Научи меня любить тебя

            Утро пришло слишком быстро. Тэхён открыл глаза и первым делом понял, что голова тяжёлая и какая-то не своя — в висках пульсирует боль, которая бывает, когда организм не успел восстановиться, а ты уже заставляешь его работать. Тягучая, тупая боль, которая возникает, когда спал меньше трёх часов, а мозг за ночь переработал информации на неделю вперёд. Он посмотрел на часы, на потолок, на серый свет, пробивающийся сквозь шторы, и попытался собрать мысли в кучу. Не получилось. В голове всё ещё всплывали обрывки вчерашнего: прочитанные статьи, заметки, которые он делал глубоко за полночь, картинки, которые сам себе нарисовал и никак не мог стереть. Чонгук везде, во всех этих мыслях, в каждой фантазии, в каждом прокрученном сценарии. Мужчина потёр лицо ладонями, сел на кровати и понял, что спал очень мало.             Заставил себя встать. Прохладный душ вопреки ожиданиям совсем не принёс бодрости, вода скользила по телу, смывая ночную липкость, но не могла избавить от тяжести в голове. Тэхён стоял под струёй, закрыв глаза, и чувствовал, как усталость въелась под кожу. Он выключил воду, вытерся, в зеркале отразилось лицо человека, который должен был как то прожить ещё один день, полный совещаний, документов, звонков, чтобы вечером вернуться к своему парню.             На кухне было привычно шумно: Окджу гремела кастрюлями у плиты, а Юна помогала ей, раскладывая закуски по маленьким пиалам. За столом уже сидели Чонгук и Нари: парень ел с обычным аппетитом, но взгляд его был чуть задумчивым, а его подруга допивала свой смузи через трубочку, одним глазом поглядывая в телефон. Вскоре девушка отставила свой почти пустой стакан, взяла телефон и поднялась из-за стола.             — Я сбегаю к себе, — бросила она на ходу, даже не глядя на друга. — Переоденусь, поправлю причёску и макияж, я быстро, — вышла из кухни, явно собираясь задержаться в комнате дольше, чем на пять минут.             В дверях она встретилась с братом, бросив короткое «привет». Тэхён в строгом тёмном костюме, молча сел на своё место. Чонгук, продолжая есть, кивнул ему в знак приветствия, получив лёгкую улыбку в ответ, но ничего не сказал.             Окджу ненадолго вышла в кладовую за приправами, и в кухне стало заметно тише. Юна, оставшись у плиты, быстро закончила с посудой и, бросив взгляд на Тэхёна, который смотрел в пустоту перед собой, подошла к кофемашине. Она уже знала привычки молодого хозяина: чёрный кофе — крепкий, без сахара и молока. Девушка быстро сварила чашку именно так, как он любил, будто хотела, чтобы он заметил, как она старается.             — Ваш кофе, господин Ким, — мягко произнесла, поставив чашку перед Тэхёном.             Юна широко улыбнулась, с тем особым выражением, когда хотят быть не просто услужливыми, а ещё и приятными, понравится, такими, на ком хочется задержать взгляд, и слегка поклонилась. Тэхён поднял глаза, девушка работала у них меньше месяца, молодая, красивая, с аккуратными чертами лица и плавными движениями, которые она, кажется, контролировала специально, чтобы выглядеть изящнее. Окджу говорила, что она старательная, работящая, учится быстро, схватывает на лету. Он помнил, как мать одобрительно отозвалась о ней  «хорошая девушка, приятная, воспитанная, скромная».       — Спасибо, — ответил вежливо и взял чашку, чувствуя, как горячий фарфор греет ладони.             Юна стояла рядом, чуть в стороне, но достаточно близко, чтобы её присутствие ощущалось. Руки сложила перед собой, переплетя пальцы в жесте скромности, смотря на Тэхёна, будто ждала чего-то. Взгляд задержался на мужчине дольше, чем нужно для обычного разговора с хозяином дома.             — Как вам работается на новом месте? — спросил он дежурно, потому что молчать было неловко, и потому что она стояла, явно ожидая, что он что-то скажет, и вежливость требовала хотя бы пары фраз.             Девушка оживилась, будто только и ждала этого вопроса.             — Очень хорошо, господин Ким, — ответила она, заправив волосы за ухо, и в голосе её зазвучала искренняя благодарность. — Госпожа Минджу очень добрая, а госпожа Окджу всё подсказывает, помогает. Я так рада, что меня взяли в такой хороший дом.             Она говорила, а сама смотрела на него так, будто он был единственным человеком в комнате. Мужчина кивал, делая вид, что слушает, но краем глаза поглядывал на Чонгука, насторожившись от того, что тот наблюдал. Молодой человек сидел напротив, сжимая палочки, перестав есть, и его лицо… Тэхён не сразу понял, что в нём изменилось, оно стало каким-то жёстким, скулы резче обозначились, губы сжались, взгляд уставился в пустоту между ним и домработницей, но этот взгляд давил. Он смотрел, как Юна стоит рядом, как улыбается, как говорит своим мягким голосом, и с каждой секундой мрачнел всё больше, становясь «чернее тучи». Тэхён заметил, как побелели пальцы парня на палочках — так сильно он их сжимал.             Мужчина почувствовал сразу несколько вещей одновременно, и все они вместе, немного сбивали с толку и противоречили друг другу. Первым делом он удивился, ведь он не ожидал, что Чонгук способен на такое открытое,  сильное, почти злое проявление ревности. А следом пришло лёгкое, как будто мальчишеское удовлетворение. Ему понравилось, что парень так остро реагирует на Юну, что ему неприятно видеть её улыбку, обращённую к нему, слышать голос, который звучит чуть ласковее, чем нужно. Это тешило его самолюбие и мужскую гордость. Нравилось чувствовать себя желанным настолько, что другая женщина, даже просто домработница, вызывает такую бурю эмоций.             И, конечно, это всё ещё и забавляло его, потому что Тэхён прекрасно знал: никакая девушка, даже самая красивая, самая изящная и вежливая, не может даже встать рядом с его милым мальчишкой. Не потому, что она хуже или лучше, а потому что всё, что он чувствует к нему, не идёт в сравнение ни с чем. Юна, с её плавными движениями и нарочитой скромностью, с её долгими взглядами и заученной улыбкой, даже не в той «лиге». Тэхён опустил взгляд в чашку, пряча усмешку, и сделал глоток горького кофе. Потом поднял глаза на Чонгука и посмотрел спокойно, долго, с той лёгкой хитринкой, которая говорила: «Я всё вижу, и мне это нравится». Он не сказал ни слова, но взгляд был красноречивее любых фраз.             Юна тем временем продолжала говорить что-то про обязанности, про то, как быстро привыкла, как ей нравится атмосфера в доме. Тэхён кивал, отвечал короткими фразами, но половину не слушал. Он смотрел на парня краем глаза и ждал, что же тот сделает и дождался. Чонгук сделал вдруг резкое движение и палочки выпали из его пальцев, ударились о край тарелки, соскользнули на столешницу и упали на пол. Металлический резкий звук прорезал тишину кухни и заставил девушку вздрогнуть и обернуться.             — Извините, — сказал он ровно, почти безразлично. — Юна, будьте добры, подайте мне новые палочки, пожалуйста.             Голос был вежливым, но в нём чувствовалось что-то почти ядовитое, что заставило её на секунду замереть. Девушка тут же переключила внимание, наклонилась, подбирая палочки, и легко засмеялась, мужчина слышал этот смех  много раз от девушек, которые хотели ему понравиться. Она посмотрела на молодого человека, потом на Тэхёна, кивнула и быстро отошла от стола.             — Конечно, сейчас принесу.             Тэхён отпил кофе, пряча улыбку в чашке. Он видел, что Чонгук специально уронил палочки, чтобы отвлечь домработницу, чтобы заставить её уйти, чтобы прервать их разговор. Это было так неуклюже, так по-детски, что тот, вдруг нашёл в себе смелость сделать что-то, что вернуло бы его внимание обратно только туда, где ему место.             Мужчина поставил чашку на стол и посмотрел на Чонгука. Тот сидел, опустив глаза, но уши его ярко горели выдавая с головой. Он явно стеснялся того, что только что сделал, и, наверное, прокручивал в голове, насколько глупо это выглядело со стороны. Но для Тэхёна это выглядело почему-то не глупо, а очень мило. Потому что Чонгук не умел притворяться, не умел играть роли, и эта его ревность была не наигранной, а настоящей, которая рождается из страха, что то, что ты с таким трудом получил, могут отнять.             Юна вернулась с новыми приборами, протянула их молодому человеку, и тот взял их, даже не подняв глаз. Тэхён снова отпил кофе и подумал о том, что день только начался, а он уже чувствует себя так, будто прожил его целиком. Голова всё ещё болела, усталость никуда не делась, но внутри, почему-то было приятно от этой ревности. Он закончили завтрак, допил кофе и встал из-за стола. Парень поднял голову, их взгляды на секунду встретились.             — Собирайся, Чонгук-и, — сказал мужчина спокойно. — Через десять минут выезжаем.             Молодой человек кивнул, встал, поставил грязную посуду в раковину и вышел из кухни, не оглядываясь. Тэхён проводил его взглядом, вздохнул и направился за ним к выходу. В коридоре, у вешалки, они ждали Нари, которая задерживалась, было слышно, как наверху хлопает дверь и как сестра кричит «сейчас, сейчас!». Мужчина вздохнул, прислонился плечом к стене, скрестив руки на груди, прикрыл глаза на секунду, голова болела, кофе не помог, и внутри всё ещё пробегали обрывки вчерашних мыслей. Чонгук замер рядом, переминаясь с ноги на ногу, и оба смотрели на лестницу, откуда должна была спуститься Нари. Тэхён не громко вздохнул с лёгким раздражением на то, что сестра заставляла себя ждать. Он повернул голову к Чонгуку, и его усталый взгляд, вдруг стал мягче.             — Мой маленький ревнивец, — сказал тихо, почти шёпотом, без упрёка, с теплотой в голосе и с ласковой усмешкой, которая появлялась у него, когда парень делал что-то трогательное.             Чонгук дёрнулся, как от неожиданного прикосновения к больному месту. Лицо его сначала вытянулось, он явно не ожидал, что Тэхён заметит, что они вообще будут это обсуждать, а потом опустил глаза, по-детски надул губы, почти обиженно и промолчал. Не спорил, не оправдывался, просто молчал, уставившись в пол, и в этой его позе было столько упрямства, сколько бывает у тех, кто прекрасно понимает, что неправ, но признавать это не собирается.             Мужчина не выдержав, усмехнулся шире, протянул руку и легко коснулся чужих пальцев так, что касание можно было принять за случайность, если бы кто-то смотрел со стороны. Но в коридоре никого не было, и он позволил себе эту маленькую слабость: провёл кончиками по тыльной стороне ладони младшего, чувствуя, как кожа под его прикосновением покрывается мурашками.             — Мы ведь уже говорили об этом, мой хороший, — сказал он ещё тише, только для двоих. — Тебе совершенно нечего бояться, твоя ревность… она глупая, зайчонок.             Тэхён говорил это так, будто напоминал очевидное: нет никакой Юны, нет никого, есть только он, Чонгук, и всё, что между ними происходит. Но тот молчал, продолжая дуться и упрямится, но его уши снова начали розоветь, выдавая смущение и, наверное, стыд за свою утреннюю выходку.             — Глупая, — повторил Тэхён, и в этот раз слово прозвучало почти ласково. Он сжал пальцы чуть сильнее, погладил большим костяшки, чувствуя, как младший постепенно расслабляется, как напряжение уходит из его руки. — И ты сам это знаешь, малыш.             Чонгук не ответил, но и руку не убрал, Молчал и дул губы, как ребёнок, которому сказали, что он не прав, а он не хочет с этим соглашаться, но и спорить не может, потому что знает: правда на стороне старшего. Стоял, опустив голову, и в этой его покорности, в том, как он позволял себя касаться, как не сопротивлялся, было что-то такое, от чего у мужчины внутри становилось хорошо, несмотря на усталость и больную голову.             Тэхён не услышал шагов, он был слишком погружён в свои ощущения: в тепло, которое разливалось в груди, в то, как Чонгук поддавался его прикосновениям, как его упрямство таяло под кончиками пальцев. Сейчас, здесь, в этом узком коридоре, со своим парнем, который стоял рядом и молча дул губы, было почему-то спокойно.             — Тэхён, дорогой, доброе утро.             Голос матери прозвучал так неожиданно и так близко, что он вздрогнул всем телом. Мужчина отдёрнул руку от чужой ладони резко, почти панически, словно обжёгся, и сделал шаг назад, увеличивая расстояние между ними до безопасного, до того, которое можно было объяснить. Чонгук тоже замер, будто окаменел, опустил голову ниже, спрятал лицо. Тэхён поднял глаза — Минджу уже спустилась с лестницы, поправляя на ходу тонкий шарф. Она выглядела как всегда: собранная, элегантная, с лёгкой улыбкой на губах, которая ничего не выражала, кроме привычного утреннего приветствия. Женщина смотрела на сына и на Чонгука спокойно, ровно, как смотрела всегда.             — Доброе утро, Чонгук, — сказала она, кивнув обоим. — Вы чего застыли? Нари ещё не готова?             Тэхён сглотнул, чувствуя, как его лицо стало напряжённым, внутри всё сжалось от дурного предчувствия, и мысленно выругал себя последними словами. Как можно быть таким беспечным? Он потерял контроль, позволил себе лишнего на людях, его застали за нежными поглаживаниями руки, на неприлично близком, почти интимном расстоянии, а возможно, она слышала его голос, который он использовал только для Чонгука. «Малыш», — звучало у него в голове, и он хотел провалиться сквозь землю.             — Доброе утро, мама, — сказал чуть хрипло, и нарочито бодро. Откашлялся, опустил глаза и сделал вид, что поправляет манжету рубашки, хотя та была в идеальном порядке. — Нари сейчас спустится.             