И ради него можно подождать, сколько потребуется.             Мужчина отложил ручку с блокнотом и потёр переносицу. Со страхами он вроде разобрался: сила, размер, нежность, но оставалось кое-что, отчего внутри снова начинало скрести. Не его тело и не его член, а его опыт. Десять лет гетеросексуального опыта вдруг перестали быть преимуществом. Тэхён всегда считал что знает, что делать с телом партнёра, знает, где и как касаться, чтобы доставить удовольствие. Но сейчас, посреди ночи, он вдруг понял: он не знает, потому что женское тело и мужское это разные карты. Его руки привыкли к мягкости, к изгибам, к определённому ритму, который работал безотказно. С Чонгуком этот ритм, скорее всего, не сработает. Техники, которые он оттачивал годами, могут оказаться бесполезными или даже неприятными. А хуже всего, что он может начать делать что-то автоматически, по привычке, и только потом понять, что это было не то.              И ещё одна мысль, от которой стало не по себе: он привык к партнёршам, которые знают своё тело. Которые могут сказать: «сюда», «сильнее», «не так». Чонгук не сможет, ну пока точно, он не знает, что ему нравится, потому что он вообще ничего не пробовал. Значит, ему придётся не просто учиться новому, а разучиваться старому. А это, как он знал по собственному опыту, сложнее, чем учиться с нуля. Он подумал, что сейчас он — новичок. И нужно просто разрешить себе это, не пытаясь использовать старые навыки, а строить новые. Спрашивать, пробовать, ошибаться, не делать вид, что он всё знает. Потому что он не знает, и это нормально.             Тэхён прилёг на кровать взглянув на часы время приближалось в двум часам, но о сне о не мог и подумать, погрузившись в свои размышления. Информация, которую он впитывал последние часы, оседала в мозгу, и каждый раз, когда он думал, что разобрался во всём, всплывал новый вопрос. Он решил записать в отдельную графу проблемы, что могут возникнуть.             И первое что записал была боль, как понять, где "непривычно", а где уже "больно"? Чонгук ведь будет терпеть, Тэхён знал это наверняка, что он скорее прикусит губу до крови, чем скажет «стоп», если решит, что так надо, что это нормально, что все через это проходят. А мужчине нужно будет читать его тело, ловить движения, замечать, когда напряжение становится не естественным, а защитным. Но вдруг он пропустит? Вдруг Чонгук улыбнётся сквозь дискомфорт, а Тэхён поверит этой улыбке? Как научиться отличать «мне страшно, но я хочу» от «мне больно, но я потерплю ради тебя»? Он записал: «Смотреть не только в глаза, а на остальное тело: сжимает пальцы, задерживает дыхание, кусает губы». Если не уверен, то остановиться и спросить, даже если кажется, что всё хорошо. Лучше лишний раз спросить, чем один раз пропустить.             Здесь перед Тэхёном вставала новая проблема «обратной связи» — Чонгук не скажет, если ему не только больно, но и просто не нравится.  Он вдруг понял, что всё его чтение тела — это игра в одни ворота. Он будет всматриваться в каждое чужое движение, пытаясь угадать, где «хорошо», а где «терпит». Но что, если тело врёт? Что, если дрожь — от страха, а не от возбуждения? Что, если учащённое дыхание — от паники, а не от желания?  Тэхён вспомнил, как молодой человек замирает, когда что-то идёт не так. Не говорит, не просит остановиться, а просто перестаёт дышать и смотрит огромными глазами, в которых читается: «я не знаю, как это делать правильно, но я не хочу тебя расстраивать». И тут не было другого варианта, как просто говорить, говорить заранее, обсуждать всё, приучать Чонгука, что любые темы можно и нужно обговаривать, быть честным и не стесняться ничего.             И тут встал новый вопрос: как говорить о сексе, не в момент самого секса. Тэхён думал как он будет инициировать близость, чтобы Чонгук не чувствовал давления? Как они будут обсуждать то, что произошло, если у парня нет слов для этого? Младший, с его привычкой всё держать в себе, скорее всего, будет молчать, потому что он не знает, как сказать. Не знает, какие слова можно использовать, а какие стыдно. Не знает, можно ли просить то, что хочешь, или надо ждать, пока Тэхён предложит.              И если мужчина начнёт «разбор полётов»: как хорошо, что понравилось, что хочется в следующий раз, то Чонгук может замкнутся. Решит, что это экзамен, где надо дать правильные ответы. Или, что ещё хуже, что он недоволен и пытается намекнуть, что нужно было делать по-другому. Значит, нужно не спрашивать, а рассказывать о себе, не допрашивать, а делиться. И делать это не в постели, когда Чонгук и так уязвим, а в обычной обстановке, например, вечером в его комнате, когда они просто разговаривают, лёжа на кровати. Чтобы разговоры о сексе стали обычными, а не чем-то, чего надо бояться.              