Научи меня любить тебя

            Тэхён проснулся первым. Будильник ещё не успел зазвенеть, но организм, привыкший к режиму, выдернул его из сна за несколько минут до сигнала. Он протянул руку к тумбочке, взял телефон, взглянул на экран: до подъёма оставалось семь минут. Он выключил будильник, чтобы звонок не разбудил Чонгука, и положил телефон обратно.             Перевернулся на живот, опираясь на предплечья, и замер, глядя на спящего рядом парня. Тот лежал на боку, лицом к нему, свернувшись в позу, в которой обычно спят дети, когда чувствуют себя защищёнными. Одна его рука была зажата между подушкой и щекой, вторая на том месте, где ещё недавно был Тэхён. Чонгук дышал ровно, глубоко и выглядел таким спокойным и милым, что хотелось смотреть на него, не отрываясь, разглядывая красивое лицо и замечая разные мелочи. Растрёпанные волосы разметались по подушке, ресницы подрагивали во сне, губы чуть приоткрыты. Он выглядел таким юным, таким беззащитным во сне. Когда мышцы расслаблены, лицо не выражает ничего, Тэхён смотрел на него и не мог наглядеться.             Чонгук был для него красивым всегда, но сейчас, расслабленный сном, он выглядел как-то особенно трогательно. Тэхён всё ещё чувствовал то тепло, которое осталось на коже там, где они касались друг друга всю ночь. Парень доверчиво прижимался к нему во сне, утыкаясь носом в плечо, иногда что-то бормотал неразборчиво, вздыхал, и Тэхён каждый раз замирал, боясь пошевелиться. Ему казалось естественным держать его в своих объятиях. Его рука под головой парня почти не затекла, а если и затекла, он не заметил, потому что было слишком хорошо. Тэхён думал, что засыпать с кем-то в обнимку — это, наверное, самое интимное, что может быть между людьми. Ближе, чем поцелуи, чем прикосновения, чем всё остальное.             Он знал, что нужно будить его — скоро проснутся родители, начнётся обычная утренняя суета, и Чонгук должен быть в своей комнате, а не здесь. Но Тэхён оттягивал это, как ребёнок откладывает момент, когда нужно вылезать из тёплой воды. Он хотел запомнить эти минуты утра воскресенья, растянуть их как можно дольше, когда они проснулись вместе, когда Чонгук был только его.             Вчера между ними что-то изменилось. Тэхён чувствовал это, когда смотрел на своего спящего мальчика, когда вспоминал, как тот дрожал в его руках, как стонал, выгибаясь. Не то чтобы они перешли какую-то черту, а будто они перешли с одной ступеньки на другую, чуть выше, и теперь мир с этой новой высоты выглядел немного иначе. Правила нового уровня ещё не были написаны, они не обсуждали их, и отношения стали чуть глубже, чуть взрослее, чуть ответственнее. И теперь им предстояло привыкать существовать на этом новом более близком уровне, дышать на нём, двигаться.             Он протянул руку, осторожно убрал со лба Чонгука спутанную чёлку. Пальцы задержались на виске, осторожно провели по скуле. Кожа под подушечками была нежной, гладкой, и Тэхён вдруг подумал, что ему никогда не надоест это чувство — прикасаться к нему.             — Надо вставать, малыш, — прошептал он, но сам не поверил своим словам, потому что вставать не хотелось совершенно.             Он наклонился и коснулся губами губ Чонгука, легко, просто проверяя, как тот отреагирует. Юноша не проснулся, только нахмурился во сне и чуть дёрнул носом, будто что-то мешало. Тэхён поцеловал снова, задержавшись чуть дольше, чувствуя тепло, которое не передать словами. Ещё раз и ещё, короткие, неглубокие поцелуи, просто касания, просто попытка сказать «просыпайся» без слов, пока младший не заворочался. Вздохнул глубоко, шумно, посапывая, и мужчина почувствовал, как его дыхание коснулось его губ, продолжая целовать, уже не в силах остановиться.             — Просыпайся, зайчонок, — шептал он в губы, между поцелуями. — Просыпайся, мой хороший.             Чонгук открыл глаза не сразу, сначала просто дёрнул плечом, потом пошевелил пальцами, потом его нос сморщился, как у котёнка, который чувствует запах еды, но не хочет открывать глаза. Он цеплялся за сон, но губы его уже отвечали, полусонно, рефлекторно, будто они узнавали прикосновения Тэхёна даже без участия сознания. Парень чуть приоткрыл глаза и посмотрел на него затуманенным, ещё не проснувшимся взглядом, на его лице постепенно проступало удивление, которое сменилось неверием. Он смотрел на Тэхёна так, будто никак не мог осознать, что это происходит на самом деле: что он просыпается от поцелуев любимого мужчины, что он рядом, а не просто продолжение сна. И когда вера всё-таки проснулась, на губах Чонгука появилась немного глупая, но абсолютно счастливая улыбка.             — Тэ… — выдохнул он, чуть хрипловато, всё ещё не до конца принимая реальность, ведь от поцелуев просыпаются только в фильмах, в чужих историях, те, кому невероятно повезло.             Чонгук почувствовал, как внутри всё начинает петь. Рай, наверное, выглядит именно так: не золотые врата и не ангелы с крыльями, а утро в комнате человека, который каким-то чудом ответил на твои чувства, и его губы на твоих губах, и его нежный шёпот. Он потянулся к своему мужчине, и это движение было таким естественным, таким правильным, будто они так делали всегда каждое утро. Руки потянули за футболку Тэхёна, пальцы сжали ткань у плеч, притягивая ближе. И Тэхён поддался, потому что не мог не поддаться. Потому что когда на тебя смотрят так, как смотрел сейчас Чонгук, невозможно отстраниться.             — Доброе утро, родной, — сказал он тихо и поцеловал его в кончик носа, в щёку рядом, снова возвращаясь к губам. Чонгук прикрыл глаза, чувствуя эти касания, и подумал, что не хочет, чтобы этот момент заканчивался.             Поцелуи, которые планировались как короткие, просто разбудить, просто отправить в его комнату становились другими. Тэхён не заметил, как это случилось: как его губы перестали быть осторожными, как язык скользнул внутрь, как поцелуй углубился, будто сам собой. Чонгук тихо застонал, мгновенно отзываясь на ласку. Мужчина целовал его жаднее, чем планировал, громче, чем позволяло раннее утро. Чонгук не отставал, он прижимался всем телом, тёрся, его бёдра ритмично двигались, поддаваясь инстинктам, и Тэхён чувствовал, как член парня твёрдеет под тонкой тканью шорт, упирается ему в бедро. Проворные пальцы скользнули под футболку мужчины, гладили спину, вцепляясь в кожу, спускались ниже, и Тэхён понял, что теряет контроль окончательно.             Он хотел его! Не просто «хорошо вместе» или «хочется целовать», а так, что перед глазами темнеет. Хотел раздеть его прямо сейчас и смотреть на его тело, на его реакцию, хотел целовать везде, хотел трогать, хотел ласкать, хотел насытиться им. Хотел так, что забываешь, кто ты и где ты, и какое сейчас время, и что в доме родители, которые могут проснуться в любую минуту. Вчерашние образы встали перед глазами: Чонгук, выгибающийся под ним, его раскрасневшаяся грудь, влажные от поцелуев соски, его член в ладони Тэхёна, горячий, пульсирующий. И то, как он кончил с громким, испуганным стоном, с дрожью, которая передавалась Тэхёну сквозь пальцы.             Мужчина почувствовал, как кровь прилила к паху, как член упёрся в ткань штанов, стало неудобно лежать, тесно, хотелось движения, трения, разрядки. Его тело откликалось так, будто ему семнадцать, а не двадцать восемь. Будто он подросток, который впервые оказался с тем, кого хочет до потери рассудка. Он попытался остановиться, честно попытался. Отодвинулся немного, сделал вдох, но Чонгук потянулся следом, не давая отстраниться, обнял его за плечи, прижался крепче, и поцелуй снова стал жадным, почти грубым. Чонгук дышал часто, стонал в его рот, и Тэхён чувствовал, как не хватает воздуха, как мысли путаются, как граница между «можно» и «хватит» становится размытой, почти невидимой.             На краю сознания доносилась мысль, что надо остановиться, что если сейчас не сделает волевого усилия, то просто не отпустит мальчишку. Возьмёт его прямо здесь, прямо сейчас, разденет, разложит на этой кровати и сделает всё, что ему хочется до дрожи. И это будет не так, как он планировал, не нежно, не медленно, не «в первый раз», а торопливо, грубовато, на грани. И это явно будет ошибкой. Тэхён знал, что его мальчик не станет сопротивляться, потому что он вообще не умел сопротивляться Тэхёну, и он хотел его так же сильно.             Но и Тэхён не был железным. Он не ожидал от себя такой вспышки почти животного желания, которое затмевало разум, которое заставляло забывать про осторожность, про последствия, про то, как правильно. Он терял контроль над ситуацией по-настоящему, впервые за долгое время, и это пугало так же сильно, как и пьянило. Его пугало то, что парень скажет «да», а потом, возможно, пожалеет. Не сейчас, а через день, через неделю, когда переварит. Пожалеет, что это случилось слишком быстро, слишком сумбурно, не так, как должно быть. И Тэхён не хотел, чтобы их первое настоящее «всё» было таким — наспех, на грани сознания, под страхом, что кто-то войдёт, с мыслью «лишь бы успеть».             Он с рычанием оторвался от губ Чонгука, резко, как будто разрывал верёвки, что связывали их, прерывая контакт, который был единственным, что имело значение в последние минуты. Чонгук дёрнулся следом, инстинктивно, не понимая, почему его лишили ласки, глядя потемневшими глазами с непониманием и обидой, которая только начинала прорастать. Тэхён отодвинулся и уткнулся лбом в подушку рядом, закрыл глаза, дыша тяжело, часто, как после забега.             — Тебе нужно уйти, — сказал он глухо, всё внутри сопротивлялось этим словам, — Прямо сейчас, малыш. Иначе… иначе это кончится не слишком хорошо.             Он не уточнял, что значит «не слишком хорошо». Чонгук и так понял по тому, как Тэхён сжимал край подушки, как напряжены были его плечи, по тяжести в голосе, по тому, как он дышал, с хрипом, с усилием. Парень, который уже открыл рот, чтобы возразить, сказать, что не хочет уходить, что ему хорошо, что пусть будет что будет, услышал в тоне мужчины то, что заставило его закрыть рот обратно. Он был возбуждён до предела, член ныл в шортах, каждое движение отдавалось пульсацией внизу живота. Он хотел продолжения, того, что было вчера, и большего. Хотел, чтобы Тэхён его трогал, целовал, делал с ним всё, что захочет. Но он посмотрел в лицо Тэхёна, как тот стиснул зубы, как желваки заходили на скулах и понял, что мужчина действительно с трудом сдерживался, в его глазах была такая борьба, такая необходимость остановиться, что Чонгук не решился мешать.             — Ладно, — сказал он тихо, почти испуганно от того, насколько сильным может быть желание. — Я пойду.             Он сел на кровати, нащупал ногами пол, встал. Шорты сидели неудобно, член стоял крепко, упираясь чувствительной головкой в ткань, и любое движение отдавалось почти болезненно. Он поправил резинку, но это почти не помогло.             — Прости, малыш, — сказал Тэхён, уже мягче, когда немного выровнял дыхание. Он поднял голову, посмотрел на Чонгука, и в его взгляде смешались желание и сожаление. — Нам правда лучше… остановиться на этом… Пока не время. — В голосе появилось что-то виноватое, будто он извинялся за то, что не смог сдержаться, за то, что напугал, за то, что их утро пошло не по тому сценарию, который был в его голове.             Чонгук кивнул, хотя внутри всё противилось этому, он не хотел понимать, какое такое «не время». Они одни, никто не мешает, оба хотят — чего ждать? Но Тэхён сказал «не время», и Чонгук привык доверять. Не потому, что боялся спорить, а потому что за то время, что они вместе, Тэхён ни разу не ошибся в том, что для них было правильно.             — Тебе надо ещё поспать, мой хороший, — продолжал Тэхён, проводя рукой по своим волосам, откидывая их со лба. — Отдохнуть… А вечером мы поговорим и побудем вместе, хорошо?             — Хорошо, — ответил Чонгук, хотя «поговорим» звучало как-то официально, слишком серьёзно.             Он направился к двери, чувствуя спиной взгляд мужчины. У порога обернулся, и Тэхён уже сидел на кровати, опершись спиной о спинку, смотрел на него с нежностью и сожалением. Чонгук неуверенно улыбнулся и вышел в коридор. Он скользнул к себе, закрыл дверь, выдохнул напряжение. Он всегда немного волновался, проходя между комнатами, ожидая быть пойманным. В комнате было тихо, всё было так, как он оставил вчера, уходя с Тэхёном ужинать. Всё на своих местах, привычно, но он чувствовал себя другим. Вчерашнее и сегодняшнее перемешалось в голове: руки Тэхёна везде, его голос, его шёпот «хороший мой», его губы на груди, на шее, на губах.             Парень перевёл дыхание, подошёл к кровати, сел на край. Взял телефон с тумбочки, и открыл диалог с Тэхёном, подумал секунду и написал: «Я лёг, посплю ещё немного», отправил и замер, глядя в экран. Ответ пришёл почти сразу, сначала смайлик — сердечко, красное, яркое на экране. Потом ещё одно сообщение: «Сладких снов, зайчонок». И следом: «Спасибо, что понимаешь, ты у меня самый лучший». И после паузы, ещё один смайлик, целующийся, с закрытыми глазками.             