Минджу кивнула, прошла мимо них к двери, ведущей на кухню, и на секунду задержалась взглядом на Чонгуке. Тот стоял, вжав голову в плечи, и выглядел так, будто хотел стать невидимым. Женщина улыбнулась ему мягко.             — Чонгук-и, ты хорошо позавтракал?             — Да, госпожа, — ответил парень тихо, не поднимая глаз, и в его голосе  ничего не дрогнуло, но Тэхён знал, как сильно колотится сейчас сердце младшего. Он буквально чувствовал это кожей.             Минджу ещё раз кивнула и скрылась за дверью кухни. Тэхён выдохнул, сам не заметив, что задерживал дыхание. Он прислонился спиной к стене и закрыл глаза на секунду. Прокрутил в голове то, что могла видеть мать. Его рука на руке Чонгука, поглаживания, слишком маленькое расстояние между ними. Как он отдёрнулся, когда она заговорила, всё это было неправильно. Но мать не подала виду, или может, она действительно ничего не заметила? Может, ей показалось, что он просто поправлял Чонгуку рукав или что-то в этом роде? Мужчина знал, что это самообман, но хватался за эту мысль, как за соломинку. Он надеялся, что материнский взгляд, который за двадцать восемь лет научился читать его, сегодня будет слепым.             На кухне госпожа Ким отдала Окджу короткие распоряжения про обед, про то, что вернётся к вечеру, что звонить, если что-то срочное. Она говорила ровно, но в голове у неё было не так спокойно. Она конечно заметила, что они стояли слишком близко, как Тэхён держал Чонгука за руку, и это не было похоже на случайное прикосновение. Как отдёрнулся, словно его застали за чем-то постыдным. И этот взгляд, который она успела поймать на лице сына, прежде чем он опустил глаза: растерянный, виноватый. Женщина не знала, что думать, версии, которые приходили в голову, не складывались в картину, которую она знала двадцать восемь лет.             «Он просто заботится о мальчике, пытается заменить ему отца», — подумала она, но тут же отбросила эту мысль. Забота не выглядит так, не заставляет человека вздрагивать, когда его застают. Забота — это когда спрашивают, поел ли ты, тепло ли одет, не нужно ли тебе что-то. А не когда гладят пальцы и смотрят так, будто ты единственный человек в комнате.             Может, Тэхён просто устал, работает слишком много, мало спит. Усталость делает людей рассеянными, заставляет делать странные вещи. Может, он просто поддерживал Чонгука? Мальчик недавно пережил тяжёлую потерю, они все к нему относятся с теплом, может, это просто… участие? Но участие не бывает таким. Она видела, как её муж поддерживает друзей, коллег, как брат хлопает брата по плечу. Это выглядит иначе, не заставляет сердце сжиматься от неясной тревоги, когда смотришь на это.             Минджу решила не делать поспешных выводов, а просто внимательно понаблюдать несколько дней. Посмотреть, как сын ведёт себя с Чонгуком, когда думает, что никто не видит, может, ей всё показалось. «Поговорю с ним, — решила она, выходя из кухни. — Не сегодня, а как-нибудь на днях, спокойно, между делом, и он сам расскажет, если захочет, он же всегда доверял мне», — Она снова вышла в коридор. Тэхён стоял, задумавшись у двери, Чонгук — чуть поодаль и смотрел в пол. Глубоко внутри забеспокоилось  материнское чутьё, но Минджу постаралась сразу же затолкать подозрения поглубже. Потому что думать об этом всерьёз — значило задавать вопросы, на которые у неё не было ответов. И которых она, возможно, боялась узнать.             Через пару минут спустилась Нари в школьной форме, с рюкзаком за спиной, с телефоном в руке, с видом человека, который никуда не торопится. Тэхён взглянул на неё, и напряжение, которое не отпускало его с той секунды, как мать прошла мимо них в коридоре, нашло выход.             — Сколько тебя можно ждать? — сказал он, жёстче, чем хотелось с нескрываемым раздражением. — Из-за тебя задерживаемся.             Девушка фыркнула, но промолчала, только закатила глаза привычным движением, которым она отмахивалась от замечаний, когда не считала их серьёзными. Она прошествовала к выходу, не оглядываясь, и Тэхён, бросив короткий взгляд на Чонгука, направился за ней. В машину они сели молча. Нари уткнулась в телефон на заднем сиденье, привычно отгородившись от мира наушниками. Чонгук сел спереди, рядом с Тэхёном, но не смотрел на него, только сжал рюкзак на коленях и замер, глядя в лобовое стекло. Мужчина завёл двигатель, и они выехали со двора, проводив взглядом чёрную машину матери с Минсоком за рулём.             Голова всё ещё болела, как будто кто-то сидел внутри и давил на виски и затылок изнутри. Тэхён вёл машину почти на автомате,  следя за дорогой, но половина его сознания была где-то в другом месте. Он прокручивал утреннюю сцену в коридоре снова и снова, и каждый раз внутри вспыхивало раздражение на самого себя. Как он мог быть таким беспечным? Мать, конечно, ничего не сказала, она не из тех, кто устраивает сцены, но он видел её взгляд, который говорил очень много. «Она заметила, — понимал, сжимая руль. — Она не могла не заметить, и теперь будет наблюдать, ждать, а потом захочет поговорить. И что я ей скажу? Что мы просто друзья? Что я просто поддерживаю мальчика, который пережил сложную историю?» Он усмехнулся про себя, горько и устало, даже он сам в это не поверил бы, если бы видел со стороны эти поглаживания и прикосновения, взгляды. Всё это было непозволительно, за гранью того, что можно объяснить дружбой или обычной заботой.             Тэхён знал, что разговор неизбежно случится, он не боялся матери в том смысле, в каком боятся в детстве. Он был взрослым мужчиной, и сам принимал решения, сам отвечал за них, но ему не хотелось врать ей в глаза. И ещё меньше ему хотелось втягивать Чонгука в этот разговор, ставить его в неловкое положение, заставлять оправдываться. Парню это всё ни к чему, он и так слишком уязвим, легко раним, он может не выдержать. Мужчина сжал челюсть и заставил себя выдохнуть, это была его ошибка, его вина, и ему теперь расхлёбывать её.             Дорога до школы привычно отмерила положенное время. Тэхён припарковался у хозяйственного корпуса, лобовым стеклом в серую кирпичную стену, и Нари вылезла, даже не спросив, идёт ли Чонгук. Она уже привыкла, что он всегда остаётся, что они с братом о чём-то говорят, что это стало частью утреннего ритуала. Она махнула рукой и побежала к школьным дверям, не оглядываясь. Хлопок двери, щелчок замков, и они остались вдвоём.             Чонгук потянулся к нему, как делал это каждое утро. Перегнулся через панель, положил руку на плечо, наклонился, чтобы поцеловать. Тэхён почувствовал тепло его ладони через ткань пиджака, знакомый запах, близость, от которой внутри всегда становилось мягче, даже когда всё остальное болело и не слушалось. Он ответил осторожно, нежно, так, как всегда, даже когда был вымотан до предела. Но поцелуй всё равно вышел другим, каким-то… неполным, будто Тэхён хотел дать больше, но что-то мешало. Будто между тем, что он чувствовал, и тем, что мог выразить, встала стена из усталости, тревоги и этой боли в висках, которая не давала сосредоточиться. Его губы отвечали, но не углубляли поцелуй, а рука поднялась к чужому затылку, но замерла на полпути, коснулась только волос и тут же опустилась, словно он испугался собственного жеста. Чонгук почувствовал это сразу.             Мужчина спешил, прекрасно зная, что уже опаздывает, что в офисе его ждут, что секретарь, наверное, уже не первый раз звонит на мобильный, а телефон лежит в подстаканнике и вибрирует короткими импульсами, напоминая о делах, которые не ждут. Он чувствовал себя разбитым не только физически, но и морально, от этого утреннего напряжения, от собственной глупости, от страха, что мать захочет поговорить сегодня же вечером и он не будет готов, не придумает, что сказать, чтобы защитить Чонгука, не подставив ни его, ни себя.             Он хотел дать парню больше, остановиться, обнять его по-настоящему, прижать к себе, уткнуться носом в его макушку и посидеть так хотя бы минуту, чувствуя, как ровно тот дышит. Но вместо этого он быстро отстранился, не дожидаясь, пока Чонгук сам захочет прерваться.             — Тебе пора на занятия, — сказал скорее устало, чем жёстко, — Я сегодня опаздываю в офис, мы задержались из-за Нари.             Он посмотрел на Чонгука и внутри у него всё сжалось. Младший кивнул, не поднимая глаз, с какой-то тоскливой покорностью, и ему захотелось схватить того за руку, вернуть, прижать к себе и сказать: «Всё в порядке, я просто устал, но не от тебя, не от нас». Но не сказал, потому что боялся, что если начнёт объяснять, то скажет слишком много, забыв про всё, не сможет остановиться и останется здесь, с этим мальчиком, который стал для него важнее всего на свете.             Чонгук открыл дверь, вылез из машины, и пошёл к школьным дверям, не обернувшись. «Что-то не так», — крутилось в голове, хотя он не мог бы объяснить словами, что именно. Тэхён не был груб, не был холоден, он даже поцеловал его. Но что-то сдвинулось в ту сторону, где парень чувствовал себя неуверенно, где ему казалось, что он делает что-то не то. Мужчина завёл двигатель, вырулил с парковки и поехал в сторону офиса, чувствуя себя последним эгоистом. В голове всё ещё пульсировало, в груди было тяжело, и он понимал, что сегодняшний день будет длинным.             День Чонгука заполнился уроками, шумом перемен и голосами одноклассников. Он сидел, смотрел на доску, что-то записывал, но мыслями всё время возвращался в машину, к тому сдержанному поцелую, к голосу Тэхёна, который сказал «тебе пора». Обычно их дни проходили в переписке: нежные, ласковые сообщения с милыми глупостями, смайликами, короткими фразами, которые говорили больше, чем длинные монологи. Мужчина всегда писал первым и отвечал быстро, Чонгук привык к этому, ждал этих сообщений, ловил каждое уведомление. Тэхён не расставался с телефоном даже на совещаниях у отца, они были долгими, скучными, и гаджет становился единственным окном в то, что происходило за пределами кабинета.             Ким Джунхо не был слепым, он замечал, как сын смотрит в экран, как его пальцы иногда скользят по клавиатуре, когда, кажется, никто не видит. Как на его лице появляется нежная глуповатая улыбка, впервые после развода. Он, конечно, не знал, с кем переписывается сын, никогда бы не стал спрашивать и лезть в душу, считая, что взрослый мужчина сам разберётся со своей жизнью. Но втайне, про себя, он надеялся, что после расставания с женой, Тэхён найдёт путь к своей судьбе или хотя бы просто заведёт роман с хорошей женщиной. С кем-то, кто сможет его согреть, напомнить, что жизнь не заканчивается на семье и работе, что есть что-то ещё. Джунхо просто наблюдал и ждал, когда сын сам заговорит, если захочет.             Сегодня день у Тэхёна выдался таким, будто кто-то специально собирал всё, что могло пойти не так, и складывал в одну корзину. Он въехал в подземный паркинг офиса на двадцать минут позже обычного. С самого утра, ещё до того, как он успел войти в рабочий ритм, до того, как голова перестала гудеть от недосыпа ему сообщили, что поставщики сорвали контракт, который обсуждали две недели на долгих переговорах, который уже почти подписали. Всё полетело к чёрту за один десятиминутный разговор.             Первая половина дня превратилась в бесконечный круговорот из созвонов, совещаний и переговоров. Тэхён сидел в кабинете, прижав телефон к уху, пока пальцы другой руки листали документы, которые вдруг стали бесполезными. Он говорил с юристами, с менеджерами, с партнёрами, пытаясь спасти то, что ещё можно было спасти, но внутри уже понимал: время упущено. Придётся искать новых поставщиков, пересматривать условия, срывать сроки. Голова разболелась сильнее, и даже кофе, который он пил один за другим, не помогал, только разгоняя пульс, добавляя к усталости ещё и нервную дрожь в пальцах.             Ближе к обеду, когда он уже думал, что хуже быть не может, с одной из строек сообщили о ЧП, не катастрофа, но достаточно серьёзно, чтобы отец требовал его личного присутствия там, потому что не доверял это никому, кроме него. Джунхо зашёл в кабинет без стука, нарушив правила этикета, которое говорило о том, что он тоже на нервах.             — Поедешь сам, — сказал он, и это была не просьба.  — Разберись на месте, я не хочу, чтобы были проблемы.             Тэхён кивнул, хотя внутри всё закипело от раздражения. Объект находился на другом конце города, несколько часов в пробках, если повезёт. Он понимал, что это значит: он не успеет вернуться к ужину, а возможно и вообще не успеет приехать до темноты. Он уже мысленно прикидывал, сколько времени займёт дорога, разбирательства, осмотр, бумаги, и цифры складывались в неутешительную картину: он вернётся поздно.             Чонгук сидел на обеде в школьной столовой, перед ним стояла тарелка с рисом и тушёным кимчи, но есть не хотелось. Он смотрел на еду, потом на телефон, который лежал рядом, и пальцы сами тянулись к экрану проверить нет ли новых сообщений. В другие дни к этому времени от Тэхёна приходило уже несколько сообщений. Коротких, длинных, с смайликами, с ласковыми словами, с глупыми шутками, которые заставляли парня улыбаться, пряча лицо от одноклассников. «Как прошёл первый урок?», «Не скучаешь?», «Я скучаю по тебе, малыш», «Зайчонок, как ты?» — они переписывались обо всём и ни о чём, и это было частью дня, такой же привычной, как сам завтрак или дорога в школу. Сегодня было пусто.             