Молодой человек должен привыкнуть не стесняться того что происходит, если к примеру пропадёт эрекция или всё случится слишком быстро, пока они не дойдут до основного. Тэхён читал, что от перевозбуждения, от страха, от давления собственных ожиданий у парней случается всякое. Кто-то кончает слишком быстро, от одних только прикосновений, потому что нервы на пределе, и такой вариант был очень вероятен. А у кого-то, наоборот, «падает» — и чем больше паники из-за этого, тем хуже становится. Чонгук точно решит, что с ним что-то не так, что мужчина разочарован, что он неудачник, который даже это не может сделать правильно. Тэхён подумал: «если кончит рано — не  делать вид, что ничего не произошло, а повторить, что это комплимент, что это нормально и видеть, как он кончает – это самое приятное в сексе. Если эрекция пропадёт — не фокусироваться на этом, переключиться на поцелуи, ласки, не стараться вернуть всё. Дать понять, что секс — это не про «стояк любой ценой». Что им хорошо вместе, главное — не дать ему почувствовать себя сломанным».             Может случиться, что парень захочет, но не сможет расслабиться физически, тело просто не поддаётся даже при сильном желании и доверии. Зажим, спазм, страх, который сидит глубже любых уговоров. И они оба могут зациклиться на этом моменте, не зная, что делать дальше. Нельзя пытаться продавить, но если остановиться, Чонгук решит, что подвёл. Как быть? Техён решил, что тут может помочь массаж, тёплый душ вместе, если разрешит, просто ласки. И главное — не делать это целью, если сегодня не получается войти — не входить. Ласкать снаружи, целовать, доводить до разрядки другими способами. И когда давление уйдёт, тело расслабится само.             Что делать, если пойдёт кровь. Тэхён содрогнулся от одной этой мысли, он читал, что микротрещины и небольшая кровь — не редкость, особенно в первый раз, если что-то пошло не так, но представлять такое не хотелось. Парень будет испуган, растерян, думать что, «испачкал всё», «сделал что-то не так». Что он скажет младшему в этот момент? Как убедить, что это не катастрофа, не его вина? Главное, если такое вдруг произойдёт — это не делать из этого трагедии, но и не продолжать через страх и боль, говорить мягко, обнимать, не дать Чонгуку уйти, застыдится себя.             Тэхён задумался о той особенности своего парня, которая восхищала и пугала его одновременно. В обычной жизни младший был зажат, стеснителен, краснел от любого прямого взгляда, но когда желание накрывало — он совсем переставал себя контролировать, и готов был на всё, что ему предложат. И вот это «на всё» было страшным. Потому что Чонгук в таком состоянии не мог оценить свои лимиты, и мог согласиться на то, к чему не был готов физически. Мог просить продолжать, даже если ему уже было больно. Мог сказать «да», а потом, когда жар спадет, пожалеть об этом.             Мужчина понял, что ему придётся выполнять ещё одну роль — роль того, кто говорит «стоп», когда Чонгук кричит «ещё», кто останавливается если нужно, даже если младший просит не останавливаться. И это, наверное, самое сложное из всего. Потому что молодой человек может не понять, обидеться, подумать: «я хочу, а он меня не хочет». Может решить, что с ним что-то не так, раз Тэхён отказывается. Нужно было объяснить это заранее, не в момент, когда мозг уже отключился, а в спокойной обстановке. Сказать так, чтобы младший услышал и поверил, что мужчина будет останавливаться, не потому что не хочет, а чтобы беречь его.             Он лежал в темноте и вдруг с ужасом осознал: он строит в голове конструкцию, где первый раз будет идеальным. Где он всё предусмотрел, где Чонгук не испугается, где никто не поперхнётся слюной, не чихнёт в неподходящий момент, не рассмеётся от неловкости. Но в жизни может случиться всё что угодно. У парня может заурчать в животе в самый неподходящий момент. Могут быть какие-то запахи или звуки, кто-то из них может заплакать от того, что эмоции наконец прорвут плотину. И если в этот момент Тэхён будет пытаться удержать идеальную картинку, если он напряжётся, попытается «спасти ситуацию» — Чонгук почувствует, и как обычно, решит, что это он всё испортил. Мужчина выдохнул и подумал, что нужно разрешить себе неидеальность. Если что-то пойдёт не так — не спасать, а посмеяться вместе, обнять, поцеловать. Не делать из первого раза экзамен, который надо сдать на отлично.             