Чонгук улыбнулся в темноту комнаты, прижал телефон к груди, потом положил на подушку рядом. Он лёг, натянул одеяло до подбородка, закрыл глаза. Тело всё ещё гудело от возбуждения, внизу живота было тепло и тяжело, но руки почему-то не хотелось запускать в шорты. Он просто лежал и чувствовал, как постепенно уходит напряжение, как дыхание выравнивается.             Интересно, о чём Тэхён захочет поговорить вечером? О них? О том, что было вчера? О том, что будет дальше? Чонгук, как ни странно, не боялся этого разговора, лишь немного боялся не подобрать правильных слов. Но сейчас, после вчерашнего, после того, как Тэхён видел его таким, разговор казался чем-то простым. Он подумал о том, что могло бы случиться, если бы Тэхён не остановился, и не пугался этой мысли. Он не был готов, понятия не имел, что и как делать, но был уверен, что Тэхён не сделал бы больно, постарался сделать всё правильно.             Ему было интересно, после вчерашнего, после того, что Тэхён сделал с ним, как его пальцы двигались, как он смотрел на Чонгука, как шептал самые нужные слова, парень понял, что хочет большего. Не потому, что так надо, не потому, что Тэхён этого ждёт, а потому что хотел знать, каково это быть с ним по-настоящему. Чувствовать его не только через одежду, не только через касания рук, а полностью, без остатка.             Чонгук перевернулся на бок, подтянул колени к животу, уткнулся носом в подушку, которая совсем немного пахла Тэхёном. Он закрыл глаза и подумал о том, как вчера Тэхён держал его за руку в кинотеатре, как обнял в кафе, когда Нари не смотрела, как кормил с палочек за ужином, когда они остались одни. И сегодняшнее утро: просыпаться от поцелуев, чувствовать его дыхание на своём лице, слышать этот шёпот «просыпайся, мой хороший». Он не знал, заслужил ли всё это, почему именно ему повезло встретить человека, который смотрит на него так особенно. Сон пришёл быстро, усталость от вчерашнего, от недосыпа, от пережитых эмоций навалилась, и парень провалился в темноту, даже не заметив, как отключился.             Тэхён тоже заснул, хоть и не сразу, ещё долго ворочался, перекладывал подушку, сбивал и поправлял одеяло, пока наконец не нашёл положение, в котором тело согласилось отпустить напряжение. Главное он знал, что его малыш сейчас спит в своей комнате. Удалось уснуть не быстро, внутри всё ещё дрожало то напряжение, которое он с трудом подавил, когда Чонгук лежал рядом. Он прокручивал в голове момент, когда понял, что ещё немного, и он не остановится, когда контроль дал трещину. Когда он был готов сорваться и просто взять своё, не думая о последствиях, не думая о том, что Чонгук может быть не готов.             Он переживал из-за этого не потому, что хотеть Чонгука было неправильно, а потому, что хотеть его до потери контроля — страшно. Было ужасно сознавать, как близко он был к тому, чтобы поставить свои порывы выше безопасности Чонгука, выше его комфорта, выше всего, что должно было быть важнее. Тэхён привык всё контролировать: работу, встречи, переговоры, свои реакции, свои слова, а здесь он чувствовал, как контроль ускользает, и это пугало.             Он должен быть ответственнее. Не имеет права срываться, не имеет права терять голову настолько, чтобы забывать, что Чонгук — не игрушка, не способ сбросить напряжение, а человек, которого он любит и которого обещал беречь. Чонгук доверяет ему безоговорочно, полностью, так, как не доверял, наверное, никому в жизни. И Тэхён не имел права разбить это доверие, сделать их первый раз поспешным, грубоватым, похожим на то, как срываются, когда не могут дождаться. Он хотел, чтобы Чонгук запомнил это навсегда, но только хорошим. Не болью, не неловкостью, не мыслью «он меня просто взял, потому что не смог сдержаться».             Он перевернулся на живот, уткнулся лицом в подушку, которая пахла Чонгуком. И подумал, что беречь то, что дорого — это не только обнимать и целовать. Это ещё и уметь остановится, даже когда всё внутри кричит «хочу». Он хотел быть для Чонгука тем, кто его защищает, а не тем, от кого нужно защищаться. Даже если парень сам тянулся к нему, даже если сам хотел, Тэхён должен был оставаться взрослым в этой паре, должен был думать за двоих, видеть то, чего Чонгук в своей влюблённой голове мог не разглядеть. Он заснул под эти мысли, и как ни странно, за три часа, что проспал, ему снились сны.             Снова тот парень с лисьими глазами и гитарой. Лицо не складывалось в чёткую картинку, черты расплывались, как акварель под дождём. Парень уходил от него во сне, и Тэхён чувствовал тревогу, которая нарастала внутри, превращаясь в режущую боль. Ему было страшно, даже не от того, что парень уходит, а от того, что он не может вспомнить, кто это, не может позвать, попросить остаться. Он попытался окликнуть парня, но не знал как, язык не слушался. Пытался догнать, но ноги будто прилипали к полу. Парень оборачивался, и Тэхён успевал увидеть только эти чуть грустные глаза, а тот потом исчезал, растворялся в сером тумане, и оставалось только чувство, что ты потерял что-то важное.             Тэхён проснулся с этим не отпускающим чувством потери. Он лежал на спине, смотрел в потолок и пытался поймать ускользающую мысль, как ловишь языком знакомое слово, которое вертится на кончике, но не даётся. И когда он уже почти отчаялся, слово пришло само, всплывая откуда-то из подсознания, будто кто-то прошептал его на ухо, чёткое, конкретное:             — …мин…             Он произнёс это вслух, в пустоту комнаты, и звук показался ему чужим. Мин. Что это — имя? Фамилия? Часть какого-то слова? Минхо? Минджун? Мингю? Сынмин? Просто слог, который его мозг выдал как единственное, что смог вспомнить.             Тэхён сел на кровати, потёр лицо ладонями, провёл пальцами по волосам, откидывая их со лба. Он сидел и думал о том, что странный парень с гитарой снился ему уже много раз, и каждый раз Тэхён просыпался с тревогой, с ощущением, что забыл что-то очень важное. Правда снов не было уже довольно давно и вдруг сейчас они вернулись снова, но почему именно сейчас? Теперь, когда слово «Мин» появилось в мыслях, он понял, что его мозг пытается достать эти воспоминания из глубины, сказать что-то Тэхёну.             Мужчина откинулся на подушки, уставился в потолок. Он точно имел какое-то отношение к тому парню, скорее всего, этот парень, кто-то из его прошлой жизни. На вид ему лет двадцать, может, чуть больше или меньше, и они могли знать друг друга, когда Тэхён был в том же возрасте. Они могли учиться вместе, встречаться в компании, быть просто знакомыми. Но почему Тэхён не помнит его имени, не помнит чётко его лица, оно приходит только во сне, да и то расплывчато, как фото, которое залили водой?             Он чувствовал, что это важно, что его начинает беспокоить этот вопрос серьёзнее, чем раньше. Что-то в его истории было пропущено, забыто, вычеркнуто, и он сам не знал, почему. Ведь он помнил всё или почти всё из своей жизни и хорошие, счастливые моменты и те тяжёлые, которые хотелось бы забыть. Может, просто память вытесняет ненужное, оставляет только то, что имеет значение сейчас, но тогда почему сон возвращается? Почему тревога не уходит, а наоборот, усиливается с каждым разом?             «Нужно поговорить с Намджуном», — решил он, кроме того что Намджун был другом, он ещё был и хорошим специалистом и Тэхён доверял его профессионализму. Кто как не он мог прояснить всю эту ситуацию с забытым парнем. Тэхён решил, что завтра позвонит ему и попросит о встрече или хотя бы о разговоре по телефону. Расскажет про сны, про парня, про «…мин…». Спросит, как справляться с тем, что образы не уходят, что они становятся навязчивыми.             Он вспомнил, что видел Намджуна в последний раз, чуть больше месяца назад, когда пил пиво с ним и Джином на веранде их квартиры и рассказывал о своих сомнениях и чувствах к мальчишке. Если бы ему кто-нибудь сказал тогда, что спустя лишь месяц этот мальчик станет центром его жизни, её смыслом, он бы не поверил. Слишком свежи были страхи, слишком острыми казались все углы, о которые можно было пораниться самому и поранить Чонгука. Но теперь, глядя в потолок своей спальни, он понимал, как за этот месяц всё изменилось. И он сам изменился, и его отношения с Чонгуком изменились. Не смотря ни на что, они были вместе.             Тогда Тэхён ещё называл Чонгука «парень, который нравится». Сейчас это слово казалось смешным, недостаточным. Чонгук за очень короткий срок стал для него всем, чем только может стать человек для другого человека, самым важным, самым нужным. Центром его мира, без пафоса, как в дешёвых романах, а по-настоящему. Точкой отсчёта, тем, о ком думаешь первым делом утром и последним перед сном. Тем, ради кого хочется быть лучше, сильнее, терпеливее.             Тэхён встал с кровати, потянулся, хрустнув позвонками и решил — завтра, в понедельник, позвонит Намджуну, и договорится о встрече. Нужно было поговорить не только о снах, но и о том, что происходит у него внутри, о страхе потерять контроль. О том, как быть ответственным, когда хочется просто взять своё. Он пошёл в душ, разделся, встал под горячую воду и закрыл глаза, чувствуя, как вода стекает по лицу, по плечам, по спине. Потом выключил воду, вышел мокрый на холодный кафель, почистил зубы, побрился, как делал это обычно по утрам, и всё это время мысли сами собой возвращались к Чонгуку. Он вспомнил вчерашний вечер, сегодняшнее утро. Чонгук не знал, что это может быть так. И Тэхён, честно говоря, тоже не знал, что это будет так остро, так правильно, так невыносимо хорошо.             До боли захотелось его увидеть: с его растрёпанными волосами и сонными глазами, тихим голосом и робкими улыбками. Убедиться, что он здесь, что он есть, что они — это не сон, не придуманная реальность, в которую Тэхён сам себя загнал. Обнять, прижать к себе, уткнуться носом в макушку, вдохнуть этот запах. Он вытерся, натянул чистую футболку и домашние штаны, спустился вниз.             На кухне было тихо и пусто. Родители, наверное, уже позавтракали — он заметил на сушке посуду. Отец по воскресеньям обычно запирался в кабинете с документами — это была его привычка, выработанная годами. Мама, скорее всего, в своей комнате, отдыхала после вчерашнего приёма. Они с Джунхо вернулись поздно, Тэхён слышал шаги в коридоре уже за полночь. Может, читала, а может, просто лежала с закрытыми глазами, думая о делах.             Тэхён сам налил себе крепкий, чёрный, кофе, съел несколько сэндвичей, которые нашёл в холодильнике. Аппетит пока не проснулся. Чонгук так и не спустился, скорее всего, ещё спал, после вчерашнего ему точно нужно было отдохнуть. Ему хотелось просто пойти в его комнату, увидеть его заспанное лицо, в ту секунду, когда Чонгук открывает глаза и не понимает, где находится, а потом вдруг узнаёт его и улыбается.             Тэхёну очень хотелось пойти и разбудить его, сесть на край кровати, погладить по голове, сказать «доброе утро». Потом просто побыть с ним весь день, съездить в парк, в кафе или в кино. И чтобы никто не мешал, ни родители, ни Нари. Просто они вдвоём, как обычная пара, которая может позволить себе держаться за руки и не оглядываться. Или просто остаться дома только вдвоём, в его комнате, строить планы, болтать о разном, смотреть какой-нибудь фильм, есть что-то вкусное, и никуда не спешить.             Почему они должны скрывать свои отношения? Его раздражала необходимость прятаться, как будто они делают что-то постыдное. Мысль эта пришла не в первый раз, но сегодня она была острее, злее. Они два взрослых совершеннолетних человека, ему двадцать восемь, Чонгуку уже восемнадцать, оба могут принимать решения, и понимают, чего хотят. Они не делают ничего плохого: не нарушают закон, не причиняют никому вреда, просто хотят быть вместе, так сложилось. Почему это должно быть тайной? Почему они должны прятаться по углам, бояться каждого шороха, вздрагивать от голоса матери в коридоре? Тэхёна раздражало всё это, но он знал ответ. Семья, репутация, то, как посмотрят на это отец и мать. Чонгук, сирота, что живёт в их доме, это создаст неловкость, сплетни, пересуды. А если кто-то решит, что Тэхён воспользовался положением? Что он просто развлекается с мальчишкой, которому некуда деться? Или наоборот, что Чонгук пытается добиться чего-то через постель богатого покровителя. Эта мысль была хуже всего, вызывая страх не за себя, а за Чонгука.             Он допил кофе, заставил себя доесть, убрал за собой, помыл кружку и тарелку, оставил их сушиться и вернулся наверх. Прежде чем пойти к себе, он всё же подошёл к двери Чонгука и прислушался. Из-за двери доносился шум воды, Чонгук был в душе. И сквозь плеск воды, доносились звуки пения, Мальчишка негромко напевал какую-то лёгкую мелодию, довольно стройно чистым голосом, неразборчиво, слова тонули в шуме воды, но мелодия была знакомой. Тэхён стоял у двери, прислонившись плечом к косяку, и слушал, как его человек стоял под душем и напевал, потому что ему было хорошо, потому что внутри у него было спокойно. Это было так мило, по-домашнему, так нормально, что у Тэхёна на лице появилась улыбка.             