Чонгук проверил ещё раз — сообщения не приходили. Он зашёл в диалог, последнее послание пришло вчера — «Спокойной ночи, зайчонок», и закрыл телефон, положив его экраном вниз. «Вот оно, — подумал он, и мысль эта была тяжёлой, не давая дышать. — Я надоел ему, он понял, что это ошибка». Он прокручивал в голове последние дни, пытаясь распознать, что сделал не так. Может, его глупая ревность разозлила его? Или то, как он лез к нему с поцелуями каждое утро, каждую свободную минуту, не спрашивая, хочет ли этого сам Тэхён? Может, он устал от того, что нужно всё скрывать, боятся? Может, он просто… перестал быть удобным? Слишком много хлопот, слишком много риска, слишком много всего, что Тэхён не подписывался брать на себя, когда всё начиналось.             Чонгук сжал палочки в руке, посмотрел на еду, которая остывала, и отодвинул тарелку. В горле стоял ком, который невозможно было проглотить, и есть при этом не хотелось совершенно. Он чувствовал себя глупо из-за того, что не может даже нормально пообедать, потому что весь его мир сузился до одного человека и его сообщений. Но самое тяжёлое было ещё и в том, что не с кем было поделиться.             Он посмотрел через стол на Хосока, который оживлённо с кем-то переписывался, ярко улыбаясь. Парень понимал, что друг был единственным который знал про него всё, ну или почти всё. Единственный, кому он рассказал о том, что ему нравятся парни, кто знал про его чувства к загадочному мужчине, которые были безнадёжными,  похороненными заживо. Но друг не знал, что всё изменилось. Не знал, что Чонгук больше не просто смотрит на Тэхёна издалека, что они целуются по утрам в машине, что тот называет его «зайчонком» и гладит по спине, пока он засыпает. Не знал, что брат подруги, спасший Чонгука в том злосчастном клубе, и есть теперь его любимый мужчина. Не знал, что его друг уже почти месяц как в отношениях, о которых нельзя рассказать никому.             Молодой человек не мог сказать, хотя он был уверен, что Хосок бы не предал, но чем больше людей знают, тем выше риск, что тайна перестанет быть тайной. А если узнают родители, если узнает Нари, если узнает кто-то ещё, он даже не хотел об этом думать. Тэхён потеряет семью, репутацию, а он потеряет… Чонгук потеряет всё, что у него есть сейчас, а у него, кроме Тэхёна, по сути, ничего и не было. Поэтому он молчал, чувствуя, как одиночество накрывает его с головой, хотя вокруг было полно людей. Потому что быть рядом с теми, кто не знает твоей правды, — это, наверное, и есть самое настоящее одиночество.             Сложнее всего было скрывать от Хосока их переписки. Чонгук знал это, чувствовал каждую секунду, когда они сидели рядом на уроке или обедали в столовой, и телефон в его кармане вибрировал, оповещая о новом сообщении. Он старался доставать телефон только тогда, когда Хосок отворачивался, читать быстро, не задерживая взгляд на экране дольше необходимого, отвечать коротко и прятать обратно, прежде чем друг успеет заглянуть через плечо. Но Хосок не был слепым. Он давно заметил, как Чонгук изменился за последний месяц, нельзя было не заметить, даже если бы он был самым невнимательным человеком на свете.             Чонгук, который раньше был тихим, замкнутым, почти незаметным, вдруг стал… другим. Он чаще улыбался не вежливо, как обычно, а по-настоящему. Зависал посреди урока, глядя в окно, с мечтательным взглядом, когда думают о ком-то, кто им очень дорог. Стал чаще смотреть в телефон, и когда читал сообщения, на его лице появлялась глупая, бесконтрольная улыбка влюблённого человека.             Хосок не лез с расспросами, ну, не сразу. Сначала он просто наблюдал, собирая детали, как пазл, который никак не складывался в целостную картинку, потому что данные не сходились. Он знал про ориентацию Чонгука, и про ту безнадёжную любовь, о которой тот рассказал ему. Но сейчас он не мог не заметить явные признаки влюблённости, и не понимал: где? Как? Когда? За эти месяцы Чонгук почти не выходил из дома, если не считать школу, и Хосок бы знал, если бы он с кем-то познакомился. Они же были лучшими друзьями, он привык считать, что между ними нет секретов. Но как оказалось, были.             Молодой человек пытался мягко выведать, не напрямую, а так, между делом. «Ты какой-то сегодня весёлый, — говорил он, когда Чонгук улыбался в телефон. — Что случилось?» или «Кто это тебе пишет, что ты так сияешь?». Друг каждый раз уходил от ответа: прятал телефон, пожимал плечами, переводил тему. Ни разу не сказал прямо, но и врать не умел, просто молчал, усиливая подозрения и интерес. Хосок перестал спрашивать, он понимал, что у каждого есть право на свои секреты. И не обиделся, просто решил подождать, пока Чонгук сам созреет. Он знал, что рано или поздно друг заговорит, потому что такие вещи долго не держат в себе. Или не заговорит, и это тоже будет нормально. Он не собирался давить, вытаскивать правду силой, просто был рядом и ждал.             Сегодня он заметил, что Чонгук сам не свой. Это было видно сразу: как он сидел на уроке, не слушая учителя, как его рука то и дело тянулась к карману, где лежал телефон, как он доставал его, смотрел на экран, не находил ничего и убирал обратно, становясь с каждым разом всё мрачнее. Парень явно ждал сообщения или звонка, Хосок видел, как ожидание высасывает из друга силы, как он сникает с каждой неудачной проверкой.             Когда они вышли из столовой, Хосок всё же решил спросить его прямо.             — Ты чего такой? Весь день грустный, в экран смотришь, как будто от того, что там, зависит жизнь.             Чонгук дёрнулся, но быстро взял себя в руки, спрятав телефон в карман глубже, будто это могло что-то изменить.             — Всё нормально, — ответил слишком ровно для того, кто говорит правду.             — Чонгук-и, — Хосок наклонил голову, заговорив чуть серьёзнее и мягче. — Ты можешь мне не говорить, если не хочешь, но я же вижу, что что-то происходит, — он помолчал, давая словам осесть, и добавил. — Я просто хочу знать, что у тебя всё хорошо, ты сам не свой последнее время. Ты можешь рассказать, знаешь ведь, что я никому не выдам твоих секретов.             Чонгук сжал пальцы в кулак, ему так хотелось рассказать. Вывалить всё: про Тэхёна, про их отношения, про то, как он счастлив и как боится одновременно, про утренний холодок, который он почувствовал сегодня, про то, что его мужчина не пишет, и про то, что внутри всё сжимается от страха, что это конец. Хотелось просто открыть рот и сказать: «Хосок, я встречаюсь с мужчиной, которого ты знаешь. И я люблю его так, что дышать тяжело». Но он не мог. «Никому нельзя говорить», — напомнил он себе голосом Тэхёна, который звучал в голове. Он промолчал, покачав головой и выдавив из себя не убедительную улыбку.             — Всё хорошо, правда. Просто… день тяжёлый, не выспался.             Хосок смотрел на него секунду, другую, и Чонгук чувствовал, как этот взгляд проходится по его лицу, собирая информацию, которую он не говорил словами. Потом друг вздохнул с лёгкой, почти показной обидой, которая была больше для того, чтобы снять напряжение, чем потому что он действительно обижался.             — Ладно, — сказал он, откидываясь на стену и задирая голову к потолку. — Не хочешь — не говори. Я просто… ты знаешь, что я в любом случае поддержу, да? Что бы ни случилось. Я же твой друг.             Он повернул голову к Чонгуку, и в его глазах не было ни осуждения, ни подозрения, ни давления.             — Если захочешь поговорить — я рядом, помогу, чем смогу. Не обязательно рассказывать всё. Но если будет тяжело — я выслушаю.             Чонгук почувствовал, внутри благодарность, смешанную с виной за то, что не может ответить тем же доверием, за то, что вынужден скрывать, что лучший друг, который ничего плохого ему не сделал, оказывается запертым снаружи его секретов.             — Спасибо, — сказал тихо, с сожалением о том, что он не может сказать больше. — Ты... правда хороший друг.             Они помолчали, в коридоре было шумно, кто-то спешил, кто-то смеялся, кто-то спорил у доски объявлений. Обычная школьная жизнь, которая шла своим чередом, не замечая, что у Чонгука внутри всё переворачивается от ожидания одного сообщения.             — Слушай, — сказал Чонгук, и в голосе его вдруг появилась решимость, будто он пытался отблагодарить Хосока хотя бы так, раз не мог сказать правду. — Давай как-нибудь сходим куда-нибудь? Как ты предлагал… ну, развлечёмся. Игровые автоматы, кино… что захочешь.             Хосок удивлённо поднял брови, друг никогда не соглашался на такие предложения, находил причины, избегал. А он много раз звал его, обещая заплатить за всё, лишь бы тот выбрался из дома, из своей раковины, в которой он прятался от мира.             — Правда? — спросил Хосок, и в его голосе прозвучала неподдельная радость. — Ты серьёзно?             — Серьёзно, — кивнул Чонгук. — Как-нибудь на выходных, если получится.             — Если получится? — Хосок усмехнулся, хлопнул его по плечу. — Да мы сделаем так, чтобы получилось! Я очень буду рад, правда, давно хотел с тобой куда-то выбраться, а ты всё морозишься.             Чонгук кивал, улыбался, слушая друга, но мысли его были в телефоне, который лежал в кармане и молчал. В человеке, который, наверное, даже не представлял, как сильно он ждёт сейчас одного короткого «Привет, зайчонок», чтобы выдохнуть и перестать бояться.             В это время Тэхён сидел в своём кабинете, разбирая ворох бумаг, договоров, смет и контрактов, которые принесли после утренних переговоров. Голова гудела, в висках пульсировало, перед глазами всё плыло, он уже перестал считать, сколько чашек кофе выпил за сегодня, только горечь на языке и в горле. Листал контракты, делал пометки, перезванивался с юристами, и каждая минута этого дня тянулась, как жвачка, прилипая к следующей, делая его только тяжелее.             Он выдохнул и взглянул на часы, стрелки показывали обеденное время. Тэхён замер с ручкой в руке, глядя на циферблат, и внутри него что-то тревожно заскребло, ведь он не написал своему мальчику ни разу, ни одного сообщения за весь день. С утра, с того момента, как они расстались у школы, он не доставал личный телефон, даже время смотрел на часах в кабинете или на наручных на запястье.             — Идиот, — сказал громко, не в силах сдержать злость на самого себя. — Какой же идиот.             Он откинулся на спинку кресла, провёл ладонями по лицу и попытался вспомнить, когда в последний раз смотрел на телефон. Утром, перед совещанием? Или ещё раньше, когда только приехал в офис? Мужчина не помнил, этот ужасный день съел его целиком, пережевал и выплюнул, оставив выжатым, пустым и виноватым. Он уже представлял, что сейчас творится в голове у Чонгука. Этот мальчишка, который и так каждый день боится, что Тэхён передумает, что их отношения могут ему надоесть, что сам он недостаточно хорош, или сделал что-то не так, он уже себе всё успел надумать. За эти часы молчания Чонгук, наверное, перебрал в голове все возможные и невозможные причины, почему ему не пишут. И ни одна из них не была правильной, настоящей: его просто завалили работой, и он потерял счёт времени.             Тэхён взял телефон, разблокировал, открыл диалог с Чонгуком, последнее сообщение было вчера вечером. Он провёл пальцем по экрану, прокручивая переписку, и чем больше читал, тем острее чувствовал, как слова, которые он мог бы написать сейчас, будут пустыми. «Прости, был занят», «День тяжёлый», «Скучаю», всё это было конечно правдой, но передать ту тяжесть, которую он чувствовал внутри, те эмоции, которые не умещались в короткие фразы, они не могли. А Чонгук заслуживал большего, чем дежурное извинение через сообщение.             Мужчина посмотрел на часы снова, время обеда. Чонгук сейчас в школе, на перемене между уроками или, может быть, в столовой. Тэхён знал его расписание, потому что это было важно, потому что это позволяло представлять, чем занят его парень в течение дня. Нажал на селектор и сказал коротко секретарше:             — Прошу не беспокоить меня в ближайшие двадцать минут, пожалуйста.             Не дожидаясь ответа, он убрал палец с кнопки и откинулся в кресле, прижимая телефон к уху. В трубке зазвучали длинные, тягучие гудки, и каждый из них отдавался где-то в груди неприятным ожиданием.             В коридоре школы было шумно всегда, особенно в обед, когда ученики перемещались из столовой в классы, толкаясь, переговариваясь, смеясь. Чонгук шёл рядом с Хосоком в класс химии, почти не слушая, что тот говорит, потому что мысли всё равно были заняты другим. Когда зазвучала мелодия звонка, он сначала не понял, что это его телефон. Слишком редко ему кто-то звонил. Но всё же механически полез в карман, достал телефон, взглянул на экран и замер увидев знакомое имя. Он остановился посреди коридора, и ноги его будто приросли к полу. Чонгук смотрел на экран, не веря своим глазам, и мелодия звонка казалась ему сейчас громче всего на свете.             Хосок, сделав несколько шагов вперёд, тоже остановился, обернулся и увидел, что друг стоит посреди коридора, как вкопанный, с телефоном в руке, а лицо у него такое, будто он увидел привидение. Парень нахмурился, подошёл ближе, заглядывая в экран, пытаясь понять, кто мог так подействовать на друга.             — Что случилось? — спросил он, и в голосе его прозвучала тревога. — Кто звонит? Чонгук-и?             Чонгук вздрогнул, прижал телефон экраном к груди, пряча имя от чужих глаз, и инстинктивно сделал шаг назад, как будто защищая свою тайну, которая была на экране.             — Извини, — сказал быстро, почти не разжимая губ. — Мне нужно ответить.             