Тэхён встал и потянулся, разминая затекшие от долгого сидения мышцы, и подошёл к окну, всматриваясь в далёкие огни ночного города. Со своими страхами и ожиданиями он вроде разобрался, но оставалось кое-что, о чём он думал в последнюю очередь, потому что эта тема касалась не Чонгука, а его самого. В этой истории, где всё крутилось вокруг страхов и чувств младшего, где он готовился быть терпеливым, почти идеальным, где он учился контролировать каждое движение, чтобы не напугать, не сломать, не поторопить, был ещё и он сам, со своим желанием, потребностью не только давать, но и получать. Со своим телом, которое тоже хотело Чонгука.             И это пугало его ничуть не меньше, чем всё остальное. Потому что если Чонгук сделает что-то с ним, он потеряет контроль над собой. А потерять контроль сейчас, когда он отвечает за двоих, когда должен следить за каждым вздохом младшего, — это роскошь, которую он не мог себе позволить, но и не думать об этом уже тоже не мог. Тэхён закрыл глаза и попытался представить, как это будет в реальности, а не в идеальной картинке в голове. Чонгук, уже расслабленный, уже познавший, что такое удовольствие от чужих рук и губ. Чонгук, который смотрит на него и хочет сделать ответно, не потому что Тэхён просит, а потому что внутри просыпается потребность касаться, дарить, видеть реакцию.             Это было отдельным сложным испытанием. Когда парень впервые положит руки на его тело с намерением сделать приятно — мужчина не знал, как на это реагировать. Потому что молодой человек будет делать это неумело, возможно, слишком робко, возможно, слишком быстро, возможно, просто не туда. И ему придётся сдерживать себя, чтобы не перехватить инициативу, не начать направлять, не превратить процесс в "делай так, как я скажу". Потому что если он начнёт командовать, Чонгук замкнётся. Решит, что у него ничего не получается, что он разочаровывает, что лучше вообще не пробовать. Значит, надо будет терпеть, даже если хочется сказать "выше, левее, сильнее", молчать и давать ему исследовать. И только если совсем невыносимо, шептать не как инструкцию, а как подсказку: "мне нравится, когда вот так... Но можно и так, как ты делаешь, тоже хорошо". И главное — не забывать хвалить и показывать, что ему нравится звуками, стонами, чтобы младший слышал: это он делает, это от его рук Тэхёну хорошо.              И тут снова возникал вопрос: Как позволить ему? Не в смысле разрешить, а создать момент, когда это случится естественно, без неловкости, без ощущения, что Чонгук должен "отработать" полученное удовольствие. Тэхён боялся, что младший воспримет это как обязанность, что после того, как он сделает ему хорошо, тот решит: теперь моя очередь, я должен ответить тем же, и будет делать не потому что хочет. Значит, первый раз должен случиться не после того, как Тэхён что-то сделал для Чонгука, а в какой-то другой момент. Когда младший сам потянется, сам захочет попробовать, сам спросит, взглядами, жестами или спросит: "а можно я?". И вот тут ему нужно будет не испортить всё.             Если Чонгук впервые возьмёт в руку член Тэхёна — он, скорее всего, смутится, может даже испугается того, что это надо как-то держать, трогать, делать с этим что-то правильное. Испугается, что сделает не так, сделает больно, сделает неловко. Мужчина должен будет считывать этот страх в реальном времени и помочь. Не хватать его руку, не говорить "ничего, в другой раз", не делать вид, что ничего не происходит, а просто накрыть его ладонь своей и показать, медленно, спокойно, без давления. А потом, когда страх отпустит, можно будет убрать свою руку и позволить ему пробовать самому. Смотреть, как он учится, как ищет, как нащупывает ритм. И если что-то идёт не так — не дёргаться, не исправлять резко, а просто тихонько направлять словами.             Тэхён перебирал варианты и отбрасывал один за другим. "Сильнее" — прозвучит как указание. "Нежнее" — может быть воспринято как критика. "Быстрее" — создаст ощущение гонки. Нужно что-то, что будет не инструкцией, а подсказкой, не требованием, а просьбой, не оценкой, а ориентиром."Вот так, малыш, да..." — если парень попал в нужный темп. "Чуть медленнее, я хочу растянуть это..." — если слишком быстро."Сильнее сожми, хочу почувствовать твои пальцы..." — если слишком невесомо. И главное — говорить это таким тоном, чтобы тот слышал не критику, а руководство к действию. Чтобы понимал: ему хорошо, и он просто помогает сделать ещё лучше.             