Он послушал ещё немного и пошёл к себе, сел на кровать, взял телефон. Написал Чонгуку: «Доброе утро, зайчонок. Когда закончишь мыться, спустись и позавтракай, в холодильнике Окджу оставила много всего вкусного. Не пропускай еду, пожалуйста». Подумал секунду, потом добавил: «И ты очень мило поёшь. Надеюсь, ты споёшь как-нибудь и для меня». Отправил, положил телефон на стол, посмотрел на экран в ожидании.             Чонгук вышел из душа, вытирая волосы полотенцем и, увидев уведомление на телефоне, сразу открыл сообщение от Тэхёна. Сначала про завтрак, это было привычно, Тэхён всегда беспокоился, чтобы он поел. И второе предложение, про то, что он поёт. Чонгук перечитал дважды, потом ещё раз. Потом его щёки залила краска, и он прижал телефон к груди, будто это могло спрятать его смущение. Тэхён слышал, стоял за дверью и слушал, как он напевает в душе. От этой мысли внутри стало жарко, не то чтобы стыдно, а как-то… неловко-приятно, будто его застали за чем-то очень личным, и это понравилось, показалось милым.             Он улыбнулся в пустоту комнаты, решив ничего не отвечать на сообщение, чтобы не наговорить лишнего, потом быстро оделся в домашние штаны, светлую футболку и спустился на кухню. Чонгук открыл холодильник: контейнеры с рисом, супом, какими-то закусками, всё аккуратно подписано рукой Окджу, всё разложено по полкам. Он достал то, что не нужно было разогревать: холодный рис с овощами, кусочек рыбы, маринованные огурцы, поставил на стол, сел и начал есть.             Было вкусно, но он не думал о еде, мысли всё время возвращались к Тэхёну, к его сообщению, к тому, как он стоял под дверью и слушал. Интересно, как долго? Интересно, что он подумал? Понравилось ли ему на самом деле или он просто сказал «мило», потому что не хотел обидеть? В голове всё ещё крутилось утреннее пробуждение от поцелуев своего мужчины,. Было приятно чувствовать его дыхание на своих губах, его руки, которые гладили спину, когда он прижимался ближе. И то, как Тэхён с трудом оторвался от него, как дышал тяжело, уткнувшись в подушку. Чонгук не обижался, что он его выгнал, стараясь понять, что так правильно. Позавтракав, он помыл за собой, убрал посуду и поднялся в комнату.             День тянулся медленно. Чонгук подготовил всё к школе на завтра: проверил, всё ли сделано, ничего ли не забыто, что в рюкзаке есть тетради и учебники, пенал, проверил чистая ли форма, расправив на плечиках. Всё было в порядке, он ничего не упустил, закрыл рюкзак, поставил у двери, чтобы утром не искать. Потом сел на кровать, взял телефон, открыл ленту новостей в соцсетях. Пролистал, не найдя ничего интересного: кто-то выложил фото обеда в кафе, кто-то жаловался на промозглую погоду, кто-то публиковал смешные видео с кошками. Чонгук лайкнул пару постов, оставил комментарий под фотографией Нари — она выложила что-то вчера с пижамной вечеринки, все в смешных масках для лица, с подругами.             Потом зашёл в диалог с Хосоком. Тот прислал несколько сообщений ещё вчера вечером: мемы про школу, рассказ про вечеринку у друга, ссылку на какой-то клип, который, по его словам, был «шедеврален», и вопрос: «Ты чего молчишь?». Чонгук ответил коротко: «Был занят», прикрепил думающий смайлик и перечитал сообщения друга. Ничего такого, что требовало бы немедленного ответа. Просто жизнь шла своим чередом, и Хосок жил её, полную событий и шуток, а Чонгук — свою. Он закрыл телефон, положил на тумбочку.             Попытался порисовать, достал альбом, карандаши, сел за стол. Провёл несколько линий, стёр. Нарисовал контур лица, получилось нормально, но без души. Попробовал набросать дальше, но рука не слушалась, линии выходили жёсткими, неживыми. Он закрыл альбом, убрал обратно в ящик. Всё, что он обычно делал в свободное время раньше: рисовал, смотрел видео, играл в игры на телефоне, сейчас казалось пустым, ненужным, не имеющим смысла. Потому что всё, что имело смысл, было вчера. Он снова сел на кровать, поджав под себя ногу, и прокручивал в голове вечер. Как они зашли в комнату Тэхёна, как тот обнимал его, гладил по спине, спрашивал, что случилось. А потом фильм, сцена, которая заставила сердце биться быстрее. Как он смотрел на экран и не видел ничего, кроме того, что происходило у него в голове. Как Тэхён жадно, требовательно поцеловал его, как раздел. Как смотрел на него с таким восхищением, с трепетом, будто видел перед собой юного бога. Про то, как Тэхён трогал его, как сказал «какой ты красивый, малыш».             Он лёг на кровать, уставился в потолок. Чонгук вспоминал свои ощущения, как горела кожа в тех местах, где касались губы Тэхёна, как это было непередаваемо. Как он выгибался, не в силах сдержать стоны, как стеснялся этих звуков, но не мог их подавить. Как Тэхён целовал его соски, а он думал, что сойдёт с ума, не мог понять, хорошо это или плохо, просто знал, что хочет, чтобы не останавливался. А когда Тэхён впервые коснулся его там, где Чонгук трогал только сам себя. Это было не похоже ни на что, превзошло все его ожидания. Ярче, чем он мог вообразить, чем он позволял себе мечтать.             Странно, но Тэхён, если подумать, не сделал ничего особенного, но при этом смог довести Чонгука до вспышек под закрытыми веками. И когда всё кончилось, когда он лежал, обессиленный, влажный, дрожащий, он понял, что это было волшебно. Не так, как в книжках: не «звёзды взорвались» и не «райское наслаждение». А по-другому: правильно, хорошо, так, как должно быть. Он сравнивал с тем, как делал это сам в душе, перед сном в кровати, когда хотелось сбросить напряжение. И понимал, что сравнения нет. С Тэхёном была близость, когда не просто приятно, а чувствуешь, что тебя видят, что каждый твой выдох важен.             Он не представлял никого другого на месте Тэхёна. Даже в мыслях, самых отвлечённых, даже когда пытался вообразить что-то гипотетически, всегда только Тэхён. Его глаза, его улыбка, его голос, когда он шептал «хороший мой», его руки, такие сильные и такие нежные. Тэхён был его единственным, не первым мужчиной, просто единственным, кто мог быть в его жизни и кто будет в ней. И от этого становилось одновременно легко и страшно. Легко, потому что какая разница, что говорят другие, если это единственное, что правильно. Страшно, потому что когда у тебя есть что-то такое важное, ты постоянно боишься это потерять.             Он подумал о том, что должен и сам что-то делать для Тэхёна. Не просто лежать и принимать ласку, а давать: касаться, ласкать, возбуждать, доводить до пика, до которого мужчина довёл его вчера. Но он не представлял, как решится.             Чонгук попытался представить, как делает это. Как он раздевает Тэхёна — нет, сначала просто стягивает с него футболку, проводит ладонями по груди, по плечам, по животу. Как целует его шею, ключицы, спускается ниже, и Тэхён стонет так же, как вчера стонал сам Чонгук. Как он стягивает штаны вместе с бельём, берёт в руку член. Он никогда не видел его, только чувствовал через ткань, когда они прижимались друг к другу, но представлял, что он больше, чем его собственный. Как он водит рукой вверх-вниз, глядя на лицо Тэхёна, на то, как меняется его выражение, как темнеют глаза, как приоткрываются губы.             От этих мыслей у Чонгука внутри всё смешалось: острое, почти болезненное желание, ожидание, словно это должно случиться уже сегодня, волнение, как бы не сделать что-то не так, не больно, не слишком быстро или слишком медленно. Его накрывало смущение, как картинка, на которую нажали, поставив на «паузу», стыд поднимался откуда-то, заливал лицо краской, заставлял отводить взгляд даже в собственных фантазиях. И одновременно его сковывал страх опозорится, испортить всё. А вдруг Тэхёну не понравится? Вдруг он поймёт, что Чонгук неумелый, неловкий? Вдруг рассмеётся? Он понимал, что Тэхён не такой. Что он не стал бы смеяться, не стал бы осуждать, не стал бы сравнивать с прошлым опытом. Но страх сидел глубоко, даже когда разум говорил, что бояться нечего.             Чонгук подумал, что нужно хоть немного подготовиться, научится. Почитать что-то, посмотреть, чтобы прийти к Тэхёну хотя бы с каким-то пониманием, не чтобы стать экспертом, а чтобы чувствовать себя увереннее. Он взял ноутбук с тумбочки, открыл его, сел поудобнее на кровати. Пальцы замерли над клавиатурой — он не знал, какой запрос вводить. «Как доставить удовольствие мужчине»? Слишком обобщённо. «Как правильно дрочить парню»? Звучало глупо.             Он уже начал вводить медленно «как…», когда телефон на подушке завибрировал, и пришло сообщение от Тэхёна. Чонгук бросил ноутбук на кровать, даже не закрыв вкладку, и схватил телефон, открывая мессенджер.             Тэхён писал, что скучает, просто так, без повода, в середине воскресного дня, когда они в одном доме и могли бы увидеться, если бы не правила, не вечно мешающие обстоятельства. Что несколько часов без него — это слишком много. «Скучаю по тебе, зайчонок» — и смайлик, грустный, с опущенными вниз уголками губ. «Хочу увидеться» — без объяснений, без «но», просто хочу, и Чонгук чувствовал то же самое так остро, что хотелось выбежать в коридор и ворваться в комнату Тэхёна, несмотря ни на что. Чонгук читал и не мог сдержать глупую улыбку, от которой щёки начинали болеть. А потом пришло предложение: «Я сейчас пойду в спортзал, вниз, позанимаюсь немного. Хочешь со мной?»             Чонгук удивился. Раньше Тэхён никогда его не звал, всегда занимался один, и Чонгук даже не думал напрашиваться, решив, что это личное пространство, куда лучше не соваться. Но сейчас Тэхён сам предлагал, и парень согласился, не раздумывая, потому что тоже соскучился так, что каждое «скучаю» от Тэхёна попадало в цель, заставляя сердце биться чаще. Они договорились встретиться внизу через полчаса.             Парень переоделся быстро в спортивные шорты, серую футболку, кеды. Он спустился первым, немного волнуясь. Тэхён пришёл через несколько минут — в чёрных шортах чуть выше колен и белой футболке, которая облегала грудь и плечи, на голове была повязка, открывая лицо и делая его моложе. Тэхён улыбнулся, увидев его, и эта улыбка была простой, просто «я рад, что ты здесь».             — Пришёл, — сказал он, подходя ближе, и в голосе прозвучала радость. — Пойдём, покажу, что тут есть.             Он провёл Чонгука по залу, показывая тренажёры, какие для чего, как регулировать сиденье, как менять вес. Он объяснял спокойно, терпеливо — как опытный тренер, который работает с новичком. Чонгук слушал, кивал, иногда задавал вопросы, но половину не запоминал, потому что смотрел на Тэхёна. На то, как он двигается, как объясняет, как его пальцы касаются рычагов и рукояток. Как он иногда поворачивается к нему, и их лица оказываются слишком близко для спортзала, где они вдвоём. Тэхён подобрал ему нагрузку для начинающих на беговой дорожке, предупредив, чтобы не торопился. Сам встал рядом, на соседнюю, и они побежали вместе. Чонгук чувствовал, как мышцы нагреваются, как дыхание становится глубже, как пот выступает на лбу. Иногда он поворачивал голову и видел Тэхёна: сосредоточенного, с лёгкой улыбкой на губах, и от этого бежать было легче.             Потом Тэхён показал ему тренажёр для жима ногами, объяснил, как дышать, как держать спину. Стоял рядом, страховал — не то чтобы Чонгук поднимал вес, с которым можно было бы упасть, но Тэхён всё равно держал руку на рычаге, перестраховывался. Он был внимательным, может быть, даже слишком, потому что каждое его прикосновение, когда он поправлял руки Чонгука на рукоятях или поддерживал спину во время упражнения, отзывалось в теле младшего дрожью, не имеющей никакого отношения к спорту. Когда парень закончил подход, он протянул ему бутылку с водой, сказал: «Пей, не забывай». Чонгук пил и чувствовал, как взгляд Тэхёна следит за каждым его глотком.             Они занимались чуть больше часа. Между своими упражнениями Тэхён подходил, поправлял ему спину на тренажёре, касался поясницы, плеч, иногда задерживая ладонь на секунду дольше, чем требовалось для инструкции. Чонгук чувствовал эти касания кожей даже через футболку. Ему казалось, что Тэхён специально не убирает руку, но он не был уверен, может, просто казалось. К концу тренировки Чонгук вымотался, но было даже приятно. Мышцы ныли, но не больно, а с тем чувством, что день прошёл не зря, всё это было как-то по-семейному, по-мужски. Тэхён выглядел свежее — пот блестел на его шее, на висках, футболка прилипла к груди. Чонгук смотрел на эти очертания и не мог отвести взгляд.             — Хорошо позанимались, надо как-нибудь ещё, — сказал Тэхён, вытирая лицо полотенцем. — Ты молодец, малыш.             Чонгук кивнул, сглотнул, потому что в горле пересохло, и не только от жажды. Тэхён посмотрел на Чонгука, на его влажную футболку, прилипшую к телу, на раскрасневшееся лицо. Глаза его блеснули с хитринкой, которую мужчина не всегда показывал, только когда был в хорошем настроении и чувствовал себя достаточно свободно, чтобы быть несерьёзным.             — А теперь тебе нужно в душ, — сказал он. — Ну и мне тоже. Может, нам пойти в душ вместе? — спросил он, улыбаясь. — Сэкономим воду, время… и ещё кое-что… может, сделаем…             Слова, очевидно, были шуткой, но Чонгук знал, что Тэхён был бы не против, если бы он согласился. Он почувствовал, как кровь быстро прилила к лицу, заливая щёки, шею, уши. Смущение ударило так сильно, что он не мог выдавить из себя ни слова, только открыл и закрыл рот пару раз, как рыба, выброшенная на берег. Тэхён негромко рассмеялся, по-доброму.             — Шучу, зайчонок, — сказал он, хотя по глазам было видно, что не совсем. — Иди, мойся, скоро ужин.             Чонгук кивнул снова, схватил своё полотенце и почти выбежал из зала. В груди колотилось что-то, что он узнал уже слишком хорошо. Пот стекал по спине, футболка была мокрой, но дело было не в тренировке. Он видел Тэхёна, такого потного, напряжённого, с разгорячённой кожей, и внутри у него включилось то, что он не мог контролировать. Парень поднялся к себе, закрыл дверь на замок на всякий случай, хотя никто не должен был войти, и раздевшись, зашёл в душ, надеясь, что прохладная вода успокоит тело. Но тело не слушалось. Вся тренировка стояла перед глазами, как замедленная съёмка. Потный Тэхён на соседней дорожке, его напряжённые руки, когда он тянул рычаг тренажёра, его шея, когда он пил воду, запрокинув голову, капли пота, стекающие по вискам.             Чонгук посмотрел вниз и тихо отчаянно простонал от бессилия, уткнувшись лбом в холодную плитку. Член стоял: горячий, пульсирующий, и никакая вода не могла его охладить. Неужели это будет так всегда? Теперь каждый раз, когда он видит Тэхёна, даже не голого, не в постели, а просто в спортзале, в мокрой футболке, он будет возбуждаться, потому-то гормоны бьют через край? Он же не специально, он не хочет быть таким, вечно возбуждённым, вечно думающим об одном. Но тело сдавало его с потрохами, член вставал в неподходящие моменты, в неподходящих местах, и Чонгук не знал, как с этим бороться.             Ему казалось, что этот дурацкий пубертат сведёт его в могилу. Перепады настроения, постоянные стояки, эмоциональная нестабильность — он чувствовал себя как в четырнадцать, когда тело вдруг стало чужим и непонятным. Но тогда ему было легче, он просто не обращал внимания, отвлекался, он не был влюблён. А сейчас всё иначе, потому что есть Тэхён. Потому что каждый его взгляд, каждое прикосновение запускают цепную реакцию, которую Чонгук не в силах остановить.             Он стоял под душем, чувствуя, как возбуждение медленно спадает, от того, что организм устал бороться с самим собой. И подумал: хорошо, что они не пошли в бассейн. Тэхён предлагал, сказав, что можно поплавать после зала, если он захочет, но Чонгук отказался, сказал, что устал. На самом деле он испугался, потому что в бассейне шорты прилипают к телу, и всё видно. Тэхён видел бы постоянно только его стояк, и что бы он подумал? Что Чонгук не может себя контролировать? Что он озабоченный? Что ему нужно только одно?             Чонгук выдохнул, выключил воду, вытерся и пошёл в комнату. Потом сел на край кровати в одном полотенце, уставился в стену и подумал: неужели Тэхён не понимает? Не видит, как действует на него? Каждое прикосновение, каждое слово, каждый взгляд: они как спички, которые подносят к сухому сену. Эти его касания на тренировке, эта шутка про общий душ, этот взгляд — вроде бы невинный, но с каким-то таким огоньком, от которого у Чонгука подкашивались колени. Или понимает? Тэхён специально? Наслаждается его смущением, тем, как легко он краснеет и теряет дар речи? Провоцирует? Он надел сухую одежду, лёг на кровать, закрыл глаза.             Он отдыхал, и мысли снова вернулись к тому, что он думал до сообщения Тэхёна. Про то, что нужно поискать, почитать, подготовиться. Но когда он уже собрался снова открыть ноутбук, снизу послышался шум, и хлопнула входная дверь, потом голоса. Нари вернулась от подруги. Чонгук слышал, как она говорит с матерью в прихожей, голос у неё был звонкий, радостный. Минджу что-то отвечала спокойно. Потом послышались шаги на лестнице и Нари поднималась к себе, быстрые, лёгкие, как всегда, когда она была чем-то взбудоражена.             На телефоне загорелось уведомление. Чонгук взял его с тумбочки, открыл. Нари писала: «Я вернулась, когда переоденусь, приду к тебе, ладно? Расскажу всё-всё-всё, это было эпично». И смайлик с открытым ртом, изображающий крик. Чонгук хотел написать что-то вроде «не обязательно», но передумал. Нажал смайлик в ответ соглашаясь и отложил телефон в сторону, ожидая её прихода. Минут через пятнадцать раздался короткий стук для приличия, потому что Нари никогда не ждала разрешения.             — Заходи, — сказал Чонгук, сел на кровати, подтянув колени к груди, освобождая место и она влетела в комнату, как маленький ураган.             — Чонгук-а! — воскликнула она, плюхаясь на его кровать. — Ты не представляешь, что было!             Нари выглядела свежей, переодетой в домашнее, с распущенными волосами, без макияжа, которым она щедро пользовалась вне дома. Она была красивой, Чонгук всегда это замечал, но сейчас, без всей этой косметической брони, она казалась моложе и привлекательнее. Села на край его кровати, поджав под себя ногу, и сразу быстро заговорила, взахлёб, как будто боялась, что если не выскажет всё сейчас, то забудет половину. Она говорила без остановки почти полтора часа. Чонгук слушал, кивал, делал вид, что ему интересны сплетни про одноклассников, которых он почти не знал.             У Миён на пижамной вечеринке было человек семь, Нари перечислила имена, половину из которых Чонгук знал только по рассказам, потому что видел этих девочек в школе, но никогда не общался с ними близко. Они смотрели фильмы, и один страшный, который никто не досмотрел до конца, потому что всем стало жутко, и два романтических, под которые они ревели в подушки, поедая попкорн прямо в постели. Они делали маски для лица, Нари показала фото на телефоне, все в зелёной глине, похожие на инопланетянок, и Чонгук усмехнулся. Они гадали на суженого по-дурацки, со смехом, ни капли не веря в результат, но всё равно взвизгивая, когда карты показывали что-то романтичное. Они сплетничали об одноклассниках: кто с кем встречается, кто кому нравится, кто кого игнорирует, кто в кого тайно влюблён. Нари рассказывала, перескакивая с одного на другое, иногда возвращаясь к уже рассказанной истории, чтобы добавить деталь, которую забыла, и Чонгук слушал, кивал, улыбался в нужных местах.             Ему не было скучно, он слушал её и чувствовал, как его мысли о Тэхёне отступают на второй план. Не исчезают полностью, но становятся не такими громкими. Нари отвлекала его от самого себя, и он был ей за это благодарен. В последнее время он замечал, что они стали меньше общаться, хотя Нари, как и раньше тянулась к нему, хоть и стала больше времени проводить с подругами. Он чувствовал, что ей недостаточно их общения, но для него она могла быть лишь сестрой, и он не мог отказаться от времени с Тэхёном, даже ради неё. Они проговорили до самого ужина. Нари взглянула на часы, заметив, что скоро ужин, поправила волосы и сказала:             — Я побежала, переоденусь быстро. Ты тоже переодевайся, а то в этих шортах за стол садиться, не слишком красиво.             Она выбежала, а Чонгук остался сидеть на кровати. Он подумал, что она права, и шорты не совсем подходят для ужина с родителями. Он встал, подошёл к шкафу, открыл дверцу. Взгляд пробежал по вешалкам футболки, худи, бомберы, пара рубашек, лонгсливов. Он выбрал тёмные мягкие домашние штаны, чуть широкие, светлый лонгслив с довольно широким вырезом, который открывал ключицы. Ему нравилась эта вещь, ткань приятная, цвет идёт к его светлой коже. Он надел, бегло взглянув на себя в зеркало и подумал, что Тэхёну должно понравиться. Чонгук хотел нравиться своему мужчине всё время. Не только когда они остаются вдвоём и никто не видит, а всегда: за завтраком, в машине, в гостиной. Он хотел, чтобы Тэхён смотрел на него и думал: «Какой же он красивый, мой».             Он спустился на первый этаж. На кухне было тепло и пахло едой, Минджу хлопотала у плиты и разогревала в большой сковороде то, что приготовила повар, и варила свежий рис. Она двигалась быстро, уверенно, как человек, который привык управляться с кухней, хотя делал это нечасто. Тэхён спустился почти одновременно с Чонгуком, они встретились в дверях кухни. На Тэхёне были домашние брюки и простая серая футболка, волосы ещё влажные после душа. Он подошёл к холодильнику, и налил себе сок в высокий стакан, обернулся к Чонгуку и улыбнулся, подмигнув.             — Добрый вечер, мама, — сказал он, обращаясь к матери, но взгляд его на секунду задержался на Чонгуке, скользнул по нему, отмечая его внешний вид, и вернулся к стакану.             — Добрый вечер, — сказал Чонгук, тоже обращаясь к Минджу.             — Добрый вечер сынок и ты, Чонгук-и, — ответила она, оборачиваясь от плиты. — Как дела? Как настроение?             — Хорошо, — сказал он, подходя ближе. — Можно вам помочь?             Минджу махнула рукой, мол, не надо, сама справлюсь, и продолжила разговор. Спросила, что он делал сегодня, нужна ли ему какая-то помощь, может, вещи какие-то купить или в школу что-то нужно. Чонгук отвечал, что всё хорошо, ему ничего не нужно, что он всем доволен, ему всего хватает. Говорил вежливо, и это была правда, он действительно чувствовал себя здесь комфортно и безопасно. У него действительно было всё: комната, одежда, еда, школа, внимание. И человек, которого он любил, что стоял рядом, пил сок из стакана и делал вид, что не слушает. Гук стоял у стола, в паре метров от Тэхёна, сложив руки за спину, и смотрел, как Минджу передвигает кастрюли. Она иногда поглядывала на него коротко, как бы между делом, но Чонгук чувствовал эти взгляды.             Тэхён пил сок, стоя у холодильника, и вдруг замер. Стакан застыл на полпути ко рту, глаза сузились, и Чонгук увидел, как его взгляд остановился на его шее, там, где широкий вырез лонгслива открывал ключицы. Чонгук не понимал, что там такого, может быть Тэхёну не понравился его вид? Тэхён сжал стакан в руке, резко. Он бросил короткий взгляд на мать, которая стояла к ним спиной, помешивая что-то в сковороде, потом снова на Чонгука, и в его глазах Чонгук прочитал тревогу.             Парень не успел спросить, что случилось, Тэхён сделал несколько быстрых шагов, словно хотел выйти из кухни, оказался прямо перед ним, его рука со стаканом дрогнула, и сок будто случайно пролился на светлый лонгслив Чонгука. Тот охнул от неожиданности, отдёрнулся, но Тэхён уже схватил бумажное полотенце со стола у раковины.             — Чёрт, прости, — сказал он громко, нарочито громко, чтобы перекрыть возможные вопросы. — Так неловко, Чонгук, я случайно, совсем задумался.             Он начал вытирать Чонгука, но как-то слишком усердно, слишком быстро и стоя слишком близко, будто стараясь закрыть. Провёл полотенцем по груди, по шее, которую рассматривал за секунду до этого. Чонгук стоял, ошеломлённый, не понимая, что происходит. Рука Тэхёна скользнула по его ключице, прикрывая, оттягивая край ткани, чтобы скрыть то, что было под ней. Чонгук стоял неподвижно, позволяя себя вытирать, и Тэхён чувствовал, как под его пальцами напряглись мышцы парня, Чонгук смущался, не понимал, почему Тэхён так суетится, но не сопротивлялся.             — Иди переоденься, — сказал Тэхён, почти приказным тоном, но голос его был тихим, только для Чонгука. — Надень футболку поло, с высоким воротом и спускайся к ужину, пожалуйста.             Чонгук смотрел на него, не понимая, почему именно поло, почему именно с высоким воротом. Но в голосе Тэхёна была уверенность и настойчивость, что он не стал спрашивать или спорить. Он кивнул и вышел из кухни, чувствуя на себе взгляд Минджу, которая выглядывала из-за плеча Тэхёна, пытаясь понять, что произошло. Чонгук поднялся к себе, снял испачканный лонгслив, отправив в стирку, сок уже начал липнуть к коже, он помылся, вытерся сухим полотенцем и надел футболку поло, которую Тэхён просил. Тёмно-синюю, с воротником, который закрывал шею почти до середины. Он посмотрел на себя в зеркало, не замечая ничего особенного, просто футболка. Может, Тэхёну просто нравится, как он в ней выглядит? Хочет, чтобы Чонгук был красивым на ужине? Эта мысль согрела, и Чонгук улыбнулся своему отражению, поправил воротник и спустился в гостиную, где уже была Нари и Джунхо.