И не дожидаясь ответа Хосока, развернулся и почти побежал по коридору, лавируя между учениками, толкаясь локтями, не обращая внимания на недовольные взгляды. Сердце колотилось, он боялся, что не успеет, что Тэхён сбросит, что он пропустит этот единственный звонок, который мог всё объяснить. Чонгук влетел в мужской туалет в конце коридора, толкнул дверь, замер на секунду, оглядываясь, понимая, что никого нет. Он прислонился спиной к холодной плитке и нажал на кнопку принятия вызова, даже не выровняв дыхание.             Тэхён слушал гудки в трубке, и с каждым новым сигналом внутри него всё сжималось сильнее. Почему он так долго не берёт? Что там происходит? Может быть, Чонгук обиделся? Может быть, он сейчас сидит где-нибудь в углу, смотрит на экран и специально не отвечает, потому что решил, что его игнорируют? Мужчина сжал телефон в руке сильнее, он уже собирался сбросить и перезвонить  вдруг связь плохая, вдруг Чонгук не слышит звонка, но в этот момент в трубке раздался прерывистый голос, почти испуганный:             — Тэ...             Тэхён выдохнул, воздух вышел из лёгких с таким шумом, будто его держали под водой целую вечность. Он закрыл глаза на секунду и позволил себе просто почувствовать облегчение: что Чонгук не сбросил вызов, а ответил ему. Потом выпрямился и заговорил самым убедительным, самым нежным и ласковым тоном, на который был способен в этом состоянии. В голосе было только тепло, только желание, чтобы его услышали и поняли: всё хорошо, он с ним, он не ушёл.             — Прости меня, зайчонок, — начал он, и слова потекли почти без пауз. — Прости, пожалуйста, родной, что не написал тебе. Я такой ужасный, я даже не представляю, что ты себе надумал уже, решил, наверное, что я забыл про тебя, но это не так, малыш, совсем не так!             Сделал паузу, перевёл дыхание и продолжил, чувствуя, как внутри поднимается волна злости на самого себя за то, что позволил этому случиться, за то, что Чонгук, наверное, мучился весь день, ждал, проверял телефон, а он даже не вспомнил.             — Я просто… день такой, что хуже не бывает, всё одно к одному. С самого утра всё валится из рук. Сначала поставщики контракт сорвали, потом ЧП на стройке. Я даже телефон в руки не брал, представляешь? Закопался в работе и забыл написать тебе, хороший мой, прости меня.             Усмехнулся с досадой.             — Хотя нет мне прощения, да? Ну, прости меня идиота, пожалуйста. Эти все дела… они и мизинца твоего не стоят, честно. Я бы всё бросил, честное слово, и приехал бы к тебе прямо сейчас, если бы мог, но не могу, понимаешь? Надо разобраться с этим бардаком, иначе потом хуже будет.             Чонгук стоял в пустом туалете, прижав телефон к уху, и слушал этот усталый голос, такой родной, такой желанный. И с каждой фразой, с каждым «прости», с каждым «зайчонок» напряжение, которое душило его весь день, начинало понемногу отпускать. Тэхён не забыл, не передумал, не бросил. Он просто был по-настоящему занят, завален делами и просто не смог, и он беспокоиться, волнуется о нём. Парень хотел ответить, сказать что-то, но в горле стоял ком, и слова не получались. Он просто слушал и чувствовал, как по щекам текут слёзы. Чонгук даже не заметил, когда начал плакать, наверное, когда Тэхён сказал «прости, зайчонок». Знал только, что это слёзы облегчения от того, что страх, который душил его весь день, оказался ложным. Он тихо всхлипнул, почти неслышно, но в трубке,  этот звук прозвучал отчётливо.             Тэхён замолчал на полуслове.             — Ты плачешь? — спросил он, и голос его стал ещё мягче, ещё тише, наполнившись ещё большим сожалением. — Гук-и, не надо, пожалуйста, малыш, я прошу, не плачь, мой хороший. Я виноват, я самый паршивый человек в мире, я больше так не буду, честно. Я буду тебе писать, даже если земля гореть будет, всегда найду минутку, чтобы написать: «Скучаю, зайчонок, жди вечером».             Он говорил, с такой убеждённостью, что молодой человек невольно улыбнулся сквозь слёзы,  нелепо, наверное, выглядело, но ему стало легче.             — Ты для меня самое важное, слышишь? — продолжал мужчина. — Самое важное в моей жизни. Я просто… я не успел, замотался понимаешь? Не потому что не хотел или забыл о тебе, потому что день вырвал меня из реальности и засунул в какой-то ад, из которого я только сейчас выбрался.             Он помолчал, давая время успокоиться, и добавил:             — Всё хорошо, правда, я очень скучаю по тебе. Очень жду вечера, когда мы увидимся. Но, к сожалению, я задержусь сегодня, мне придётся скоро уехать на объект, но я буду очень стараться приехать как можно быстрее, обещаю.             Чонгук вытер щёки тыльной стороной ладони, шмыгнул носом и наконец нашёл в себе силы ответить.             — Я буду ждать тебя, — сказал он. — Конечно, буду, только… ты езжай аккуратно, пожалуйста, не гони. Я подожду тебя, даже если поздно будет... Хорошо?             Тэхён улыбнулся и напряжение в голосе сменилось чем-то тёплым.             — Умница моя, — сказал он тихо. — Самый лучший. Я позвоню, когда буду выезжать домой, хорошо? Или напишу, чтобы ты знал.             Они помолчали немного, будто оба переводили дыхание после долгого разговора, в котором было сказано больше, чем кажется.             — Я целую тебя, — сказал Тэхён, и голос стал таким ласковым, что у парня снова защипало в глазах, но на этот раз он сдержался. — Целую своего малыша, теперь тебе пора на урок, да? Иди, не опаздывай.             Чонгук кивнул, хотя Тэхён не мог этого видеть, и ответил так же тихо, так же тепло:             — Да, пора, я побежал. Ты там… береги себя.             — Хорошо. До вечера, зайчонок.             — До вечера, — сказал Чонгук, нажал на отбой, и несколько секунд держал телефон в руке, глядя на экран, на имя Тэхёна, и улыбался.             Молодой человек умылся, прохладная вода смыла остаточное напряжение. Он вытерся бумажными полотенцами, посмотрел на себя в зеркало. Глаза были немного красными, веки припухли, ничего особенного, но заметно, если приглядеться. Спрячет глаза за чёлкой, как всегда, и никто не заметит. Внутри стало гораздо легче. Такие ласковые слова Тэхёна, извинения всё ещё звучали в голове, отзываясь где-то в груди приятной, успокаивающей вибрацией. Он не забыл, не злится, у него просто много работы, и ему жаль. Чонгук прокручивал эти фразы снова и снова, и каждый раз они действовали как лекарство.             Конечно, он был расстроен, что Тэхён задержится. Вечер, которого он так ждал, отодвигался, превращаясь в неопределённое «потом», но он вернётся. И когда приедет, то поцелует, обнимет, прижмёт к себе так, что все эти часы ожидания покажутся не такими уж длинными. Ради этого Чонгук был готов ждать, сколько понадобится. Парень вышел из туалета и пошёл в класс. Урок уже начался, и он тихо проскользнул на своё место, стараясь не привлекать внимания. Хосок покосился на него, но ничего не спросил, только взглянул внимательно, заметил следы слёз, но промолчал. Чонгук достал тетрадь, сделал вид, что слушает, и остаток дня прошёл как в тумане — спокойно, ровно, без лишних эмоций.             День тянулся медленно, юноша вернулся домой на автобусе,  поднялся к себе, переоделся и сел за уроки. Он делал их, стараясь занять мысли: читал учебники, переписывал параграфы, решал задачи, и это помогало убить время, чтобы не смотреть на телефон каждые пять минут. После того как закончил, спустился на кухню, поговорил с Окджу, которая рассказала, как съездила на рынок за продуктами.             Потом был ужин, все сели за стол, родители, Нари, он, а Тэхёна не было. Пустое место рядом казалось слишком заметным, хотя никто, кроме него, кажется, этому не удивлялся. Господин Ким знал, что сын уехал по рабочим делам. Никто не стал обсуждать его отсутствие, не удивился. Для них это было обычным делом, раньше Тэхён часто задерживался, работа была важнее ужина. Только Чонгук чувствовал, как внутри всё сжимается от мысли, что ещё несколько часов он не увидит его.             Когда с едой закончили, Чонгук помог Окджу убрать посуду и поднялся к себе. Телефон в кармане завибрировал, он открыл сообщение: «Скучаю. Придётся задержаться немного дольше. Приеду как смогу». Никаких смайликов, никаких ласковых слов, только короткие фразы. Чонгук прочитал три раза и почувствовал, как напряжение, которое начало было возвращаться, снова отступило, ответил: «Жду. Езжай осторожно», и убрал телефон в карман.             Парень сидел за столом в своей комнате, не зная, чем себя занять. Телефон смотреть не хотелось — сообщений больше не будет, Тэхён разбирается с проблемами или за рулём, отвлекать нельзя. Уроки сделаны, спать рано. Он открыл ящик стола, достал один из старых альбомов для рисования, надел наушники, которые Нари подарила ему на день рождения, они были лёгкими, удобными, и музыка звучала в них чисто. Включил плейлист, который слушал часто, когда хотел отключиться от всего, и взял карандаш. Он начал водить по листу осторожно, сначала просто линии, потом тени, потом что-то более определённое, что складывалось в картинку прямо под рукой, без усилий. Он так погрузился в процесс, что не слышал, как открылась дверь.             Тэхён приехал домой почти в десять, заехал в гараж, заглушил двигатель и несколько секунд просто сидел в тишине. Усталость въелась так глубоко, что он чувствовал её каждым суставом: в плечах, в шее, в пояснице, которая ныла от долгого сидения в машине, голова всё ещё гудела. Он не стал ужинать, на стройке перехватил сэндвич, запил кофе из автомата, и этого хватило, чтобы утолить голод. Ужинать не хотелось, хотелось только одного: поскорее увидеть своего мальчика и прижать к себе.             Мужчина поднялся к себе, быстро снял деловую одежду, переоделся в домашние штаны, футболку. Умылся, смывая с лица пыль и усталость, провёл мокрыми пальцами по волосам, приводя их в порядок, и вышел в коридор. Дом был спокоен, родители, наверное, уже в спальне, сестра в своей комнате, прислуга уехала. Только из-под двери напротив пробивалась слабая полоска света. Тэхён повернул ручку, вошёл и закрыл за собой дверь на замок, как всегда.             Чонгук сидел за столом спиной к двери и не слышал происходящего. На голове у него были белые наушники, и он слегка кивал в такт музыке. В одной руке держал карандаш, другой придерживал альбом, и его пальцы двигались по листу уверенно, плавно, зная, что делать, без сомнений. Тэхён замер у двери, не решаясь шагнуть дальше, он впервые за долгое время видел, как парень снова рисует, и в этом было что-то такое... трогательное, что у него вдруг перехватило горло.             Он не ожидал увидеть его снова рисующим, таким спокойным, сосредоточенным, ушедшим в свой мир, где нет места тревогам и страхам. Мужчина помнил, что раньше Чонгук рисовал много, помнил, как заставал его в гостиной с альбомом или блокнотом на коленях, как тот мог часами сидеть над одним листом. Это был его талант, его способ дышать, его разговор с самим собой. С тех пор как мать умерла, Тэхён ни разу не видел его за этим занятием. Смерть единственного родного человека, оставила после себя пустоту, которую ничем нельзя было заполнить, и тогда Чонгук перестал рисовать. Мужчина не говорил об этом с парнем, не спрашивал, почему, потому что понимал: когда внутри умирает что-то главное, руки перестают слушаться, не потому, что разучились, а потому, что не видят смысла.             И сейчас, глядя, как карандаш уверенно скользит по листу, как Чонгук склоняет голову, выводя очередную линию, мужчина почувствовал, будто произошло маленькое чудо. Не праздничное, а почти незаметное, как первый подснежник, который пробивается сквозь ещё холодную землю. Молодой человек медленно, неуверенно, боясь, наверное, сам себе в этом признаться, но возвращался к жизни. И этот рисунок  говорил больше, чем любые слова, которые могли бы от него услышать. Тэхён не двигался, не хотел спугнуть эту робкую инициативу. Стоя у двери, прислонившись плечом к косяку, он смотрел, как младший иногда замирает на секунду, будто обдумывая следующий штрих, и продолжает. Но интерес взял верх, мужчина медленно подошёл ближе почти бесшумно, и заглянул через его плечо.             На бумаге был он. Чонгук как раз дорисовывал второй глаз, аккуратно, выводя радужку, зрачок, блики, которые делали взгляд живым, настоящим. Рисунок был выполнен простым карандашом, но каждый штрих, каждая тень, каждый изгиб линии, всё было сделано с такой нежностью, с большим вниманием к деталям. Тэхён узнал себя в выражении лица, в том, как парень изобразил его мягкий, тёплый взгляд, которым он смотрел только на него. Мальчик нарисовал его таким, каким Тэхён был только с ним. В глазах защипало, он сглотнул, но ком в горле стоял, мешая дышать, от осознания того, что рисунок — это признание.             Чонгук вдруг краем глаза бросил взгляд в сторону, замер на секунду, а потом резко обернулся. Тэхён стоял прямо за его спиной. Молодой человек испуганно подпрыгнул на месте. Выражение лица за секунду прошло путь от удивления до абсолютного, безоговорочного счастья, такого яркого, что мужчина почувствовал его физически, будто волна тепла ударила в грудь. Чонгук бросил карандаш на стол, тот покатился и упал на пол. Сорвал наушники, отшвырнул их, резко вскочил и  кинулся к тому, кого ждал, будто не видел его вечность.             Тэхён успел подхватить его. Чонгук повис у него на шее, обхватив ногами за бёдра, прижимаясь крепко. И тут же набросился с жадным поцелуем, мокрым, сбивчивым, в котором не было ни осторожности, ни нежности, а только одно: «Ты здесь, ты пришёл, я так ждал». Мужчина целовал в ответ, не сдерживаясь, и чувствовал, как чужие руки сжимаются на его плечах, как пальцы вцепляются в ткань футболки. Он держал его под бёдрами, прижимая ближе, и, не разрывая поцелуя, сделал несколько шагов к кровати. По тому, как парень дрожал, как тяжело дышал, как его губы искали его губы снова и снова, было понятно: быстро не получится, да и не хотелось. Лучше было сразу расположиться удобнее на кровати, где можно лежать, обнимать, целоваться столько, сколько захочется.             