Мужчина думал о том, как это будет — кончить от руки Чонгука впервые. Не от своей руки, привычно, а от чужой, неумелой, робкой, но такой желанной. Он знал, что ему, скорее всего, понадобится больше времени, чем обычно, — потому что волнение у обоих будет зашкаливать. Знал, что придётся сдерживаться, чтобы не ускорить процесс самому, перехватив инициативу. Знал, что в последний момент его тело захочет выгнуться,  дёрнуться, и об этом нужно предупредить, сказать чуть заранее. И потом — отпустить себя, не контролировать своё лицо, свои звуки, свои движения. Показать Чонгуку, как это бывает, когда мужчина теряет голову от удовольствия, чтобы младший знал: это он сделал. А после найти в себе силы обнять его, похвалить и поблагодарить за этот подарок без оценок и сравнений.             Тэхён задумался о том, что впервые окажется в позиции принимающего. Не в смысле пассивной роли — до этого ещё далеко. Не как ведущий, не как учитель, не как терпеливый старший партнёр, который всё контролирует и всё знает, а как Тэхён — мужчина, у которого никогда не было секса с мужчиной. Который впервые окажется в ситуации, где его тело будут касаться по-новому, где его удовольствие будет зависеть от движений восемнадцатилетнего мальчика, который сам ничего не умеет. Где он будет не сверху, не в контроле, а просто уязвимым, открытым. Он будет лежать, а Чонгук будет делать что-то с ним. И это "что-то" может быть неловким, смешным, неумелым. А Тэхён — взрослый мужчина, который привык всё контролировать, — вдруг окажется в ситуации, где от него ничего не зависит. Он понял, что ему придётся учиться быть уязвимым. Позволять молодому человеку видеть его неконтролируемые реакции, сбитое дыхание, закатившиеся глаза, хриплые стоны. Не стесняться этого, не сдерживать себя искусственно, а позволить себе быть настоящим. И это станет лучшим подтверждением того, что у Чонгука всё получается правильно.             Тэхён заметил, что всё время думает о Чонгуке, его страхах, стеснении,  реакциях. А где в этом списке он сам? Он тоже боится, что не справится с ролью ведущего, что его желание будет слишком сильным и он потеряет контроль. Боится, что парень заметит его неуверенность и это подорвёт доверие, что в самый ответственный момент окажется не таким нежным, не таким терпеливым, не таким идеальным, каким хочет быть. Он закрыл глаза и подумал: «Я тоже имею право бояться, ошибаться, не знать, чему-то учиться. Главное — не делать вид, что я скала, что Чонгук не почувствовал фальшь. Можно сказать ему честно: «я волнуюсь, хочу, чтобы тебе было хорошо со мной, и боюсь ошибиться. Поможешь мне? Скажешь, если что-то пойдёт не так?». Это не сделает меня слабее, а сделает нас ближе».             В этом бесконечном анализе того, как не навредить Чонгуку, как угадать его желания, как не напугать, не сломать, не поторопить, Тэхён чуть не забыл об одной простой вещи: у него самого есть границы. Он может не захотеть чего-то, быть не готов к чему-то. Может сказать «нет» — не потому что парень делает что-то не так, а потому что это не подходит ему, и это нормально. Но сможет ли он сказать это Чонгуку? Сможет ли посмотреть в эти полные доверия глаза и сказать: «нет, малыш, я пока не хочу этого»? Или он, как всегда, будет думать о том, что его парень расстроится, замкнётся, решит, что он недостаточно хорош? Мужчина понял, что его собственная неготовность говорить «нет» — это такая же проблема, как неготовность Чонгука говорить «стоп». И если он не научится защищать свои границы, рано или поздно он сделает что-то, чего не хотел, а потом будет злиться на Чонгука — и на себя. Он должен быть уверен, что имеет право говорить «нет», не оправдываясь, не объясняя. Он имеет право на своё тело так же, как Чонгук — на своё.             Тэхён отложил блокнот и посмотрел на часы, до подъёма оставалось три часа, он не спал почти всю ночь, но усталости не чувствовал. Только странное спокойствие, будто он разобрал завал, который давил на грудь, и теперь, наконец мог дышать полной грудью. Вопросов оставалось ещё много, но теперь хотя бы было понятно, в какую сторону искать ответы.             Главное что за эту ночь понял Тэхён: они не учитель и ученик, а команда, двое людей, которые учатся быть вместе. Если он перестанет притворяться всемогущим и покажет свою уязвимость, они станут по-настоящему близки. И если он научится говорить обо всём, Чонгук поймёт, что это правильно — быть разным, бояться, не уметь, учиться вместе. Потому что быть готовым — значит не знать всё наперёд. А значит — быть способным принять любой вариант развития событий и сделать его правильным.