****

            Когда Чонгук ушёл переодеваться, Тэхён остался на кухне один на один с матерью. Она повернулась от плиты, выключила газ, поставила сковороду на холодную конфорку. Посмотрела на сына спокойно, как всегда, но Тэхён знал это выражение, она собиралась поговорить.             — Давай я помогу, — сказал он, подходя к столу, чтобы занять руки. Начал переставлять тарелки, раскладывать приборы. Ему нужно было чем-то себя занять, чтобы не выдать напряжение, которое скручивало внутренности узлом.             — Тэхён, — позвала Минджу, собираясь с мыслями, перед важным разговором. — Я хотела спросить тебя кое о чём.             Он ждал этого разговора с того утра в коридоре, когда они застыли с Чонгуком слишком близко, когда он отдёрнул руку слишком резко, когда мать посмотрела на него так, будто увидела то, что не должна была увидеть. Он опасался его, прокручивал в голове возможные варианты, репетировал ответы, но когда мать начала говорить, всё равно стало не по себе. Тэхён должен был ответить, не сорваться, не выдать себя, не разрушить всё, что они с Чонгуком скрывали так тщательно.             — Конечно, мам, — сказал он ровно, не поднимая глаз.             Минджу начала издалека, спросила, как у него дела на работе, как у них с отцом, как здоровье. Тэхён отвечал коротко, односложно, чувствуя, что это разгон, как перед посадкой в самолёте, когда стюардессы показывают, как застёгивать ремни —важно, но не главное.             — Я заметила, сынок, ты очень… сблизился с Чонгуком в последнее время, — произнесла она осторожно. — Вы очень… подружились, ты много времени с ним проводишь.             Она сказала «подружились», используя нейтральное, безопасное слово. И интонация была одобряющей, мягкой, как будто она хотела показать, что не осуждает, что ей нравится эта дружба, что она её поддерживает. Тэхён понимал: она пыталась зайти издалека, не спугнуть, не заставить защищаться. Он положил палочки на стол слишком аккуратно, слишком медленно, чтобы скрыть дрожь в пальцах. Посмотрел на мать, и в его голове прокручивались варианты. Он не мог сказать правду, она не поймёт. Скрывать дальше? Но она уже заметила, уже спросила. Скрывать, значит врать, а врать матери он не любил, но правда была страшнее лжи. Он выбрал то, что между ними.             — Да, — сказал он, поднимая глаза. — Знаешь, я как-то… привязался к нему.             Тэхён сказал это и сам удивился, как легко слова легли на язык. Потому что это было правдой, и он действительно привязался, но не той привязанностью, которую предполагала мать.             — Он хороший мальчик, — продолжил Тэхён. — Умный, с хорошим характером, старательный, внимательный, не капризный. Просто… ему не повезло в жизни.             — Ты же помнишь, каким он был после смерти матери? — продолжил Тэхён, после паузы чуть тише, серьёзнее. — Он выглядел как живой труп. Не ел, не спал, на вопросы не отвечал. Мы все тогда…боялись, что он не оправится.             Минджу кивнула, поморщившись, она не хотела вспоминать те дни, когда Чонгук лежал в своей комнате, уставившись в стену, и не реагировал, даже когда к нему обращались. Когда она боялась заходить к нему, потому что не знала, что сказать.             — Он ведь никого к себе не подпускал, — продолжил Тэхён. — Кроме меня… Почему-то только мне позволял быть с ним… Заходить в комнату, приносить еду, сидеть рядом, когда не мог уснуть. Я тогда не понимал, почему именно я.             Госпожа Ким посмотрела на сына внимательно, может быть, с благодарностью, может быть, с гордостью, а может быть пытаясь понять, переросла ли эта близость в нечто большее.             — Я помню, — продолжила Минджу, и голос её стал осторожнее, как у человека, который идёт по тонкому льду. — Ты единственный, кому он позволил помогать. Я тогда подумала… Хорошо, что у тебя получилось. Вытащить его из этой ямы, и я рада, что он теперь… ожил.             — Он доверяет мне и сейчас, — сказал Тэхён, глядя матери в глаза. — И я чувствую себя… ответственным за него. Он не просто парень, что живёт у нас, мам, а как будто… — он сделал паузу, собираясь с духом. — Как будто я нашёл того, о ком могу заботиться… Кто нуждается во мне…             Он сказал это и понял, что сейчас будет момент, когда он должен сказать то, чего не было, или то, что было, но в другом смысле. Мать ждала и он заметил в её глазах опасение и надежда на то, что её подозрения ошибочны, что всё в порядке, что её сын не сделал ничего, за что ему будет стыдно, что он просто добрый и заботливый, она пыталась нейти объяснение, которое бы устроило её.             — Я знаю, сынок, — начала она очень осторожно, боясь разворошить старые раны, — что после твоих переживаний… после… потерь…             Тэхён знал, куда она клонит, подводя не напрямую, тонко, как умеют только матери, которые боятся ранить, но не могут молчать. Она намекала на то, что случилось много лет назад. На его умершего сына, на ту боль, которая, казалось, затянулась, но никогда не заживала до конца. На его бывшую жену, которая сначала подарила ему надежду, беременность, а потом отняла всё одним ударом: ребёнок оказался не его, и надежда рухнула, оставив после себя только пустоту и чувство обмана. Тэхён похоронил не только сына, он похоронил мечту, дважды.             Вольно или невольно Минджу своими вопросами, своей осторожностью, своим взглядом, который говорил: «Я знаю, как тебе было больно, помню. И если ты сейчас пытаешься заполнить эту пустоту… я пойму. Я просто хочу убедиться, что всё в рамках», сама давала ему ответы на свои вопросы. Тэхён понял её намёк, он сделал вдох, и постарался как можно убедительнее соврать ей то, что она хотела услышать.             — Да мам, ты же знаешь, как я хотел стать отцом…— сказал он, мягче с грустью в голосе. — И теперь, когда появился этот парень… Я чувствую себя ответственным за него, ведь он… он один. Совсем один в этом мире… Ни матери, ни отца. — Тэхён говорил медленно, взвешивая каждое слово, делая голос убедительным. — Я увидел в нём… того, о ком мог бы заботиться, того, кому я нужен. Я вдруг почувствовал себя словно отец для него. Странно, да? Мне двадцать восемь, ему восемнадцать. Но у него никого нет… И я очень хочу поддерживать его… Воспитывать, если нужно. Давать ему то, чего его лишила жизнь…             Он сказал всё это и внутри кольнуло, словно напоминанием о том, что когда-то было. Рана затянулась, шрам остался, но он уже не кровоточил, как раньше. Тэхён мог говорить о своих потерях почти спокойно, без слёз, без надрыва. Но врать было противно. Потому что всё, что он сейчас сказал, было почти правдой, он чувствовал к Чонгуку желание заботиться, защищать, быть рядом, поддерживать, давать ему всё необходимое, но в этом не было ничего отцовского. Когда он смотрел на Чонгука, у него просыпалось другое желание — то, которое сегодня утром чуть не заставило его потерять контроль.             Он подавил внутри отвращение к самому себе за ложь, которую произнёс. Он говорил очень убедительно и знал это, голос не дрожал, слова не путались, взгляд был открытым, честным, он почти поверил сам себе. Минджу слушала, не перебивая. Её лицо постепенно разглаживалось, уходило напряжение из лба, расслаблялись сжатые губы, плечи опускались, как будто с них сняли тяжёлый груз. В её глазах читалось такое явное облегчение, что Тэхёну стало ещё противнее от себя. Конечно она поверила, потому что хотела поверить. Потому что эта версия: отцовские чувства к мальчишке-сироте, была безопасной, правильной, социально приемлемой, укладывалась в её картину мира, не требуя перекраивать всё заново.             — Ах, Тэхён, — сказала она, с теплотой в голосе. — Если тебе это нужно… если ты действительно чувствуешь себя так… то в этом нет ничего плохого. Ты взрослый мужчина, ты имеешь право заботиться о том, о ком хочешь.             — Спасибо, мам, — сказал он спокойно, — я рад, что ты поняла…             — А как он? — спросила Минджу осторожно. — Как Чонгук относится к такой заботе? Он не… не чувствует себя обязанным? Или… ему не кажется, что ты слишком навязчив?             Тэхён почти усмехнулся, но удержался на грани. Слишком навязчив, если бы она знала, насколько он навязчив, как хочет касаться, каждую секунду, целовать, не отпускать. Как теряет контроль рядом с ним и результат его утреннего срыва, сейчас красовался на теле мальчишки в виде яркого, почти багрового засоса рядом с ключицей. Тэхёну еле удалось вовремя спрятать его, облив Чонгука соком и заставив переодеться. Но от этого факт не становился менее отвратительным, он оставил на его теле след своей страсти, и теперь спокойно врал, что видит в нём сына.             — Всё хорошо, мам, — сказал он. — Он в том возрасте, когда нужен отец. Или хотя бы старший друг, на которого можно опереться. Он принимает мою помощь, слушается, когда я что-то советую, доверяет. Мы стали хорошими друзьями.             «Хорошими друзьями», фраза обожгла горло. Он говорил это и почти верил себе, потому что доля правды здесь была: Чонгук доверял ему. Он называл их хорошими друзьями, когда они спали в одной постели, и он дрожал в его объятиях, выгибаясь под ним, и шептал его имя. Хорошие друзья так не делают, но Минджу кивнула, и её улыбка стала спокойнее. Все её подозрения оказались напрасными, она приняла это и внутренне выдохнула.             — Я рада, — сказала она. — Действительно, ему нужен кто-то, кто будет рядом… И я рада… что это ты, Тэхён.             Мать стремилась закончить разговор — это было видно по тому, как она суетилась. Разговор был не слишком приятным для неё, потому что она подозревала страшное и теперь убедилась, что все сомнения были напрасными. Ей нужно было время, чтобы переварить это, чтобы успокоиться окончательно, чтобы перестать прокручивать в голове ту сцену в коридоре и искать в ней скрытые смыслы. Теперь всё встало на свои места: Тэхён заботится о Чонгуке, потому что видит в нём сына, а тот принимает эту заботу, потому что ему нужен отец. Они проводят много времени вместе, потому что они хорошие друзья и в этом нет ничего предосудительного, ничего такого, чего нужно бояться.             Она повернулась к плите, взяла кастрюлю с супом и поставила её на поднос, чтобы отнести в гостиную, где уже, наверное, собрались остальные. Тэхён неслышно выдохнул, чувствуя, как напряжение начинает отпускать, хоть и не полностью. Глубже оставался страх, от того, что он врал матери. Хорошо врал, убедительно, но всё равно врал. И знал, что если она узнает правду, этот разговор будет стоить ему больше, чем он может себе представить. Он помог ей накрыть на стол, унёс тарелки в гостиную, где уже ждали Нари, как всегда, с телефоном в руках, и отец, который оторвался от газеты и снял очки для чтения. В кресле молча сидел Чонгук.             Тэхён сразу увидел на нём тёмно-синее поло с высоким воротником, который закрывал шею, пряча то, что не должно быть видно. Он подошёл к нему, специально, при матери, чтобы показать, что между ними нет ничего, что нужно скрывать, взял за плечи, повернул к свету, делая вид, что поправляет воротник. Пальцы скользнули по ткани, задержались у ключицы.             — Хорошо выглядишь, — сказал Тэхён тихо, чтобы никто не слышал. — Молодец, что переоделся.             Чонгук вздрогнул от неожиданной близости и посмотрел на него с лёгким удивлением, потом осторожно улыбнулся. Глаза парня расширились на секунду, и в них мелькнул лёгкий испуг. Но Тэхён посмотрел на него спокойно, уверенно, говоря взглядом: «Всё нормально. Не бойся». Чонгук кивнул едва заметно, расслабил плечи, позволил поправить ворот, который и так был в порядке. Он не знал, зачем был весь этот спектакль с соком и переодеванием. Он думал, что Тэхёну просто нравится, как он выглядит в этой футболке. Что он хотел, чтобы Чонгук был красивым на ужине.             Они прошли к столу, сели на свои места. Минджу разливала суп, отец спросил у Чонгука, как его успеваемость в школе. Нари что-то быстро печатала в телефоне под столом, не поднимая головы. Ужин прошёл обычно. Минджу подкладывала всем добавку, следила, чтобы тарелки не пустовали. Тэхён почти не участвовал в разговоре, кивая в нужных местах, иногда вставлял короткие фразы, но его мысли были где-то далеко. Он смотрел на Чонгука, на его тёмно-синее поло с высоким воротником, и снова прокручивал в голове то, что случилось на кухне и разговор с матерью.             Когда ужин закончился, Чонгук помог Минджу убрать посуду, отнёс тарелки на кухню. Сказал «спокойной ночи» старшим, кивнул Нари, которая уже поднималась к себе, и отправился в свою комнату. Тэхён задержался внизу: выпил ещё чашку чая, помог матери на кухне, дождался, пока отец поднимется в кабинет. Ему нужно было, удостоверится, что все разошлись по своим комнатам, чтобы спокойно отправится в комнату к своему парню. Когда всё стихло, он подошёл к двери Чонгука и вошёл, закрыв двери на замок.             Чонгук стоял посреди комнаты и смотрел на Тэхёна с нетерпением и напряжением, которое он сдерживал весь вечер, пока они были в гостиной с родителями. Он подошёл сам, не дожидаясь, пока Тэхён сделает шаг. Обнял, прижался грудью к его груди, уткнулся носом в плечо. Его руки скользнули по спине мужчины, вцепились в ткань футболки на спине, и он стоял так, молча, просто дышал, успокаиваясь. Он искал защиты от этого дня, полного необъяснимых поступков и странных взглядов, от собственной головы, в которой было слишком много тревожных мыслей.             Тэхён обнял его в ответ одной рукой за талию, второй поглаживая по голове. Чувствовал, как Чонгук постепенно расслабляется, как уходит напряжение из плеч, как дыхание становится глубже. Всё, что ему сейчас было нужно — это просто знать, что Тэхён рядом, он пришёл. Что они сейчас поговорят, и всё встанет на свои места.             Чонгук отстранился первым, чтобы заглянуть Тэхёну в лицо.             — Тэ, а зачем ты меня облил? Я же понял, что… ты специально это сделал, — спросил он, с недоумением в голосе. — И почему подошёл так близко при матери? Ты меня напугал…             Тэхён почувствовал, как Чонгук напряжён и настроен не враждебно, а скорее испуганно, как человек, который чего-то не понимает и боится, что это «что-то» может быть плохим. Он медленно погладил его по спине, успокаивающе. Тэхён понял, что разговор будет не быстрым. Он взял Чонгука за руку и подвёл к кровати, сел сам и потянул парня за собой, усаживая в своих объятиях, прижимая ближе. Тот сел, поджав ногу, повернулся к нему всем телом, ожидая.             