Тэхён опустился на кровать, утягивая Чонгука за собой, так и не разжав объятий. Они целовались долго, пока не начало покалывать в на губах, и не пропало чувство времени. А когда жадность первого момента утихла, когда поцелуи стали мягче, почти ленивыми, мужчина всё же решил поговорить о том, что накопилось за день.             — Прости меня ещё раз, малыш, — сказал, поглаживая парня по спине, чувствуя, как тот лежит на его груди, уткнувшись носом в шею. — Я правда не хотел. Просто день такой… всё сразу навалилось, проблема за проблемой, вздохнуть некогда было, я не специально, мне очень жаль, что я тебя расстроил.             Чонгук поднял голову, посмотрел на него с блеском в глазах.             — Всё хорошо. Я понимаю, хён. Ты же работаешь, у тебя дела, я не обижаюсь.             Он помолчал, потом добавил, чуть слышно:             — Да, я… я расстроился сначала. Думал, может, ты… ну… рассердился на меня... или я что-то сделал не так.             Тэхён прижал его крепче, поцеловал в макушку.             — Нет, ты чего?! — сказал он твёрдо. — Ничего ты не сделал, да и не мог, даже не думай о таком.             Они помолчали, и Тэхён чувствовал, как сбитое дыхание постепенно выравнивается, как пальцы, лежащие на его груди, перестают подрагивать. Здесь, в этом маленьком пространстве, принадлежавшем только им двоим, было спокойно, а мужчина всё думал о том, что увидел только что.             — Ты рисовал, малыш? — спросил он негромко, будто не хотел нарушать тишину. — Прости, я увидел… что ты нарисовал меня… очень красиво.             Чонгук напрягся, его плечи стали жёстче, пальцы замерли на его груди.             — Ты видел? — спросил он, смущённо.             — Видел, — кивнул Тэхён. — И знаешь… я очень рад, что ты снова рисуешь. Правда, мой хороший, ведь у тебя исключительный талант, Гук-и, без шуток.             Он говорил это, искренне веря в свои слова, он видел некоторые рисунки раньше, те, что парень решился показать ему, когда они ещё были друзьями. Но сейчас он нарисовал его, и это вызывало внутри особенный взрыв эмоций. Чонгук молчал и мужчина чувствовал, как внутри него происходит борьба между желанием чем-то поделиться и страхом быть непонятым, отвергнутым. Решившись молодой человек поднял голову, и робко посмотрел в глаза:             — Тэхён-и… я хочу тебе кое-что показать. Только… — он сел и опустил глаза, закусил губу, и голос его стал почти неслышным. — Не суди строго, пожалуйста, и не смейся надо мной.             Он будто готовился к самому страшному: к тому, что Тэхён посмотрит на его рисунки и ему не понравится. Он не знал, что мужчина был готов принять всё, что ему покажут, без осуждения, без насмешек, а только с благодарностью за то, что ему доверяют настолько, чтобы открыться. Чонгук подошёл к столу, взял альбом, в котором рисовал сегодня, и неуверенно протянул его. Тэхён взял альбом осторожно, с уважением. Он посмотрел на рисунок, который совсем недавно видел через плечо, его незаконченный портрет: один глаз дорисован, второй только в набросках, тени ещё не легли, как надо, но лицо уже дышало, уже было живым.             — Это красиво, — сказал тихо. — Очень красиво... я даже не знаю, как у тебя выходит. Свет вот здесь, на скуле, — он показал, не касаясь, — и тени под глазами. Я что, правда так выгляжу?             Чонгук кивнул, смущённо кусая губу.             — Ты  выглядишь… гораздо лучше, просто я… у меня не всегда получается…             Тэхён поднял на него глаза, одарив самым тёплым и нежным взглядом, пытаясь передать своё восхищение.             — Посмотри… там дальше, всё остальное, — сказал парень, и голос его чуть дрогнул. — Если хочешь...             Мужчина перевернул страницу и… На следующем листе снова был он. Другой ракурс, другой размер, другая техника — карандаш, но более жёсткий, более графичный. Тэхён сидел в кресле, подперев голову рукой, и выглядел уставшим, задумчивым, где-то далеко мыслями. Чонгук подметил то, как напряжены пальцы, сжимающие подлокотник. Страница ещё перевернулась, и снова он. Теперь в профиль, с лёгкой улыбкой, которую Тэхён не всегда замечал за собой. Ещё страница, и снова он — смеющийся, с запрокинутой головой. В этом рисунке было столько жизни, что мужчина не сразу узнал себя. Он никогда не думал, что выглядит так.             Он листал дальше, и чем больше страниц открывалось перед ним, тем тяжелее становилось на сердце. Альбом был толстым, и Чонгук, наверное, рисовал его месяцами, вкладывая в каждый лист что-то, чего не говорил вслух. Здесь были портреты в разных техниках: карандаш, уголь, сепия, даже несколько акварельных набросков, где краски расплывались, делая изображение мягким, почти призрачным. Изображения в разных позах: сидящий, стоящий, читающий что-то, смотрящий в окно. С разными выражениями лица: серьёзный, задумчивый, улыбающийся, уставший. Крупным планом и почти в полный рост, с деталями и обобщённо, но неизменным было одно.             Любовь.             Она чувствовалась в каждом штрихе, в каждой тени, в каждом блике, который Чонгук оставил на бумаге. Не просто аккуратная работа художника, который умеет рисовать. То, как он подмечал детали, то, каким красивым, но вместе с тем абсолютно реальным он его изображал, и с такой нежностью. Чем дальше он листал, тем больше видел не просто рисунки, а историю чувств, которые парень носил в себе так долго, не надеясь на взаимность, не веря, что когда-нибудь это может стать реальностью. Он рисовал его таким, каким видел в своих мечтах: близким, доступным, своим. И в этом была такая тоска по несбыточному, такая надежда, которая живёт вопреки всему, что у Тэхёна защипало в глазах.             Он закрыл альбом, положил его на колени и посмотрел на Чонгука. Тот сидел рядом, сжавшись, вжав голову в плечи, и ждал. Лицо его было напряжённым, пальцы теребили край футболки, и он не поднимал глаз, боясь увидеть там всё самое ужасное, что, наверное, уже придумал в своей голове. Мужчина смотрел на него и думал о том, что он никогда не сможет измерить, сколько любви вместил в себя этот альбом. Сколько ночей он сидел за столом, водил карандашом по бумаге, вспоминая его лицо, его улыбку, его взгляд. Сколько раз замирал, глядя на готовый рисунок, и думал: «Он никогда не будет моим». И продолжал рисовать, потому что это было единственное, что он мог себе позволить.             Тэхён вдруг почувствовал странный трепет перед тем, что ему предстояло. Сможет ли он когда-нибудь оправдать эту любовь? Заслужить её? Быть тем, кого Чонгук нарисовал на этих страницах, — таким красивым, таким добрым, таким идеальным? Он не был идеальным, он знал это. А парень видел и рисовал его человеком, которого можно любить без оглядки. И теперь он боялся, что однажды Чонгук разглядит его настоящего, и этого окажется недостаточно. Он протянул руку, взял чужую ладонь в свою, чуть сжав.             — Это самый дорогой подарок, зайчонок, который мне когда-либо делали, — сказал он, хрипло не справившись с эмоциями. — Я даже не знаю, что сказать. Ты... ты не представляешь, что я сейчас чувствую.             Чонгук поднял глаза, в них была робкая надежда и страх, что его сейчас всё равно не поймут.             — Тебе правда нравится? — спросил он тихо.             Тэхён кивнул, боясь, что если откроет рот, то скажет что-то не то, или, наоборот, скажет слишком многое из того, для чего ещё не пришло время. Он просто сжал пальцы сильнее и подумал о том, что этот мальчик, сам того не зная, только что подарил ему нечто большее, чем рисунки. Он подарил ему свою душу всю, без остатка, без страховки. И теперь Тэхён должен был сделать всё, чтобы не разбить её.             Мужчина бережно закрыл альбом, положил его на край кровати и повернулся к Чонгуку. Тот сидел рядом, опустив голову, вжав подбородок в грудь, и кажется, не мог иначе, так глубоко в нём сидела эта привычка: бояться реакции, ждать осуждения, готовиться к худшему. Тэхёну было трудно говорить, слова приходилось выдавливать из себя по одному, через силу. Но он понимал, что молчать сейчас нельзя, через неловкость и страх. Парень вложил в этот альбом всё, что у него было, и если он сейчас промолчит, если просто погладит по голове и скажет «спасибо», этого будет мало. Он обнял Чонгука, притянул к себе, прижал так, чтобы тот чувствовал его тепло, чтобы понял.             — Спасибо, — сказал Тэхён, голос был хрипловатым, — Спасибо за каждый рисунок. Я… я не знал… не понимал, пока не увидел.             Он сделал паузу, гладя по спине, чувствуя, как под ладонью постепенно расслабляются мышцы.             — Теперь я понимаю больше... Про тебя… как долго ты… как сильно, — он сжал его крепче, будто хотел забрать себе часть той тоски, которую младший носил в себе всё это время. — Я… очень буду стараться, малыш… обещаю. Всегда буду с тобой... и никому не отдам… Никому.             Чонгук выдохнул, пряча лицо, чтобы его не увидели.             — Я, наверное… не осознавал раньше, — продолжал мужчина, и голос его стал ещё тише, почти шёпотом, потому что слова были слишком личными, чтобы говорить их громко. — Насколько ты мне дорог, как ты мне нужен… теперь понимаю лучше.             Парень поднял голову и посмотрел на него с таким выражением, что все слова стали лишними. Тэхён наклонился и поцеловал его так, как целуют, когда хотят сказать больше, чем могут передать губы. Чонгук отвечал, не отстраняясь, не торопясь, в этом поцелуе не было ни жадности, ни отчаяния. Мужчина нехотя отстранился, погладил по щеке, улыбнулся устало, но счастливо.             — Ложись спать, малыш. Уже поздно.             Молодой человек кивнул, не споря, и Тэхён вышел из его комнаты, тихо притворив за собой дверь. Прошло около часа, мужчина после душа лежа в своей кровати, смотрел в потолок и не мог уснуть. День был слишком длинным, слишком тяжёлым, и даже сейчас, когда всё закончилось, голова отказывалась выключаться. Он прокручивал в мыслях рисунки, лица, штрихи, те детали, которые Чонгук подметил, чувствуя трепет внутри. Телефон завибрировал на тумбочке, он открыл сообщение от Чонгука: «Тэ, можно я приду?»             Мужчина прочитал фразу и широко улыбнулся, когда получают то, о чём боялись просить. После сегодняшнего дня, после всех этих переживаний, тревог, ему хотелось большего, чем просто разойтись по своим комнатам и уснуть в одиночестве. Тэхён обрадовался сильнее, чем ожидал, ему самому не хватало той близости, которая была в прошлый раз, когда парень спал на его груди, а он боялся пошевелиться, чтобы не разбудить. День был ужасным, вымотал до последней капли, и сейчас, в тишине ночи, ему очень нужна была эта доза счастья.             Он встал с кровати, включил настольную лампу и быстро оделся, натянув мягкие домашние штаны и футболку, достал вторую подушку, взял телефон и написал: «Конечно, иди, только осторожно, чтобы никто не услышал». Ответ пришёл почти сразу: «Хорошо». Тэхён сел на кровать, прислушиваясь к звукам за дверью, представляя, как там крадутся по коридору на цыпочках, боясь дышать. Через пять минут дверь его комнаты тихо приоткрылась, и Чонгук проскользнул внутрь, запираясь изнутри. На нём была клетчатая пижама, немного великоватая, так что рукава свисали ниже запястий. Он стоял у двери без тапок и смотрел с растеряно-счастливой улыбкой на лице. Мужчина посмотрел на его босые ступни и озабоченно нахмурился.             — Ты почему босиком? — спросил он, строгим и ворчливым тоном. — Пол холодный.             Он поторопил его жестом «иди сюда, чего встал», но тот не двигался с места, продолжая стоять и смущённо улыбаться. Будто не решался подойти, будто ждал, что Тэхён сделает первый шаг. Мужчина нетерпеливо встал с кровати, подошёл к нему сам, и прежде чем тот успел сказать хоть слово, подхватил его на руки под бёдра, и понёс к кровати. Чонгук охнул, вцепился ему в плечи, но не сопротивлялся, только прижался ближе, уткнувшись носом в плечо.             — Вот так, — произнёс, опуская его на постель, и тут же наклонился, быстро и легко целуя его лицо: лоб, щёки, нос, подбородок, уголки губ, немного щекоча и тиская: обнимал, сжимал, прижимал к себе, не в силах остановиться. Он был так рад, что Чонгук здесь, что он пришёл, что не побоялся снова сам попросить. После этого дня, вымотавшего до дна, это было лучшее, что могло случиться.             Они устроились на кровати, как в прошлый раз. Чонгук лёг на бок, спиной, свернувшись калачиком, и Тэхён прижал его к своей груди. Обнял, положил одну руку ему под голову, а вторую на талию, чувствуя, как под ладонью ровно вздымается и опускается живот. Молодой человек не спал, мужчина понял это по тому, как его пальцы чуть заметно двигались, перебирая край простыни. Вдруг Чонгук чуть повернул голову и осторожно поцеловал его в предплечье, почти незаметно. Один раз, потом ещё короткими, невесомыми поцелуями, в которых было столько всего, что Тэхён замер, боясь дышать, от того, как трогательно, как трепетно младший выражал то, для чего у него не было слов. Он думал о том, что этот день, начавшийся так паршиво, заканчивается так прекрасно в кровати, с любимым в объятиях. Мужчина закрыл глаза, поцеловал Чонгука в затылок и подумал, что он никогда не сможет заслужить эту любовь. Он может только принять её и беречь.

****

            На следующий день, в пятницу, первая половина прошла как обычно: завтрак на кухне, дорога до школы, быстрый, но полный нетерпения поцелуй в машине, когда Нари уже вышла и хлопнула дверью, а потом работа. Они переписывались весь день короткими, тёплыми сообщениями, полными смайликов и ласковых глупостей. К обеду Тэхён остался один в кабинете. Перед ним на столе стоял пластиковый контейнер с рисом и каким-то мясным блюдом, который он заказал из ближайшего ресторана, потому что не хотел никуда идти. Еда была съедобной, но безвкусной, или это у него вкусовые рецепторы притупились от усталости, он не знал. Жевал механически, смотрел в одну точку на мониторе и думал. Мысли снова возвращались к тому, о чём он размышлял той ночью, да всё последнее время, в перерывах между совещаниями, в машине, перед сном. Тема была неудобной, но он заставлял себя к ней возвращаться, потому что отмахиваться от неё было бы глупо.              Вот и сейчас он открыл на телефоне браузер, набрал запрос и начал читать прежде всего медицинские статьи. В итоге из всего прочитанного он сделал вывод: то, что происходит между ними, регулярное доведение до грани оргазма с последующей резкой остановкой без разрядки — это не просто «не полезно», это может иметь вполне конкретные негативные последствия, особенно для молодого организма.              Мозг выхватывал из текста сухие формулировки, осознавая всю тяжесть того что может случится у парня: застойные явления в малом тазу, нарушения эякуляторного рефлекса, болевые ощущения в яичках, а кроме того постоянное чувство вины, тревожность в момент близости, фрустрация. Он читал про то, как постоянное воздержание может приводить к напряжению, раздражительности, проблемам со сном. Про то, что подавленное желание никуда не исчезает, оно копится, давит, ищет выход. Тэхён понимал, что Чонгук, скорее всего, сбрасывает напряжение сам, как все подростки, да и он сам часто делал это в ванной после их встреч, но этого было недостаточно. И для отношений это было не очень хорошо, каждый из них оставался наедине с собственным возбуждением, вместо того чтобы разделить разрядку друг с другом.             Он с небольшим удивлением обнаружил, что может навредить и себе тоже. Статьи сухим медицинским языком обещали ему: повышение уровня кортизола, головные боли, психологическое напряжение, пресловутое чувство вины и много чего ещё мало приятного. Всё то, что они делают сейчас, постоянное возбуждение без разрядки, особенно для Чонгука — это не подготовка к «настоящему» сексу, а пытка для обоих. Они оба хотят большего, оба испытывают боль от того, что вынуждены останавливаться, и это не делает их отношения чище или правильнее, а наоборот, только тяжелее. Он, который хочет защитить, на самом деле своей осторожностью причиняет только боль.             Мужчина отложил телефон, потёр переносицу. Он думал о том, как его мальчик каждый раз замирает на грани, когда слышит «стоп», подчиняется, никогда не жалуясь, потому что доверяет. Потому что считает, что старший знает лучше, но Тэхён вдруг понял: он не знает как лучше. Он просто боится сделать не так, навредить, боится, что Чонгук потом пожалеет. Но парень уже сейчас страдает от того, что черту они не переходят. Быть «ответственным» — это не значит «всегда говорить нет». Это значит найти способ сказать «да» так, чтобы обоим было хорошо, когда напряжение, наконец, найдёт выход. И когда они перестанут воспринимать близость как испытание, а начнут воспринимать её как то, что их соединяет.             «Хватит, — сказал он себе, закрывая вкладки. — Идеального момента не будет, не нужно ждать чего-то. Как только он захочет, я должен дать ему что смогу. Я не буду больше сдерживаться специально ни дня». Решение пришло как усталость от собственных сомнений. Он устал бояться, думать за двоих. Устал от того, что их близость каждый раз упирается в стену, которую он сам же и возвёл, пора было эту стену сносить.             В субботу утром Тэхён проснулся раньше обычного, хотя ему не нужно было в офис, он планировал работать дома, разобрать документы, которые скопились за неделю. Но сегодня он должен отвезти Чонгука и Нари в школу. Минджу нужно было неожиданно уехать по делам фонда, и сын вызвался помочь. Он отвёз их как обычно, только без спешки, потому что сам никуда не торопился. На прощание он пообещал забрать их после уроков и предложил после обеда съездить в кино всем втроём, на что сестра с радостью согласилась.             В школе день тянулся медленно, как всегда в субботу, когда уроков мало, а впереди целый выходной, который хочется провести не в душных классах, а на прогулке, наслаждаясь последним осенним теплом. Чонгук сидел за своей партой, смотрел на цифры на часах и считал минуты до того момента, когда серая «Дженезис» снова появится у школьных ворот. Тэхён приехал вовремя, а Нари была особенно довольна, что не придётся ехать на автобусе.             Дома они пообедали все вместе, на кухне, но Чонгук почти не помнил, что ел. Потому что всё его внимание было сосредоточено на Тэхёне, который сидел напротив и неторопливо пил чай, поглядывая на него поверх чашки. Когда тарелки опустели, мужчина откинулся на спинку стула и напомнил:             — Ну что, поедем в кино?             Девушка подняла голову от телефона, глаза её загорелись.             — Оппа, правда? Я хочу посмотреть тот новый фильм, с Чон Сону, там...             — Хорошо, — перебил, — собирайтесь тогда, через час выезжаем.              Когда Чонгук спустился в гостиную через час, Тэхён уже ждал его там, и парень немного опешил, остановившись на пороге. Он привык видеть его в деловых строгих костюмах или в домашней одежде: мягких футболках и свободных штанах, в которых он выглядел таким уютным. Но сейчас мужчина стоял у окна, повернувшись к нему в профиль, и на нём было то, что Чонгук про себя назвал «молодёжной одеждой». Светлые джинсы, сидевшие идеально, подчёркивающие длину ног. Белая футболка под расстёгнутой синей рубашкой в клетку, с тонкими белыми полосками. Волосы, обычно зачёсанные назад, были чуть взлохмачены, падали на лоб мягкими прядями. Он выглядел не на двадцать восемь, а на двадцать с небольшим. Молодой человек смотрел и не мог отвести глаз от этого силуэта, от этих рук, спокойно лежащих в карманах, от лёгкой улыбки, которая появилась на губах, когда поймали его взгляд.             — Ты чего? — спросил Тэхён с усмешкой, заметив его взгляд.             — Ничего, — Чонгук опустил глаза, чувствуя, как щёки заливает краска. — Просто… ты выглядишь…             Он не нашёл слова, слишком много их было, и все они застревали в горле.             — Выгляжу? — Тэхён подошёл ближе, и усмешка стала отчётливее.             — Хорошо, — выдохнул парень, поднимая глаза. — Ты очень… красивый.             Мужчина улыбнулся и хотел что-то сказать, но сверху послышался топот. Нари, которая собиралась уже полчаса, наконец, собиралась спуститься, что-то говоря в телефон подруге.             — Я сейчас! — донеслось из коридора. — Только туфли найду!             Молодые люди снова остались в гостиной вдвоём, парень подошёл ближе, понизил голос, будто боялся, что стены услышат.             — Тэ, — сказал он, с робкой надеждой в голосе. — А это… это у нас свидание?             Вопрос был детским, почти наивным, и от этого становилось одновременно грустно и тепло. Тэхён посмотрел на него, и в его глазах мелькнула грусть, и немного досады.             — Я хотел бы, — сказал он, так же тихо. — Очень хотел бы повести тебя на свидание, побыть с тобой. Сходить с тобой везде: в кино, в кафе, просто погулять по городу, держась за руки. Но с Нари… — он вздохнул, и в этом вздохе было столько всего. — С ней не выйдет быть свободными, не сегодня.             Он сделал паузу, потом добавил, уже мягче:             — Но мы всё равно будем вместе весь вечер. Сидеть рядом в кинозале, есть попкорн из одной коробки. И это уже… прекрасно, правда?             Чонгук кивнул, и хотя в его глазах мелькнуло разочарование, оно быстро растаяло, потому что на него смотрели так, будто Нари не было и не будет. Он хотел сказать что-то важное, но не успел, потому что подруга уже влетела в гостиную, сияющая, в новых туфлях, с сумочкой через плечо.             — Я готова! — объявила она, и её голос разорвал тишину, которая была между ними. — Поехали!             Кинотеатр находился в торговом центре в двадцати минутах езды от дома. Нари по дороге не замолкала ни на секунду, рассказывая про фильм, который хотела посмотреть, про актёров, про то, что Миён уже видела его на прошлой неделе и сказала, что он классный. Тэхён кивал, вставлял короткие «угу» и «понятно». В кинотеатре было людно в субботний вечер, много семей с детьми, парочек, компаний подростков. Девушка сразу побежала к автомату с попкорном, крикнув через плечо:             — Оппа, купи большой, солёный! И колу!             Тэхён усмехнулся, и полез в карман за кошельком. Они зашли в зал, нашли свои места, Нари села слева от Чонгука, Тэхён — справа. Когда погас свет и на экране начались рекламные ролики, парень заметил, как Тэхён положил руку на подлокотник между ними, приглашая. Чонгук медленно, боясь, что кто-то заметит, переместил свою ладонь и накрыл его пальцы. Тэхён не посмотрел в его сторону, просто позволил держать себя за руку, и большим пальцем гладил костяшки чужой ладони.             Фильм оказался глуповатой комедией, с предсказуемым сюжетом, но местами действительно смешной. Нари хохотала в голос, иногда комментировала громким шёпотом, что происходило на экране. Чонгук смеялся тоже, но больше он смеялся от того, что происходило между ними в темноте, от этих украденных прикосновений, от того, как Тэхён иногда чуть сжимал его пальцы в особенно смешные моменты, будто делясь с ним своим весельем. В середине фильма, когда девушка вышла в туалет, мужчина повернулся к Чонгуку и, не говоря ни слова, обнял его за плечо. Он совсем не по-дружески обвил его плечи и притянул ближе, так, что парень почувствовал его дыхание на своём виске. Почему-то именно здесь, в этом многолюдном месте, Чонгук чувствовал себя с Тэхёном более свободно, чем дома, где каждый шорох мог быть опасен.             — Ты как? — спросил шёпотом, и Чонгук понял, что вопрос не про фильм.             — Хорошо, — ответил он так же тихо. — Очень.             После фильма Нари захотела в кафе, они сидели за столиком у окна, пили колу и ели мороженое, и девушка, увлечённая перепиской с Миён о фильме, не замечала, как её брат смотрит на Чонгука. Как его взгляд задерживается на его губах, когда он откусывает от вафельного рожка. Как его рука, лежащая на столе, чуть касается руки её друга, когда тот тянется за салфеткой. Как их колени соприкасаются под столом, и никто из них не убирает ногу. Когда они выходили из кафе, Нари задержалась на пороге, отвечая на сообщение в телефоне. Тэхён, оглянувшись, быстро, почти незаметно, обнял Чонгука за плечо. Рука его легла на спину, сжала ткань куртки, и тот почувствовал, как тепло от этого прикосновения разливается по всему телу. Это длилось всего секунду, может, две, а потом девушка подняла голову, и мужчина убрал руку, делая шаг вперёд, к выходу, но молодой человек уже чувствовал этот момент всем телом.             В машине по дороге домой Нари устало молчала на заднем сиденье, погружённая в свои мысли. Чонгук с переднего сиденья ловил в зеркале её отражение, но чаще его взгляд искал Тэхёна. Мужчина вёл молча, и между ними повисло что-то неуловимое: лёгкое касание рук на рычаге передач, тишина, полная невысказанного тепла, и короткие взгляды в полутьме салона. В их глазах читалось больше, чем могли бы сказать слова: близость, надежда и обещания. Когда впереди показались огни дома, оба почувствовали, что этот вечер уже стал особенным, хоть почти весь был впереди.

****

            Ближе к восьми вечера дом опустел. Родители уехали на благотворительный приём, и должны были вернутся за полночь. Нари сразу после кино уехала к подруге Миён на пижамную вечеринку, сомневаясь, но Тэхён сказал, что она слишком редко видится с подругами вне школы. Девушка согласилась, быстро собрав рюкзак с пижамой и косметичкой. Прислуги тоже не было, Окджу и Юна уже ушли на выходные, и дом, обычно наполненный шагами, голосами, звуками работающей техники, вдруг затих.             Они остались одни впервые после того, как стали парой, и ужинали на кухне только вдвоём. Окджу, как всегда, позаботилась обо всём заранее и оставила приготовленную еду в контейнерах на полке в холодильнике. Тэхён разогрел рис, тушёную курицу с овощами, мисо-суп и несколько маленьких пиал с закусками: маринованные огурцы, острая капуста, тофу с зелёным луком. Всё расставил на столе, разложил палочки, поставил две чашки зелёного чая. Всё выглядело как обычно, но при этом всё было иначе.             Они сели рядом, Тэхён специально придвинул свой стул вплотную, а Чонгук не удивился, словно только и ждал этого, улыбнулся и подвинулся чуть ближе, хотя внутри заметно нервничал и был напряжён. Еда была вкусной, домашней, привычной, но мужчина не особо чувствовал это, он всё время смотрел на парня. На то, как тот аккуратно подносит палочки ко рту, как жуёт, чуть наклонив голову, как иногда задумчиво крутит чашку в руках, сжимает палочки, когда он близко к нему. И Тэхён не мог удержаться, чтобы периодически не тянуться к нему: провести ладонью по спине, легко сжать пальцы руки, лежащий на столе, поцеловать в висок, когда младший наклонялся за соусом. Прикосновения были короткими, но в них чувствовалась новая свобода. Осознание того, что сейчас они одни, дверь закрыта, никто не войдёт и никто не увидит, позволяло делать то, на что раньше не хватало смелости.             Чонгук краснел, конечно, особенно сначала, и его напряжение было заметно в каждом жесте, но постепенно начал потихоньку отвечать, сначала просто накрывая чужую ладонь своей, когда та оказывалась рядом. Потом сам ненадолго брал его за руку, просто так, без повода, и тут же отпускал, будто пугаясь собственной смелости. Нервозность никуда не ушла, но теперь она смешивалась с робким интересом. А когда Тэхён поцеловал его в висок, тот повернул голову и осторожно чмокнул его в щёку рядом с уголком губ, немного смутившись, но не отвернулся, а посмотрел и счастливо улыбнулся своей смелости. Всё это было неумело, очень трогательно, и мужчине это нравилось даже больше, чем если бы парень вдруг стал вести себя уверенно и развязно. Потому что эта робкая нежность, эти маленькие, почти неуловимые попытки ответить на ласку были настоящими.             В какой-то момент Тэхён взял кусочек огурца палочками и поднёс к чужим губам. Молодой человек на секунду замер, но потом открыл рот и съел, а следом, подумав секунду, сам отщипнул кусочек тофу и протянул его мужчине. Молча, чуть нахмурившись от сосредоточенности, будто совершал что-то очень важное, и всё ещё не до конца веря в то, что это происходит. Тэхён съел, и Чонгук просиял так искренне, будто только что решил сложную задачу. Они доедали молча. Молчание было мягким, уютным, полным тех маленьких прикосновений, взглядов и лёгких улыбок, которые и делают отношения тёплыми.             Чонгук сегодня особенно волновался, не мог усидеть на месте, постоянно ёрзал на стуле, крутил в руках палочки. Воображение подкидывало картинки одну за другой, и он гнал их прочь, но они возвращались, настойчивые, яркие, пугающие и манящие одновременно. Они были одни в доме, где обычно всегда кто-то был, и эта мысль не давала покоя. Он боялся сразу всего: того, что может случиться, и того, что не случится, и того, как он будет выглядеть, и того, что сделает не так, и того, что Тэхён разочаруется. Больше всего последнего, потому что у мужчины был опыт, он знал, что и как, а у него — ничего. Только руки, которые дрожали, губы, которые целовали неумело, и тело, которое отзывалось на каждое прикосновение так остро, что он терял голову. Ему казалось, что этого недостаточно, что он должен быть лучше, но не мог, не умел.             Тэхён чувствовал это волнение, смешанное с нетерпением, оно исходило от парня волнами, как жар от печи. Видел, как тот сжимает и разжимает пальцы, как его взгляд скользит по нему и сразу отводится, как дыхание становится чаще, когда они оказываются слишком близко. Мужчина видел, как тот зажат, напряжён, вздрагивает от каждого прикосновения, хотя и тянется навстречу. И подумал, что парень чего-то боится, хотя и не понял чего именно. Чонгук боялся, но не так, как мог подумать Тэхён, не того, что он сделает что-то против его воли. Старший был сама осторожность, сама нежность, он останавливался каждый раз, когда чувствовал, что его мальчик замирает или напрягается. Молодой человек знал: с этим мужчиной он в безопасности. Даже оказываясь на грани, а они оказывались на ней так часто, что он уже сбился со счёта, Тэхён всегда находил в себе силы сказать «стоп», перевести дыхание.             Чонгук боялся своей неопытности, неумения. Что, если Тэхён разочаруется? Что, если поймёт, что с ним скучно, что он ничего не умеет, что его неловкие попытки — жалкое зрелище? Эти мысли были хуже всего, не боль, не страх перед физической близостью, а этот тошнотворный страх оказаться недостаточно хорошим, облажаться, испортить всё. Сделать что-то не так и увидеть в любимых глазах вежливое разочарование, которое тот попытается скрыть, но он всё равно заметит.             — Пойдём в гостиную, — сказал мужчина, отставляя чашку. — Посмотрим что-нибудь, просто посидим вместе. — Он хотел снять это напряжение, дать парню пространство, чтобы тот выдохнул, перестал дрожать, перестал думать о чём-то.             Но Чонгук покачал головой.             — Нет, хён, давай лучше… — начал он и запнулся, сглотнул. — Лучше пойдём к тебе... в комнату.             Он сказал это и сам удивился собственной смелости. Внутри всё кричало, что нужно именно туда, в комнату Тэхёна, где пахнет им, где они проснулись вчера утром, где он чувствует себя в безопасности, причастным к его жизни, ближе. Чонгук встал из-за стола, взял мужчину за руку почти требовательно и потянул за собой. Тот поднялся, позволил себя вести, чувствуя, как пальцы младшего сжимают его запястье, как он идёт вперёд, не оглядываясь, будто боится, что если замедлится или посмотрит назад, то передумает. Они вышли из кухни, прошли мимо гостиной, поднялись по лестнице на второй этаж. В коридоре было темно, только тусклый свет от уличных фонарей пробивался сквозь окна, оставляя на полу полосы. Чонгук вёл его уверенно, хотя было понятно, что внутри у него всё дрожит. Они дошли до комнаты, Чонгук остановился, отпустил руку, открыл дверь и вошёл первым. Тэхён зашёл следом и закрылся, щёлкнув замком.             Молодой человек едва заметно вздрогнул, но старший заметил. Он вообще сегодня замечал всё: как тот ёрзал за ужином, как иногда крутил в руках палочки, как его взгляд метался по комнате, ни на чём не задерживаясь. И сейчас, стоя посреди спальни, Чонгук выглядел напряжённым, сжатым, будто готовился к прыжку или к удару. Дыхание у него было частым, поверхностным, плечи подняты, пальцы сжаты в кулаки. Он смотрел не на Тэхёна, а куда-то в сторону. Стоял посреди комнаты, опустив руки по швам, глаза блестели, губы дрожали. Он выглядел так, будто решился на самое смелое дело в своей жизни и теперь не знал, что делать дальше.             Тэхён подошёл к нему медленно и осторожно обнял, просто прижал к себе, положил подбородок на макушку. Парень замер на секунду, а потом обхватил его за талию, но руки всё равно нервно дрожали.             — Что с тобой? — мужчина спросил тихо, гладя по спине. — Ты весь вечер как на иголках. Малыш, скажи мне.             Чонгук молчал, только сильнее вцепился пальцами в футболку и уткнулся носом в крепкую грудь, будто хотел спрятаться.             — Зайчонок, — позвал Тэхён мягко, поглаживая его по затылку. — Я чувствую, как ты дрожишь. Скажи мне, ты чего-то боишься?             Молодой человек помотал головой, не отрываясь от его груди, плечи его напряглись ещё сильнее, и старший понял, что просто так он не заговорит.             — Помнишь, мы договаривались? — сказал он, чуть отстраняясь, заглядывая Чонгуку в лицо. — Быть честными друг с другом, говорить, даже если страшно или стыдно… Поговори со мной, пожалуйста... Ты боишься… меня?             Чонгук поднял взгляд полный сомнений и тревоги.             — Нет, Тэ, я… — начал он и сглотнул. — Я не боюсь тебя… ты никогда…             — Никогда, — подтвердил Тэхён, поглаживая его по щеке. — Я никогда тебя не обижу, ни сейчас, ни потом, никогда, ты же знаешь это?             — Знаю, — нервный выдох. — Я просто… волнуюсь.             Тэхён нахмурился, не понимая. Волнуется — это понятно, но почему? Они столько раз были вдвоём, столько раз обнимались, целовались, лежали вместе. Всё как всегда, он в безопасности, там, где ему всегда было спокойно.             — Волнуешься? — переспросил он осторожно. — Из-за чего, малыш? Всё хорошо, тебе не о чем переживать. Мы просто побудем вместе, ты чего опять надумал?             Парень закусил губу, покраснел так, что краска залила не только щёки, но и шею, и даже уши, он опустил глаза и сказал почти неслышно:             — Я… хён, я ведь… я ничего не умею…             Тэхён не понял сначала. Ничего не умеет? В каком смысле? Что значит «не умеет»?             — Чего не умеешь? — спросил он, всё ещё не понимая до конца.             Чонгук молчал, сжимая пальцы на его талии, и мужчина вдруг осознал всё, вспомнив поведение за ужином и то, как сейчас он дрожит в его руках. Парень решил, что сегодня у них будет секс. Что раз они остались одни, раз весь дом пуст, раз они в комнате Тэхёна, с закрытой дверью, значит, это неизбежно. И он боялся, не того что произойдёт с ним, а того, что не справится сам, будет неловким, неумелым, глупым и разочарует своего мужчину, будет недостаточно хорош для него.             Тэхён чуть не рассмеялся от облегчения, от нежности, от того, как трогательно и по-детски это было, но  сдержался, потому что понимал: если он сейчас засмеётся, даже самым добрым смехом, Чонгук замкнётся и этот разговор больше никогда не случится. Нельзя обесценивать его страхи, даже такие, которые кажутся смешными.             — Малыш, — сказал он тихо, беря лицо младшего в ладони, заставляя смотреть на себя. — Послушай меня внимательно, хорошо?             Чонгук кивнул, всё ещё красный, всё ещё напряжённый.             — Тебе не нужно ничего уметь, — произнёс, глядя ему прямо в глаза. — Совсем ничего, понимаешь? Я не жду от тебя ничего такого... Ты мне просто нужен такой… какой есть… просто нужен больше всего на свете.             Молодой человек кивнул и шмыгнул носом.             — И ещё, малыш, — продолжил Тэхён, поглаживая его по щекам большими пальцами. — Ничего не случится, чего ты не захочешь. Мы не будем делать ничего, к чему ты не готов. Я просто хочу побыть с тобой, зайчонок, просто хочу, чтобы тебе было хорошо. — Он наклонился и поцеловал в уголок губ. — Пойдём, — сказал он, отстраняясь. — Ляжем, посмотрим какой-нибудь фильм. Просто будем вместе, хорошо?             Чонгук не верил, что можно быть таким. Что Тэхён не смеётся, не разочарован, не думает, что он ребёнок. Что он просто… принимает и хочет быть с ним, без всяких условий и ожиданий.             — Хорошо, — выдохнул парень, с облегчением в голосе.             Мужчина снова поцеловал его в губы, нежно, медленно, без требований, давая время привыкнуть, расслабиться, поверить. Чонгук ответил  сначала робко, потом смелее, и его пальцы перестали дрожать на чужой талии. Тэхён целовал его долго, ласково, пока не почувствовал, как напряжение уходит из плеч младшего, как дыхание становится глубже, спокойнее.             — Пойдём, — повторил он, отрываясь от губ, и потянул его за руку к кровати.             Мужчина сел на кровать, прислонился спиной к изголовью, вытянул ноги и протянул руку, приглашая парня устроиться рядом. Тот забрался на кровать, лёг на бок, прижался щекой к груди, обхватил за талию. Тэхён взял ноутбук с тумбочки.             — Что будем смотреть? — спросил он, открывая какой-то сайт с фильмами.             Чонгук помолчал секунду, подумал, потом сказал тихо:             — Не знаю… просто фильм какой-нибудь… про любовь.             Мужчина усмехнулся, но ничего не сказал против. Пролистал, выбрал то, что выглядело не слишком глупо, достаточно романтично и понятно, просто фильм про первую любовь, и нажал на воспроизведение. Молодой человек устроился поудобнее, положил голову ему на плечо, и они начали смотреть. Тэхён почти не смотрел на экран, он смотрел на Чонгука — на то, как постепенно расслабляется его лицо, как дыхание выравнивается, становясь спокойным.  Первые полчаса шли спокойно, герои знакомились, ссорились, мирились, говорили друг другу какие-то стандартные для подросткового кино вещи. Мужчина почти не всматривался, сюжет не цеплял, он больше чувствовал, как Чонгук лежит на нём, как его пальцы иногда поглаживали его живот сквозь футболку. Это отвлекало сильнее, чем фильм.              Но тут на экране появилась интимная сцена, даже скорее намёк на неё. Камера показывала поцелуи, руки, скользящие по телам, полумрак, сбитое дыхание. Тэхён почувствовал, как парень напрягся в его руках, всё тело стало жёстким, будто натянутая струна. Он ёрзал, прижимался то ближе, то отодвигался, не мог найти удобное положение. Глаза, устремлённые на экран, стали больше, зрачки расширились, он смотрел на экран, но уже не видел фильма — видел то, что происходило в его собственной голове.             Тэхён понял, что творилось в голове у младшего. Картинки, которые Чонгук гнал от себя весь вечер, сейчас ожили на экране, и воображение дорисовывало остальное. Он видел, как тот сжимал пальцы на его футболке, как его губы приоткрывались, как он сглатывал, глядя на то, что происходило между героями. Мужчина мысленно выругался, что не выбрал что-нибудь нейтральное, про космос или боевик, но было поздно. И почти сразу он вспомнил, что обещал себе больше не сдерживаться. Что как только будет подходящий момент и Чонгук захочет, он позволит, и сам сделает всё, что он захочет, ну почти всё. И момент, казалось, настал, а то, что парень хотел — было видно без слов.             Чонгук поднял голову от груди и посмотрел в глаза. Взгляд был тёмным, почти чёрным, расширенные зрачки заполняли радужку, и в этом взгляде уже не было никаких вопросов, а только желание, такое сильное, что оно почти пугало своей прямотой. Парень ничего не сказал, но Тэхён видел, что его мальчик ждал, когда он сделает первый шаг, потому что сам не решался.             Мужчина больше не мог сдерживаться и останавливать его, да и не хотел. Он наклонился и поцеловал его сразу требовательно, жадно, не оставляя пространства для сомнений. Поцелуй получился мокрым, нетерпеливым, почти грубым, языки встретились, губы смялись, руки, скользили по спине, по пояснице, притягивая ближе. Тэхён почувствовал, как Чонгук выдохнул ему в рот, весь дрожащий, горячий, ведь он ждал этого и боялся, что ему снова скажут «стоп».             Парень ответил сразу с той же отчаянной жадностью. Он обвил шею руками, прижался всем телом, и мужчина почувствовал, как его член, твёрдый, горячий, упирается ему в бедро даже через одежду. Тэхён навалился на него, толкая на подушки, и Чонгук не сопротивлялся, наоборот, развёл колени в стороны, давая возможность улечься между ними, прижался всем телом, потёрся, обхватил ногами бёдра, вцепился пальцами в спину. Он двигался так, будто ждал, что его остановят, привык уже, что в самый последний момент прозвучит «тише, малыш, не надо». Он тёрся и одновременно замирал, не веря, что это продолжается.             Но Тэхён не остановился, он сам завёлся так, что внутри всё горело, ведь он не железный, а просто мужчина, который хотел своего парня до боли, до помутнения рассудка. Он забрался руками под чужую футболку, провёл ладонями по животу, по бокам, по груди, исследуя гладкую кожу, и Чонгук задрожал, выгнулся, постанывая куда-то в его плечо. Мужчина помнил, что нельзя спешить, что он обещал себе быть осторожным, что первый раз — это важно. Он остановился, оторвался от губ, посмотрел в глаза. Парень растерянно посмотрел в ответ затуманенным, расфокусированным взглядом, не понимая, почему всё прекратилось.             — Можно мне? — спросил Тэхён, проводя пальцами по краю его футболки. — Снять?             Молодой человек кивнул, хотя было видно, что он почти не соображал. Стеснение боролось в нём с желанием, и желание победило, он хотел этого, хотел, чтобы Тэхён раздел его, хотел давно. Тэхён сначала снял через голову свою футболку, быстро, не думая, и бросил её на пол. Чонгук уже видел его тело и раньше, но сейчас это было совсем по-другому, предвкушение, напряжение, которое накопилось за вечер, и понимание того, что они оба хотят, делало его ещё прекраснее в затуманенных глазах. Широкие плечи, смуглая кожа, рельефные мышцы, каждый его сантиметр заставлял сердце биться быстрее. Возбуждение, которое до этого тлело где-то глубоко, сейчас вспыхнуло с новой силой, потому что это тело было не просто красивым, а принадлежало любимому. Мужчина заметил его реакцию, уголки губ дрогнули в лёгкой улыбке, но он ничего не сказал, не стал смущать ещё сильнее. Просто взялся за край футболки, потянул вверх, и тот поднял руки, помогая, не глядя на Тэхёна, но чувствуя его взгляд на себе. Ткань скользнула по спине, застревая где-то на локтях, и вот Чонгук уже сидел перед ним без футболки, обнажённый до пояса, сжимал плечи руками, будто хотел прикрыться.             Мужчина посмотрел на него и не мог отвести взгляд. Кожа была светлая, почти бледная в тусклом свете ночника, ключицы выступали резко, грудь ещё не мужская, но уже был лёгкий рельеф, ведь он юноша, который только начинал превращаться в мужчину. Он был худой, но не тощий, а скорее крепкий, жилистый, Тэхён чувствовал это под пальцами, когда проводил по его рёбрам, по животу, по плечам.             — Какой ты красивый, малыш, — сказал мужчина и не узнал свой голос. — Ты даже не представляешь, как ты мне нравишься.             Чонгук залился густой краской, которая спустилась от щёк на шею, на грудь. Он опустил глаза, но старший не дал ему спрятаться, взял за подбородок, поднял лицо, заставил смотреть.             — Не прячься, зайчонок, мне очень нравится, — сказал он тихо. — Ты прекрасный, я хочу… смотреть на тебя.             Он наклонился и поцеловал его уже не так нетерпеливо, как в первый раз, а медленно, глубоко, давая привыкнуть. Тэхён целовал его тело, спускаясь всё ниже, от губ к подбородку, от подбородка к шее, от шеи к ключицам. Молодой человек запрокинул голову, подставляясь. Пальцы, лежавшие на крепких плечах, то сжимались, то разжимались, не зная, хотят ли они притянуть его ближе или оттолкнуть от переизбытка ощущений. Губы скользнули ниже, на грудь, и мужчина почувствовал, как младший вздрогнул всем телом, будто от холода, хотя кожа под его губами была горячей. Тэхён целовал медленно, не торопясь, давая привыкнуть: сначала просто губами, потом добавляя язык, а когда он дошёл до сосков, Чонгука выгнуло так, будто его ударило током.             Это вышло неожиданно даже для самого парня. Он издал громкий звук,  полустон-полувсхлип, и сам испугался этого звука, потому что никогда раньше не слышал от себя такого. Замер на секунду, будто проверяя, не стало ли стыдно, не захотелось ли спрятаться, но было только горячо и немного страшно от того, как сильно он это чувствовал. Тэхён замер тоже, поднял глаза, проверяя реакцию. Лицо парня было красным, глаза зажмурены, губы приоткрыты, и он дышал так, будто только что пробежал кросс, но его пальцы вцепились в плечи Тэхёна крепче не отталкивая, а боясь, что он остановится.             Мужчина понял, что это место немного опасно, соски оказались настолько чувствительными, что каждое прикосновение отзывается во всём теле, заставляя выгибаться и стонать. И что Чонгуку это нравится гораздо больше, чем он сам ожидал. Тэхён продолжил, но теперь осторожнее, нежно, изучая, пробуя, запоминая. Он лизнул сосок кончиком языка — парень выдохнул с присвистом. Обвёл его по кругу — тот закусил губу, но стон всё равно прорвался сквозь зубы. Взял в рот, слегка пососал — и Чонгука выгнуло дугой, бёдра приподнялись сами собой, и он вцепился в простыню, потому что держаться за плечи стало невозможно, руки не слушались.             — Тэ… — выдохнул он, и голос сел, превратившись в хриплый, почти молящий шёпот. — Что ты… — он не мог закончить, слова рассыпались, мозг отказывался работать, когда язык Тэхёна делал такие вещи с его телом.             — Тебе нравится? — спросил тихо, хотя ответ и так был написан на лице парня.             Молодой человек кивнул и зажмурился, в мужчина снова склонился к его груди, провёл языком по соску, и тот выдохнул что-то невнятное, похожее на всхлип. Тэхён то нежно лизал, то слегка покусывал, то втягивал в рот, чувствуя, как сосок твердеет, как Чонгук дрожит и выгибается, не понимая то ли убежать, от этих ощущений, то ли, наоборот, приблизиться, получить ещё. Второй сосок тоже не оставался без внимания, Тэхён гладил его большим пальцем, чередуя. Чонгук был так чувствителен, что, казалось, мог кончить только от этого. Мужчина поднял голову, посмотрел на свою работу: грудь парня была влажной, красной, соски набухли и торчали, и выглядело это так неприлично, но так красиво и очень возбуждало.             — Хороший мой, — сказал он хрипло, наклоняясь, чтобы поцеловать в губы. — Самый чувствительный мой мальчик.             — Тэ, — выдохнул парень, с полустоном, — Не останавливай…ся… пожалуйста…             Он ждал, что мужчина скажет «нельзя», ведь каждый раз, когда становилось слишком хорошо, Тэхён его останавливал, но сегодня он молчал. Только гладил рукой его живот, спускаясь ниже, к краю шорт. Остановился там и посмотрел, спрашивая взглядом: можно? Чонгук посмотрел на него, не соображая, но кивнул, не зная, на что соглашается, не думая об этом, просто понимая, что хочет, чтобы всё продолжилось. Хотел, чтобы Тэхён касался его везде, даже там, где никто никогда не касался, потому что это его мужчина, и он доверяет ему больше, чем себе. Это был первый раз, когда его кто-то трогал там, и не просто кто-то, а любимый, тот, о ком он мечтал столько месяцев, которому был готов отдать всё. Ему казалось, что он сейчас умрёт от волнения, от желания, от того, как сильно билось сердце, от предвкушения того, что будет дальше, но он не хотел, чтобы это прекращалось.             Тэхён медленно, осторожно запустил руку под резинку боксеров, чуть сдвигая их вниз вместе с шортами. Он не отводил взгляда от лица Чонгука, пытаясь сохранить зрительный контакт, хотя сердце колотилось так, будто он только что пробежал марафон. Пальцы коснулись горячей, влажной кожи, и парень резко со свистом выдохнул, словно его ударили под дых. Мужчина обхватил его член, стараясь не давить, просто гладил, размазывая смазку, которая уже собралась на головке. Странное ощущение — держать в руке чужой член. У него никогда раньше не было мужчины, и это не пугало и не казалось противным, наоборот, выбивало из колеи тем, как это было правильно. Как член Чонгука удобно лёг в ладонь, будто там и должен был быть. Как он отзывался на каждое движение, пульсировал, наливался, становился твёрже с каждым мгновением.             Тэхёна просто разрывало изнутри, возбуждение стучало везде: в паху, в висках, в кончиках пальцев, он еле себя контролировал. Ему хотелось двигаться быстрее, жёстче, хотелось видеть, как Чонгук кончит от того, что он делает. Он чувствовал, как свой член упирался в ширинку почти болезненно, как смазка пропитывала ткань боксеров, но он игнорировал это, сосредотачиваясь только на парне. Он старался сдерживаться, потому что сейчас главное было — не его удовольствие. Сейчас у Чонгука был первый раз, и он должен был запомнить это не как страх и неловкость, а как что-то по-настоящему хорошее. Он двигал рукой медленно, ритмично, не сжимая сильно, не переставая целовать парня в губы, в щёку, в шею, в плечо, куда мог дотянуться. Второй рукой Тэхён придерживал его под спину, гладил и шептал слова, которые приходили в голову, не думая, не подбирая:             — Хороший мой… да… мой самый красивый… я с тобой… всё хорошо…             Чонгуку казалось, что он чувствовал мужчину везде, и это сводило с ума. Он смутно понимал, что очень близок к финалу, но не мог предупредить, язык не слушался, воздуха не хватало, и мысли путались, оставалось только чувствовать.             Мужчина не успел подумать, слишком рано или в самый раз, потому что парень вдруг резко, судорожно вдохнул и с громким, почти испуганным стоном кончил ему в руку. Глаза его закатились, голова откинулась назад, рот открылся, хватая воздух, но вместо воздуха получались только рваные, сиплые выдохи. Его крупно трясло, неконтролируемо, несколько толчков, Тэхён чувствовал, как сперма горячо заливает пальцы, выплёскиваясь на живот и грудь, как Чонгук вцепляется в него двумя руками, и всё его тело будто выгибается в каком-то отчаянном напряжении, прежде чем обмякнуть.             Чонгуку показалось, что он потерял сознание. На несколько секунд или минут, ему было всё равно, мир исчез, остались только ощущения: тепло разлилось по всему телу, мышцы свело, а потом расслабило, ноги дрожали, и он не мог пошевелиться, не мог открыть глаза, не хотел ничего, кроме как часто дышать, поверхностно, будто после долгого бега.             Мужчина смотрел на него и понимал: вид любимого парня содрогающегося в оргазме был самым чудесным и возбуждающим зрелищем в его жизни. Он не видел ничего красивее, ничего, что заставило бы его сердце биться так же сильно, а в груди разливаться такому острому чувству счастья. Чонгук дрожал в его руках, в поту, с красными пятнами на груди, с прикушенной губой, и Тэхён подумал, что готов смотреть на это вечность.             Мужчина долго лежал, обнимая Чонгука, чувствуя, как постепенно дрожь уходит, как дыхание выравнивается, как тело становится тяжёлым, расслабленным, почти невесомым. Парень молчал, не потому что не хотел говорить, а потому что не мог, слова ещё не вернулись к нему. Тэхён гладил его по спине, по волосам, по плечам, и в тишине комнаты слышалось только их дыхание. Потом он осторожно отодвинулся, встал и пошёл в ванную. Вернулся с мокрым тёплым полотенцем, сел на край кровати и сначала мягко провёл им по чужому лицу: по лбу, щекам, закрытым глазам, губам. Молодой человек вздрогнул от неожиданности, но не открыл глаз, только выдохнул тихо, расслабляясь под этим прикосновением. Тэхён улыбнулся уголками губ, видя, как младший тает от такой простой ласки.             — Тэ… — прошептал Чонгук, наконец разлепляя веки. — Я сам… можно я сам?             Он попытался приподняться, опираясь на локти, но тело не слушалось: руки дрожали, в пояснице чувствовалась приятная, тянущая слабость, и он бессильно опустился обратно на подушку, раздосадованный собственной беспомощностью. Щёки покраснели, ему было неловко, что Тэхён видит его таким, что он не может даже элементарно позаботиться о себе сам.             — Лежи, — сказал мягко мужчина, проводя рукой по его влажным волосам, убирая их со лба. — Не надо стесняться, малыш. Можно я сам вытру тебя? Мне совсем не трудно, правда. Это очень… приятно, заботиться о тебе. Позволишь?             Молодой человек закусил губу, разрываясь между смущением и желанием согласиться. Ему казалось, что он должен справляться сам, что стыдно лежать и позволять себя вытирать, как ребёнка. Но Тэхён смотрел на него так спокойно, без капли брезгливости или насмешки, и в его голосе не было ничего, кроме нежности и желания помочь.             — Ты хочешь? — тихо спросил Чонгук, не глядя на него. — Тебе не…             Старший наклонился и поцеловал его в губы, не дав договорить, не отрываясь, будто хотел этим поцелуем сказать всё, что не мог выразить словами.             — Мне с тобой ничего не может быть неприятно, зайчонок, — сказал он, отстраняясь. — Ты мой… и я хочу заботиться о тебе, пожалуйста, разреши мне.             Чонгук помолчал несколько секунд, потом чуть заметно кивнул, всё ещё не поднимая глаз. Смущение никуда не делось, но внутри появилось незнакомое чувство от того, что о нём так заботятся. Тэхён осторожно стянул шорты и боксеры чуть ниже, открывая влажную кожу, делая это деликатно, бережно, боялся причинить боль или смутить ещё сильнее. Он старался не смотреть прямо на низ живота, не фиксировать там внимание, потому что видел, как младший зажмурился, чуть отвернувшись.             — Всё хорошо, малыш, — сказал он тихо, проводя тёплым влажным полотенцем по животу, стирая следы спермы. — Ты такой молодец сегодня, а сейчас надо отдохнуть.             Чонгук медленно выдохнул, и напряжение начало понемногу отпускать. Тэхён вёл полотенцем аккуратно, без лишних движений: по животу, по бёдрам, по внутренней стороне ног, по опавшему члену,  нигде не задерживаясь дольше, чем нужно. Каждое его прикосновение было спокойным, уверенным. Парень приоткрыл глаза и смущённо посмотрел на него, но уже без прежней паники, с удивлением: он не ожидал, что это может быть так… нормально, просто часть их близости. Что после всего мужчина будет рядом и будет говорить такие простые и нужные слова.             — Всё хорошо? — спросил Тэхён, касаясь полотенцем особенно чувствительного места, и парень качнул головой.             Тэхён закончил, аккуратно поправил на Чонгуке бельё и шорты, натянул одеяло до подбородка, наклонился и поцеловал его в лоб.             — Спасибо, — сказал он тихо. — Отдыхай.             Он сам не знал, за что благодарит, за доверие, за этот вечер, или за то, что Чонгук вообще в его жизни. Молодой человек посмотрел на него сонными, влажными глазами, хотел что-то сказать, но не успел, Тэхён уже встал, пошёл в ванную и закрыл за собой дверь. Он не мог и не хотел просить Чонгука о том же,  понимая, что тот не готов к этому ни физически, ни морально. Слишком много всего случилось за один вечер, слишком много новых ощущений, слишком много смущения, которое ещё не прошло. Если бы Тэхён сейчас попросил его ответить тем же, Чонгук, наверное, согласился бы, потому что не умел отказывать, потому что боялся разочаровать, потому что подумал бы, что так надо. Но это было бы не от желания, а от чувства долга, а мужчина не хотел этого.             Зайдя в ванную, он закрыл дверь, оперся рукой о край раковины и расстегнул джинсы. Член был твёрдым почти до боли, пульсировал, и Тэхён обхватил его рукой, закрыл глаза и подумал о Чонгуке. О том, как он громко  стонал, когда кончал, выгибаясь в его руках, как дрожал, как вцеплялся в его плечи. Всего нескольких движений оказалось достаточно — он кончил быстро, сжимая губы и стараясь не стонать, просто сбросил напряжение, которое копилось весь вечер, и выдохнул с облегчением.             Потом умылся холодной водой, вытер руки, и посмотрел на себя в зеркало, уставшего, но спокойного. Он вернулся в комнату, лёг рядом с Чонгуком, обнял его, и тот, не открывая глаз, прижался к нему и пробормотал что-то невнятное в полусне. Тэхён лежал, смотрел в потолок и думал о том, что сегодня они сделали осторожный первый шаг, небольшой, но важный, и что, кажется, всё было правильно.