Тэхён не стал говорить сразу, нужно было снять с Чонгука то напряжение, которое копилось весь вечер, иначе слова не дойдут, утонут в тревоге. Он наклонился и осторожно поцеловал его, без напора, просто касаясь губами губ, не углубляя, не торопясь. Просто давал почувствовать, что он здесь, что всё в порядке, что ничего страшного не случилось. Чонгук выдохнул ему в рот — этот выдох был как согласие, как разрешение продолжать. Тэхён поцеловал ещё раз, потом ещё, пока не почувствовал, что пальцы Чонгука, сжимавшие его руку, разжались, расслабились.             — Всё хорошо, — сказал Тэхён, отстраняясь. — Ничего ужасного не произошло, я сейчас всё объясню. Только ты не пугайся, ладно?             Он взял руку Чонгука, сжал, погладил большим пальцем костяшки.             — Я заметил под твоей ключицей засос, — сказал он прямо. — В этом логсливе, что ты надел, его было видно.             Чонгук замер, его рука дёрнулась к шее, пальцы коснулись воротника, того места, которое сейчас закрывала ткань.             — Что? — спросил он, и голос его стал выше, напряжённее, на грани паники. — Засос? Откуда?             — Ну, по всей видимости, от меня, — сказал Тэхён, с сожалением и досадой. — Я поставил, правда не помню когда, может утром, или вчера вечером. Я не заметил, малыш, честно. Я просто целовал тебя и… перестарался, не подумал, что останется след.             Чонгук смотрел на него расширившимися глазами, и в его лице Тэхён увидел, как приходит понимание, а за ним — страх.             — Она видела? — спросил Чонгук, и голос его дрогнул. — Твоя мама… видела?             — Нет, малыш, успокойся, — Тэхён покачал головой, сжал его руку крепче. — Она точно не видела… Я успел заметить раньше, чем она повернулась. Поэтому я и облил тебя соком… прости, не успел придумать ничего другого, запаниковал, надо было… чтобы был повод переодеться и прикрыть тебя, пока ты не ушёл.             Чонгук шумно выдохнул, с присвистом, будто не дышал последние несколько секунд. Его плечи опустились, но напряжение не ушло полностью. Он смотрел на Тэхёна, и в его взгляде было что-то похожее на упрёк, скорее испуганный, чем злой.             — Как ты мог не заметить? — спросил он тихо. — Ты же меня днём видел… в спортзале. Как я сам то не заметил? Я же ходил в душ, переодевался, смотрел в зеркало — и ничего… и… о чём я думал? Как я…             — Я не знаю, — Тэхён провёл ладонью по лицу, чувствуя себя виноватым. — Я был невнимательным… Мне жаль, зайчонок. Это я виноват, и что поставил, и что не заметил. Я должен был быть осторожнее, я знаю, что нельзя такое делать, но я… я потерял контроль.             Чонгук замолчал, сидя и смотря в пол, переваривал. Тэхён видел, как он прокручивает в голове весь день — как стоял на кухне, как здоровался с Минджу, как она смотрела на него, пока он говорил. Могла ли она заметить что-то? Может, увидела, но не подала виду? Мысли, одна страшнее другой, пробегали по его лицу, делая его мрачнее.             — Она не видела, — повторил Тэхён твёрдо. — Я уверен, я стоял так, чтобы закрыть её обзор. Ты пока не носи футболки с открытым вырезом, хорошо? Может, водолазки? Пока синяк не пройдёт, несколько дней, это недолго.             Он чувствовал себя виноватым, было тяжело, почти физически. Виноватым не только из-за засоса, а из-за того, что Чонгук сейчас сидит и боится. Из-за того, что он вообще поставил эту метку, которая выдаёт их с головой, что не подумал, не контролировал себя.             — Я больше не буду, — сказал он, глядя в глаза Чонгука. — Ничего такого… я очень постараюсь быть… осторожнее и внимательнее, прости, мой хороший.             — Ладно, — ответил парень, успокаиваясь. — Только… ты правда уверен, что она не видела?             — Абсолютно, — сказал Тэхён твёрже, — Я бы заметил, если бы она увидела, понял бы по взгляду, по тону. Мы говорили с ней потом…             Чонгук кивнул, выдохнул ещё раз, и Тэхён увидел, как страх отпускает его хоть и не полностью, но достаточно, чтобы он перестал дрожать.             — Хорошо… а о чём вы говорили? — произнёс Чонгук тихо.             Тэхён знал, что этот вопрос рано или поздно прозвучит. Он думал, что ответить, как много рассказать. Решил, что коротко, без подробностей, без лишних деталей, которые могут напугать Чонгука или заставить его чувствовать себя виноватым.             — Мы поговорили… — сказал он. — О тебе… о нас с тобой…             Чонгук напрягся, его плечи снова поднялись, а в глазах начала появляться тревога и страх.             — Не бойся, — Тэхён погладил его по руке. — Всё хорошо, я объяснил ей, что между нами… такие отношения, которые никого не касаются. Что я чувствую ответственность за тебя, что хочу заботиться, помогать. Она успокоилась, и думаю, больше не будет ничего подозревать.             — И что ты… ей сказал? — спросил Чонгук, с любопытством и страхом.             Тэхён помолчал несколько секунд, думая, что именно сказать:             — Пришлось соврать, малыш… Я сказал, что чувствую себя… как отец для тебя.             Чонгук замер, и его лицо на секунду стало непроницаемым, Тэхён не мог прочитать, что он чувствует и о чём думает. Парень медленно кивнул, и в его глазах появилось что-то странное.             — Это правда? — спросил он тихо. — Ты так… себя чувствуешь?             — Нет, ты что! Зайчонок, нет, конечно, — сказал Тэхён, глядя ему прямо в глаза. — Но это то, что ей нужно было услышать, чтобы перестать задавать вопросы. По-другому никак, если бы я сказал правду… она бы не поняла.             Он видел, как Чонгук переваривает эти слова, как он сопоставляет «отец» и то, что между ними происходит на самом деле. И понимал, что для Чонгука это было важно не потому, что он верил в эту ложь, а потому что Тэхён не стал притворяться перед ним, не стал скрывать.             — Да, я соврал матери, — сказал Тэхён, немного устало. — Мне не нравится это, но ты же понимаешь, что я не мог сказать правду, о том… что между нами, мой хороший… кто ты для меня…             Чонгук чуть вздрогнул при последней фразе и опустил глаза, понимая, что главное было не в словах, а в том, что осталось не сказанным. Парень молчал, не спрашивая подробностей, просто смотрел на своего мужчину и, кажется, понимал, чего стоила эта ложь. Осознавая, что врать матери очень тяжело, и что Тэхён сделал это ради них, и ради Чонгука. Тэхён притянул его к себе, обнял, уткнулся носом в волосы. Они сидели так несколько минут — просто обнявшись, слушая дыхание друг друга.             — Тэ, — сказал Чонгук, не отрываясь от его плеча. — А если она узнает? Когда-нибудь…             Тэхён не ответил сразу, он много думал об этом, особенно последние дни. О том, что тайна — это не фундамент, на котором строят долгие отношения, что рано или поздно всё всплывает, что они не смогут прятаться вечно.             — Не знаю, — сказал он честно. — Но мы что-нибудь придумаем, будем решать по ситуации. Главное, что сейчас всё хорошо, правда?             Он потянулся к нему и поцеловал глубоко, со вкусом, с желанием передать то, что не мог сказать словами. Они целовались долго, не торопясь, как будто время перестало существовать. Их губы встречались и расставались, встречались снова, и Тэхён не мог насытиться вкусом, тем, как Чонгук иногда покусывал его нижнюю губу, не сильно, а так, играючи. Тэхён прошептал между поцелуями в самые губы.             — Как же мне хорошо с тобой, зайчонок… — говорил он, и слова получались немного невнятными, потому что губы не хотели отрываться от чужой кожи. — Как мне повезло, что мы встретились… ты даже не представляешь…             Чонгук не отвечал, а только прижимался ближе, водил пальцами по его спине под тканью футболки.             — Не хочу тебя отпускать, — продолжал Тэхён, и голос его стал хрипловатым от нахлынувших чувств, и это была чистая правда, просто факт, который он носил в себе. — Никогда.             Чонгук поднял голову и посмотрел на него, будто заглянув в глубину, туда, где пряталось всё то, что Тэхён не показывал другим. Он улыбнулся счастливо, немного потеряно, потому что его счастье сейчас было слишком большим, чтобы в него можно было поверить до конца.             — И не нужно отпускать, — сказал он, касаясь пальцами щеки Тэхёна, проводя по скуле, и в его словах прозвучала такая уверенность, что Тэхён на секунду затаил дыхание. — Не отпускай… Я хочу быть только с тобой… Ни с кем больше… Только с тобой.             Он сказал это просто, как будто речь шла о чём-то очевидном: о том, что солнце встаёт на востоке, что вода мокрая, что он хочет быть с Тэхёном. Без сомнений, без «но», без оглядки на возраст, на обстоятельства, на то, что они вынуждены прятаться. Мужчина почувствовал, как внутри всё сжалось от переизбытка, что слова Чонгука попали в цель, хотя тот, наверное, не целился. Тэхён накрыл его руку своей, прижал к щеке, поцеловал в центр ладони. Они посидели немного в той спокойной тишине, осознавая сказанное, когда слова кажутся лишними.             Тэхён чувствовал, как мальчишка постепенно расслабляется, как его дыхание становится глубже, как тело прижимается к нему. Он понимал, что Чонгук сейчас настроен на откровенность. Расслаблен, доверчив, не прячется, и это было лучшим временем, чтобы говорить о том, о чём он хотел. Тэхён знал свою привычку, всегда обсуждать, проговаривать, раскладывать по полочкам, и ему хотелось привить её и своему парню. Ему было важно понимать, что Чонгук чувствует, что ему нравится, что нет, что его пугает, что хочется повторить.             Он не хотел, чтобы между ними оставалось недоговорённое, то, что потом превращается в обиды, неловкость, отдаление. Но он понимал, что для Чонгука такие разговоры — это испытание, что тот воспитан так, где о таких вещах не говорят вслух, где их замалчивают, закатывают глаза, краснеют и отворачиваются. И Тэхёну нужно было не сломать, а перестроить эту привычку, обсудить с Чонгуком саму возможность таких разговоров, показать, что нет запретных тем, нет стыдных вопросов, нет ничего, чего нельзя было бы обсудить с ним. Чонгук должен был понимать, что может спросить у Тэхёна что угодно: про секс, про чувства, про сомнения, про страхи, и Тэхён не будет смеяться, не будет обижаться, не будет сердиться.             — Гук-и, — позвал он тихо, поглаживая Чонгука по спине. — Нам нужно поговорить… ещё кое о чём…             Чонгук, который только начал расслабляться окончательно, чуть заметно напрягся. Не отстранился, но его пальцы, водившие по животу Тэхёна, замерли.             — О чём? — спросил он, хотя по голосу было слышно, что он догадывается.             Тэхён продолжал гладить, прижимать к себе, иногда целовал в макушку, чтобы Чонгук чувствовал, что это не допрос, не проверка на прочность, а просто обычный разговор о том, что важно.             — Ты ведь знаешь, о чём, мой хороший, да? — спросил он спокойно, уверенно.             Чонгук помолчал несколько секунд, потом кивнул куда-то в грудь Тэхёна, не поднимая головы.             — Я… понимаю, — сказал он, очень тихо, немного испуганно.             Тэхён взял его за руку, что лежала на его животе, сжал пальцы, переплёл с ними свои.             — Я хочу, чтобы ты знал, — продолжил Тэхён, — что со мной можно говорить о чём угодно, обо всём. Нет тем, которые я не готов обсуждать. Нет вопросов, за которые я буду на тебя злиться. Если тебе что-то не нравится — ты говоришь. Если что-то пугает — ты говоришь. Если хочешь чего-то, но стесняешься — ты всё равно говоришь. Я хочу, чтобы тебе было хорошо со мной, комфортно, спокойно, понимаешь? А молчание убивает отношения быстрее, чем любые ссоры. Мне бы не хотелось, чтобы ты когда-нибудь молчал, потому что боишься меня обидеть или показаться смешным. Хорошо?             Чонгук смотрел на него внимательно, стараясь понять и запомнить каждое слово.             — Хорошо, — сказал он, сжимая его пальцы в ответ. — Я… я буду стараться… говорить…              — Это всё, о чём я прошу, зайчонок, просто доверяй мне… Скажи… то, что произошло вчера вечером, — продолжил Тэхён тише, не спеша, давая Чонгуку время привыкнуть к теме, к словам, к самому факту, что они обсуждают это. — Я просто хочу спросить… ты… не жалеешь?             Чонгук поднял голову и посмотрел ему в прямо глаза, без попытки отвести взгляд, почти без смущения. Тэхён видел, как он собирается с мыслями, как делает голос твёрже, чем тот был секунду назад.             — Нет, хён, — сказал он, чётко, по слогам, чтобы Тэхён не мог усомниться. — Я не жалею… Это было… было… очень хорошо.             Чонгук понял, что говорит не то, не так, что «хорошо» — это слишком бледно, слишком плоско для того, что он испытал вчера. Но других слов пока не было, и он надеялся, что Тэхён поймёт всё без слов, по тому, как дрожал его голос.             — Ты уверен, малыш? — Тэхён погладил его по щеке, заглядывая в глаза. — Тебе ведь… понравилось?             Чонгук опустил взгляд, потому что смотреть в глаза и говорить такие вещи слишком смущало. Он упёрся лбом в грудь Тэхёна, и водил пальцами по его животу туда-сюда, туда-сюда, как будто этот ритм помогал ему находить слова.             — Мне было очень… хорошо с тобой, — сказал он, и голос его стал тише, доверительнее. — Мне казалось, я летал… Я не знаю, как объяснить. Просто… ты делал… и моё тело… я не хотел, чтобы это заканчивалось.             Он замолчал, не зная как словами выразить, всё, что было внутри.             — Я рад, — сказал Тэхён, с облегчением, и благодарностью. — Ты даже не представляешь, как я рад, малыш. И ты… хочешь… чтобы мы снова занимались этим?             Чонгук поднял голову так быстро, что Тэхён не успел моргнуть.             — Хочу, хён, — выпалил он, и в этом «хочу» было столько поспешности, что Тэхён почти услышал незаданный вопрос: «А ты сомневался?».             — Хорошо, — Тэхён погладил его по голове, успокаивая. — Не волнуйся так… Я просто хотел убедиться, услышать это от тебя… И мне… важно, что ты доверяешь мне. Знаешь… мне было так хорошо с тобой…             Чонгук кивнул, снова уткнулся ему в грудь, обдумывая сказанное.             — Хорошо? — спросил Чонгук тихо, с явным сомнением. — Тебе правда было хорошо, хён? Но ведь ты даже не…             Он замолчал, не договорив, Тэхён подождал, не подгоняя, не договаривая за него.             — Не… что? — спросил он мягко, когда пауза затянулась. — Малыш, не бойся слов, они нужны, чтобы мы понимали друг друга. Секс… член… кончить… и разные другие слова, которые кажутся тебе стыдными — это просто слова, Гук-и. Они не кусаются, и чем быстрее ты привыкнешь их произносить, тем легче тебе будет говорить со мной о том, что тебя беспокоит, что тебе нравится, что ты хочешь попробовать. Ты хотел сказать, что я даже не кончил?             Чонгук кивнул, не поднимая головы, резко, будто он боялся, что если не успеет, то не скажет уже никогда.             — Да, — выдохнул он.             Тэхён почувствовал, что внутри у него всё переворачивается от того, как тяжело даются Чонгуку эти разговоры, эти слова, и от того, как он всё равно пытается их произносить, доверяя своему мужчине.             — Ну, во-первых, это не совсем так, — сказал Тэхён спокойно, без попытки оправдаться. — А во-вторых, даже если я не кончил, это не значит, что я не получил удовольствия.             Чонгук поднял голову, в его глазах застыло недоумение, будто он услышал что-то, что противоречило всей его картине мира.             — Как это? — спросил он.             Тэхён задумался на секунду, подбирая слова, не хотел сказать слишком пафосно или слишком сложно. Ему нужно было, чтобы Чонгук понял и был уверен в его словах.             — Я кайфовал от твоего удовольствия, — сказал он просто. — Честно… я наслаждался каждой секундой… Это были самые… я не знаю, как сказать… самые ценные моменты! Это было прекрасно… Ты прекрасен, малыш.             Чонгук не перебивал, и его глаза становились всё больше, а губы чуть приоткрылись. Он не знал, что так бывает, чтобы кому-то было хорошо от того, что хорошо другому. В его понимании удовольствие было чем-то, что забирают себе, а не только отдают.             — А всё остальное от меня никуда не денется, — продолжил Тэхён, поглаживая его по затылку. — Ты не думай, ты не обязан ничего делать. Не потому, что я не хочу, чтобы ты делал мне приятно, очень хочу. Просто я не хочу, чтобы ты делал по обязанности, потому что вроде бы должен мне. Только если сам захочешь, понимаешь?             — А так… так бывает? — спросил Чонгук, с искренним удивлением, смешанным с надеждой или с облегчением.             — Конечно бывает, — Тэхён кивнул. — Когда кто-то не безразличен другому… Когда он настолько дорог, как ты мне. Тогда если тебе хорошо, мне… гораздо приятнее, чем даже от собственного оргазма. Даже не сомневайся в моих словах, я не вру тебе.             Он обнял Чонгука, прижал к себе, чувствуя, как напряжение окончательно уходит из его тела.             — Тэ, — сказал Чонгук подумав. — А что было бы, если бы я вчера сказал «нет»? Ну, когда ты спросил, можно ли снять футболку?             Тэхён подумал секунду, поглаживая его по спине.             — Я бы убрал руки, поцеловал тебя, сказал, что всё в порядке, и мы бы просто лежали и смотрели фильм дальше. Ты же не думаешь, что я стал бы делать что-то против твоей воли?             — Нет, не думаю, — Чонгук шмыгнул носом. — Я просто… я ведь могу сказать «нет»… И ты… не рассердишься и не обидишься. Это… это же важно.             — Это самое важное, — твёрдо сказал Тэхён. — «Нет» — это всегда «нет». С моей стороны или с твоей, неважно. Я хочу, чтобы ты запомнил это навсегда.             — Я… запомнил, — кивнул Чонгук, прижимаясь ближе, устраиваясь поудобнее. — Я всё запоминаю, что ты говоришь.             Лицо Чонгука менялось на глазах, теряя напряжение, становясь мягче. Он молчал, обдумывая сказанное. Тэхён чувствовал, что парень всё понял правильно, но заметил, как тот слегка замялся, будто хотел что-то спросить, но не решался. Поэтому Тэхён решил сделать следующий шаг сам, стараясь быть деликатнее, без давления.             — Хорошо, малыш, я рад, что мы это обсудили — Он помолчал немного, поглаживая Чонгука по спине, и поцеловал в висок. — А теперь… можно я спрошу тебя кое о чём ещё? Тоже важном…             Тэхён мягко улыбнулся, заглядывая в глаза парню, и Чонгук кивнул.             —Скажи, мой хороший, — Тэхён взял его за подбородок, чтобы он смотрел в глаза. — А ты бы сам хотел… сделать это… для меня?             Чонгук сглотнул, его глаза стали серьёзными.             — Да, — сказал он, уверенно. — Мне бы очень хотелось, правда. Это… я просто не знаю как…             Он сказал это и выдохнул, будто признался в чём-то, что держал в себе несколько дней.             — Там нет ничего… страшного, — Тэхён провёл пальцами по его щеке, по скуле, по уголку губ. — И если… когда ты захочешь… когда будешь готов, то ты просто скажи мне… И я в твоём распоряжении. Хорошо?             Тэхён видел, как внутри у парня происходит какая-то борьба, между желанием что-то сделать прямо сейчас и пониманием, что ещё не время, что нужно подождать, что Тэхён ждёт, и это нормально.             — Ладно, — сказал он, наконец, и в этом слове было столько всего: согласие, благодарность, обещание.             — Вот умница моя, — Тэхён потянул его к себе. — Самый лучший мой зайчонок, иди ко мне.             Так хорошо было просто лежать и молчать, переваривая всё, что они только что сказали друг другу. Слова прозвучали, и медленно осели где-то глубоко в душе. Чонгук больше не напрягался, не зажимался, он просто доверчиво прижимался всем телом, и Тэхён чувствовал, как постепенно выравнивается его дыхание, как расслабляются плечи, как уходит последнее напряжение из пальцев, которые ещё недавно нервно водили по его животу. Но Тэхёна после всей этой откровенности потянуло к Чонгуку как-то по-особенному. Захотелось медленно, бережно приласкать своего мальчика, так, чтобы тот чувствовал каждое касание. Захотелось быть с ним ближе, чем они уже были. Просто быть нежным с ним без спешки. Разделить эту близость так, чтобы Чонгук понял: всё, что Тэхён говорил — это не просто слова. Чтобы он почувствовал спиной, кожей, дыханием, насколько он дорог ему. Только через касания, через тепло ладоней, через то, как пальцы зарываются в волосы, как губы на секунду замирают у виска.             Тэхён притянул Чонгука ещё ближе, укладывая на себя сверху, но тот по своему понял, что имел ввиду Тэхён, послушно подался вперёд, и перекинув ногу через бёдра мужчины уселся на него сверху, расставив колени по бокам от его тела, устроившись так удобно, будто всегда там и был. Такое положение, как ни странно неожиданно понравилось им обоим, давая новое ощущение близости. Чонгук нависал над мужчиной, смотрел сверху вниз, и в его глазах разгоралось желание.             Он вспыхнул мгновенно, как спичка, которую чиркнули о коробок, наклонился и поцеловал его сразу горячо, без той робости, которая была ещё вчера. Словно внутри него щёлкнул какой-то переключатель, и он перестал бояться, думать, анализировать. Просто целовал, прижимался, и его дыхание сбивалось с каждым движением всё сильнее, становясь тяжелее. Тэхён не стал мешать, лежал, принимая эти поцелуи, чувствовал, как Чонгук набирается смелости с каждой секундой, и сам отвечал с той же страстью, с тем же огнём, который, казалось, разгорался быстрее от каждого прикосновения, от того, с какой отчаянной жадностью его целовали.             Чонгук оторвался от его губ и потянулся к краю его футболки. Пальцы скользнули под ткань, нащупали живот, поднялись выше, и он потянул футболку вверх сначала нерешительно, но всё более настойчиво. Тэхён приподнялся, помогая, позволил стянуть её через голову, и она упала рядом на кровати. Теперь Тэхён лежал перед ним только в домашних штанах, и Чонгук смотрел на его грудь, на плечи, на живот, и взгляд его был голодным, не скрывающим ничего. Он видел это тело сегодня в спортзале, видел, как напрягаются мышцы, когда Тэхён поднимает гантели, не смея приблизится и дотронутся, хотя очень хотелось. А сейчас Тэхён был в его руках, и можно было трогать, целовать, делать всё. То ли откровенные разговоры, которые они только что вели, сломали в нём какой-то внутренний барьер. То ли глубокие поцелуи, нетерпеливые, полные взаимного «хочу», разбудили его, но Чонгук вдруг почувствовал себя осмелившимся взять то, что ему давали.             Чонгук наклонился к его шее и начал целовать, сначала осторожно, потом всё жаднее. Провёл языком по тому месту, где бьётся пульс, и почувствовал, как Тэхён сглотнул, как его рука легла на затылок Чонгука, одобрительно поглаживая, притягивая ближе. Парень опускался поцелуями ниже по ключицам, которые выступали резко, когда Тэхён запрокидывал голову, подставляясь под поцелуи, по грудине, становясь всё смелее в своих движениях. Вчера Тэхён делал это с ним, а он лежал и стонал от того, как его целовали. А сегодня он сам хотел дать своему мужчине то же самое, не из чувства долга, а просто хотел. Он решился и осторожно коснулся губами соска, сначала неуверенно, проверяя реакцию. Тэхён вздохнул, но не сказал ни слова, не остановил. Чонгук задержался на нём чуть дольше, провёл кончиком языка по твёрдой горошине, и в этот момент услышал то, чего не ожидал.             Тэхён застонал. Низко, довольно громко, не сдерживаясь, так, как не стонал ни разу, когда они были вдвоём раньше. Этот звук вырвался из глубины, и Чонгук почувствовал его вибрацию своим языком. Он поднял голову, посмотрел на Тэхёна, тот лежал с закрытыми глазами, губы приоткрыты, часто дыша. Чонгук испугался на секунду, что сделал что-то не так, но Тэхён открыл глаза, посмотрел на него, с одобрением.             — Хорошо, малыш, — прошептал он. — Очень хорошо… Продолжай…             Чонгук вдохновлённый этим шёпотом, этим низким, севшим голосом, наклонился снова. Он целовал грудь Тэхёна, перемещаясь с левого соска на правый и обратно. Водил языком, покусывал совсем легонько, засасывал, и от каждого его движения Тэхён выдыхал иногда просто воздух, иногда тихое «да», иногда полустон, от которого у Чонгука внутри всё загоралось. Он гладил руками живот Тэхёна, бока, грудь, везде, куда мог дотянуться. Мышцы были твёрдыми под пальцами, горячими, и Чонгук чувствовал, как они сокращаются при его прикосновениях. У него самого член стоял так, что стало почти больно, и он тёрся о Тэхёна движениями, которые невозможно было контролировать.             Он чувствовал стояк Тэхёна своей промежностью через ткань штанов, твёрдый, горячий, такой же, как у него самого. Они соприкасались, разделённые только тканью, и от этого ощущения у Чонгука кружилась голова. От запаха мужчины, его возбуждённого тела, от ощущений мышц под его ладонями, он целовал Тэхёна и чувствовал, как тот отвечает, как его язык сплетается с его языком, как его губы прикусывают нижнюю губу Чонгука, вызывая сладкую боль, от которой хотелось стонать. Он перестал понимать, где его собственное тело, где тело Тэхёна, они слились в одно, и каждый толчок отдавался волной внизу живота.             Тэхён ощущал эту нетерпеливую дрожь в его бёдрах, эту отчаянную потребность двигаться, и тогда его ладони скользнули вниз, легли на упругие, напряжённые ягодицы. Он сжал их, чуть сильнее, и начал помогать парню, задавая ритм, в котором тот сам едва осмеливался двигаться. Чонгук прикусил губу, когда почувствовал пальцы Тэхёна, которые уверенно сжимали его, направляли, притягивали ближе при каждом движении. Тэхён чувствовал, как под его ладонями перекатываются мышцы, как Чонгук толкается вперёд, потираясь о него, и от этого сам едва сдерживал стон.             Парень поднялся снова к губам Тэхёна, поцеловал их мокро, сбивчиво, не в силах сделать это аккуратно. И прошептал ему в рот дрожащим голосом:             — Хён… я сейчас… Я уже не могу… терпеть…             Он говорил, продолжая двигаться, и каждое движение приближало его к грани. Страх мелькнул где-то на задворках сознания: вдруг Тэхён скажет «подожди», вдруг снова остановит, отодвинет, не даст дойти до конца. Но Тэхён молчал, лишь тяжело дыша и шепча «да». Он смотрел на раскрасневшееся лицо Чонгука, на закушенную губу, на глаза, которые уже перестали фокусироваться, потому что всё его существо ушло в тело, в эти толчки, в это почти невыносимое напряжение, и понимал, что останавливаться уже не нужно. Тэхён наклонился к самому уху и сказал спокойно, но так, что голос пробрал до костей:             — Давай, кончай, детка.             Эти слова сломали последнюю преграду. Чонгука резко выгнуло, он кончил прямо в штаны, не в силах ничего с собой поделать, остановить волну, которая накрыла его с головой. Тело сотрясали толчки, он вцепился в плечи Тэхёна, разваливаясь на части, хотя падать было некуда, Тэхён держал крепко, прижимал к себе, чувствовал каждую дрожь, каждый вздох, всхлип. Он ощущал, как пульсирует член Чонгука, как между ними расползается тепло через намокшую ткань. И сам был уже на самой грани, знал, что ему нужно всего несколько движений, чтобы кончить вслед за парнем. Но держался из последних сил, только потому, что хотел сначала увидеть, как Чонгук вынырнет из этого наваждения, откроет глаза, выдохнет, а уже потом думать о себе.             Чонгук обмяк весь, сразу, как будто из него вынули стержень, который держал его. Он лежал на груди Тэхёна, уткнувшись лицом в его шею, тяжело дыша, и его пальцы всё ещё сжимали плечи, но уже без той силы, с которой они держались до этого. Тэхён обнимал его, продолжая гладить по спине, по голове, по мокрым от пота волосам, целовал в висок, в макушку.             — Всё, малыш, всё… ты молодец, — шептал он, и слова были совсем простыми, но Чонгук ловил каждое из них, как самое важное признание, — мой самый лучший… я с тобой, зайчонок…             Чонгук не отвечал, он ещё не вернулся из того состояния, когда слова не нужны, когда всё сказано телом, дыханием, дрожью. Он просто лежал, слушал, как бьётся сердце Тэхёна, и чувствовал, как постепенно возвращается на землю. Тэхён улыбался, губы растягиваются сами собой, он был всё ещё возбуждён, член стоял, пульсировал в штанах, но это было неважно. Потому что внутри, там, где не заканчивается возбуждение, было что-то похожее на счастье.Чонгук пошевелился, поднял голову, посмотрел на него затуманенными глазами.             — Тэ… — прошептал он. — У тебя…             Он хотел сказать что-то про штаны Тэхёна, про то, что тот не кончил, но не нашёл слов, но Тэхён и так всё понял.             — Всё хорошо, — сказал он, поглаживая Чонгука по щеке. — Я в порядке, правда.             Он помолчал, потом по-доброму усмехнулся. — Ну и болото мы тут развели, — сказал он, кивая вниз, на их штаны. — У нас обоих, у меня вон всё насквозь мокрое.             Чонгук опустил взгляд, посмотрел на тёмное пятно на штанах Тэхёна, потом перевёл взгляд на свои и покраснел от смущения. И ему даже немного стало смешно от этой ситуации и от слов. Он улыбнулся, сначала неуверенно, потом шире, и Тэхён увидел эту улыбку и подумал, что готов ради неё на всё.             — Иди помойся, родной, — сказал он, легко шлёпнув Чонгука пониже спины. — И переоденься, перед сном.             Чонгук кивнул, сел на кровати, тело слушалось с трудом, как будто после долгой тренировки. Он посмотрел на Тэхёна, и в его глазах промелькнул опасение, а вдруг он уйдёт пока Чонгук будет в душе? Тэхён понял этот взгляд, прочитав его без слов, как уже научился читать многое в Чонгуке.             — Я дождусь, — сказал он спокойно. — И уложу тебя спать. Ладно? Уже поздно, завтра нам рано вставать, иди.             Чонгук снова кивнул, слез с кровати и пошёл в ванную, оглянувшись в дверях, Тэхён сидел на его кровати, смотрел на него, и в этом взгляде было обещание, что он никуда не уйдёт. Чонгук скрылся за дверью ванной, разделся, встал под тёплые струи воды, смывая с себя липкость, пот, остатки спермы, которая пропитала ткань и кожу. Стоял, закрыв глаза, и прокручивал в голове то, что произошло. Он улыбнулся под струями воды, уставший и удовлетворённый. Помывшись, он выключил воду, вытерся, почистил зубы, надел чистую одежду: мягкие штаны и тонкую футболку с длинным рукавом, и вышел в комнату. Горел ночник на тумбочке, и Тэхён… расправлял его постель.             Чонгук остановился удивлённый на пороге, наблюдая, как Тэхён поправлял простыню, взбивал подушку, разглаживал одеяло, делает это неторопливо, с каким-то особым вниманием, будто это было самым важным делом в его жизни. Он не заметил, что Чонгук вернулся, или сделал вид, что не заметил, но Чонгук видел его спокойное, сосредоточенное лицо, с лёгкой улыбкой в уголках губ.             Чонгук думал о том, что никогда раньше никто не делал для него таких простых вещей, только мама. Это было так обыденно, так по-домашнему, что у Чонгука защипало в глазах от того, что он чувствовал себя… нужным: в жизни, в мелочах, в том, что остаётся, когда заканчивается возбуждение. Он подумал о том, что, наверное, это и есть любовь, не только в поцелуях и объятиях, но и в этих простых вещах. В умении заботиться и желании ухаживать. В том, чтобы сделать для другого что-то, что он мог бы сделать и сам, но тебе хочется сделать это за него.             — Ты чего застыл, зайчонок? — Тэхён поднял голову, заметил его в дверях. — Иди сюда, ложись, завтра вставать рано.             Чонгук лёг в постель, натянул одеяло до подбородка, и Тэхён лёг рядом, поверх одеяла. Он наклонился, поцеловал его в губы, не торопясь с запахом мятной зубной пасты.             — Спи, Гук-и, — сказал Тэхён, отстраняясь. — Отдыхай, завтра понедельник, тебе в школу, мне на работу, спокойной ночи.             Чонгук кивнул, но глаза его уже закрывались. Оргазм сделал своё дело, и тело требовало отдыха, мозг отключался, картинки перед глазами расплывались, превращаясь в уютную темноту. Он пошевелился, устраиваясь удобнее, и через несколько секунд его дыхание стало ровным и глубоким. Тэхён посидел ещё несколько минут, глядя на него и вышел в коридор, закрыв тихо дверь.             В своей комнате он разделся, бросил вещи в корзину с грязным бельём и пошёл в душ. Включил тёплую воду и встал под струю, закрыв глаза. Нужно было думать о завтрашнем дне: встреча в десять, отчёты, которые не доделал в пятницу, какие документы нужно подписать в первую очередь, звонок Намджуну. Но мысли возвращались к Чонгуку, снова и снова, как будто в голове заело пластинку. Каким неожиданно смелым он был сегодня, когда целовал его грудь. Как его язык скользил по соскам, и Тэхён застонал, не захотел сдерживаться.             Тэхён закрыл глаза, прислонился плечом к прохладной кафельной стене. Член стоял, и он знал, что отвлечься не получится, не сегодня. Он не стал бороться с собой, не было сил, да и желания, если честно, и сдался. Он провёл рукой по животу, ниже, обхватил член. Движения были медленными, почти ленивыми, он не хотел торопиться, хотел растянуть это, продлить возбуждение и получить максимум удовольствия. Он представлял Чонгука, представлял то, как он будет трогать его. Вот Чонгук сидит на нём сверху, как только что. Вот его небольшая рука скользит по члену Тэхёна, сначала неуверенно, потом смелее. Вот он наклоняется и шепчет «хён, я хочу, чтобы тебе было хорошо». И голос у него дрожит, но он не останавливается.             Тэхён задержал дыхание, остановил свою руку почти на грани. Подождал, пока первая волна схлынет и снова начал двигаться. Медленно, ритмично, представляя, как Чонгук смотрит на него, своими большими затуманенными глазами, как прикусывает губу, пытаясь сдержать стоны. Как он неуверенно говорит «ты мой», но очень хочет в это верить.             Он кончил не быстро, прошло время, прежде чем разрешил себе отпустить. Оргазм накрыл его сильной, долгой волной, заставляя опереться о стену, потому что ноги стали ватными, мышцы живота свело судорогой. Он стоял, тяжело дыша, чувствуя, как спазм за спазмом сперма выплёскивается на кафель, смываемая струями воды. Немного придя в себя, он подумал, что даже то, что он делает в душе один теперь связано с Чонгуком. Его фантазии, его возбуждение, его разрядка, всё завязано на одном человеке.             Он выключил воду, вытерся, почистил зубы. Лёг в постель, натянул одеяло, закрыл глаза и надеялся, что сегодня тревожные сны не придут. Что парень с лисьими глазами оставит его в покое на эту ночь. Что слово «мин» не будет стучать в висках, как преследующий его вопрос без ответа. Усталость взяла своё и сон пришёл быстро. И снилось ему что-то бесформенное, серое, без лиц и голосов, и это было хорошо.

****

            Понедельник начался с того, что Тэхён спустился на кухню, взял чашечку кофе, что ему приготовила Окджу, и услышал от матери:             — Минсок отвезёт детей сегодня. Я остаюсь дома, разберусь с отчётами фонда, поеду уже к обеду.             Она говорила буднично, и Тэхён кивнул, делая глоток горячего напитка, не подавая вида. Он не мог возразить матери, ведь не было ни одной причины настаивать на том, чтобы отвезти их самому. Это было логично, правильно, не вызывало вопросов. Но Чонгук, который сидел за столом и пил чай, поднял голову, и их взгляды встретились. Тэхён увидел в его глазах растерянность, хотя парень тут же опустил ресницы, сделал вид, что рассматривает узор на чашке.             Он понял, о чём подумал Чонгук: их утренние минуты в машине, когда они целовались, стоило Нари уйти, оставляя их вдвоём. Те несколько мгновений, которые принадлежали только им, когда можно было прижаться, выдохнуть, почувствовать, что день начался не зря, сегодня этого не будет. Тэхён хотел обнять, шепнуть на ухо, коснуться руки под столом, дать понять, что это не навсегда. Но мать стояла рядом, Нари что-то рассказывала про дополнительные занятия после уроков сегодня, и он просто допил кофе, поставил чашку на стол и сказав: — Я поехал, всем хорошего дня, — вышел из кухни. Чонгук кивнул, уставившись в тарелку, не поднимая головы.             Минсок вёл машину аккуратно, неспешно, поглядывая в зеркала. Чонгук сидел сзади, рядом с Нари, которая что-то быстро печатала в телефоне, и смотрел в окно на серое утро, на мокрый асфальт после ночного дождя, на редких прохожих, которые спешили по своим делам. Он пытался не думать о том, что сегодня не поцеловал Тэхёна. Не прижался к нему на секунду, не вдохнул запах его одеколона. Было глупо расстраиваться из-за такой мелочи, когда они виделись вчера вечером и утром на кухне. Но внутри сидела какая-то тоска, от которой хотелось закрыть глаза и оказаться в другом месте.             — Ты чего такой кислый? — спросила Нари, не отрываясь от экрана.             — Всё нормально, — сказал Чонгук. — Не выспался.             Она не стала уточнять, кивнула, снова уткнулась в телефон. Чонгук был благодарен ей за то, что она не лезла с расспросами, когда он был не в духе. В школе было как-то пусто, вернее, непривычно тихо без Хосока. Чонгук узнал о его отсутствии ещё утром, когда зашёл в чат. Друг написал накануне поздно вечером: «Температура, горло дерет, завтра не приду, надеюсь будешь скучать по мне». И смайлик — больной, с градусником во рту. Чонгук написал: «Выздоравливай», и убрал телефон в карман. Без дружеской суеты учебный день тянулся медленно, учителя казались скучнее обычного, перемены длиннее и более пустыми. Он пытался слушать, записывать, даже отвечал на вопросы, но мысли разбегались. Тэхён не писал и Чонгук знал, что он занят, он слышал краем уха вчера за ужином, как они с отцом обсуждали важную встречу. Чонгук не хотел отвлекать, но каждые полчаса проверял телефон.             Ближе к обеду Тэхён прислал сообщение: «Прости, малыш, сегодня совсем нет времени. Готовлюсь к встрече, буду на переговорах до вечера. Очень скучаю, но работа такая. Напишу, как освобожусь, целую тебя крепко». Чонгук прочитал, ответил коротко: «Всё нормально, хён, я понимаю. Удачи на встрече, буду ждать». Убрал телефон в карман и долго смотрел в окно, на серое небо, которое наливалось тяжестью.             После занятий Минсок не приехал, госпожа Ким уехала по делам, и Чонгук отправился домой на автобусе. Нари осталась на дополнительные занятия, сказав, что приедет позже, на такси. Погода, которая утром была просто серой, к обеду испортилась окончательно. Осень вступала в свои права, задул холодный, порывистый ветер, такой, что ветки на деревьях гнулись, а листья, которые ещё держались, срывало и кружило по школьному двору. Вскоре пошёл дождь, мелкий, противный, который заливается под воротник и пробирает до костей.             Чонгук шёл до остановки под холодным дождём, и сырость пробирала насквозь, забиралась под тонкую куртку, которую он надел утром, потому что теплее у него не было. Вернее та, что потеплее, лежала в шкафу, она была старая, потрёпанная, с вытянутыми манжетами. Он стеснялся её носить, стыдно было приезжать на машине с водителем в таком виде. Кроссовки промокли почти сразу, подошва пропускала воду. Носки намокли, ноги заледенели. Чонгук стоял на остановке, сжимая в руке телефон, и чувствовал, как дрожит. И от холода, от сырости и, казалось, от всего сразу. От того, что день пошёл наперекосяк, что Тэхён был занят, что Хосок болеет. От того, что он промок и замёрз и не может даже позвонить и пожаловаться, потому что тот, кому он мог бы пожаловаться, готовится к важной встрече, и Чонгук не хотел быть обузой.             Автобус пришёл через пятнадцать минут и парень был рад, что может хоть на какое-то время укрыться от ветра и дождя. Дома он сразу скинул мокрые кроссовки у двери, стянул куртку, которая промокла насквозь, развесив сушиться, и поднялся к себе, не заходя на кухню. В животе урчало от голода, но желание согреться было сильнее. В ванной он включил воду погорячее, встал под душ. Вода обожгла холодную кожу, по телу побежали мурашки от контраста. Он стоял, закрыв глаза, и думал о том, как Тэхён вернётся, что они увидятся вечером. И нужно успеть сделать все уроки до его прихода, чтобы было время побыть с ним. Он помылся, вытерся, надел домашнюю одежду. Внутри всё ещё была мелкая дрожь, будто холод въелся под кожу и не хотел выходить. Чонгук лёг на кровать, натянул на себя плед. Завернулся в него почти с головой, поджал колени к животу.             Он не хотел спать, но тело требовало отдыха: глаза закрывались сами собой, мысли путались, теряли связь. Он подумал, что нужно спуститься, поесть, Окджу наверняка ждала его на обед. Но вставать не было сил, под одеялом было тепло и уютно, дрожь постепенно уходила, сменяясь тяжестью в ногах, в руках, во всём теле. Он уткнулся носом в подушку, пахнущую Тэхёном, закрыл глаза и провалился в темноту, не заметив, как уснул.             У Тэхёна день оправдывал поговорку: «Понедельник — день тяжёлый». Рабочее утро началось с отмены совещания, которое перенесли на час позже, и этот час ушёл на то, чтобы созвонится с партнёрами, обговаривая условия контрактов, разговоры заканчивались ничем, потому что решения снова откладывали. Далее был созвон с юристами, который длился сорок минут, хотя должен был закончиться через пятнадцать. Потом отчёты, которые кто-то не доделал в пятницу, и Тэхён сидел, вчитывался в цифры, правил ошибки, чувствуя, как закипает.             Он не забыл написать Чонгуку, найдя минутку между звонками, отправить короткое сообщение. Тэхён прочитал ответ своего парня, хотел добавить что-то ещё, но в дверь постучала секретарша с бумагами на подпись, и он убрал телефон в ящик стола, чтобы не отвлекаться. После обеда у него была запланирована важная встреча с потенциальными партнёрами, в ресторане в центре города. Тэхён готовился к ней последнюю неделю, перепроверял цифры, репетировал аргументы, уточнял детали. В четыре он уже выехал из офиса, сидя в машине, прокручивал в голове тезисы, когда зазвонил телефон. Партнёры отменили встречу в последний момент. Тэхён выслушал вежливые извинения секретарши с той стороны, сказав «ничего страшного, перенесём», положил трубку и ударил рукой по рулю так, что ладонь заныла. Он стоял на светофоре, смотрел на горящий зелёный, который сменился жёлтым, потом красным, и чувствовал, как внутри появляется раздражение на то, что день прошёл впустую. На то, что он выехал из офиса, полчаса уже стоя в пробках, а теперь нужно возвращаться.             Он перестроился в правый ряд, нажал на газ, когда загорелся зелёный, и набрал отца, Джунхо ответил не сразу, а когда Тэхён уже собирался сбросить.             — Отец, встречу отменили, — сказал Тэхён без предисловий. — Я уже почти доехал, думаю лучше поеду домой, поработаю с документами спокойно.             Отец помолчал секунду, обдумывая:             — Давай, если будут вопросы, будь на связи, и оставь вместо себя заместителя.             Тэхён согласился и сбросил вызов, набрав секретаршу, сообщил ей, что поедет домой. Секретарша что-то записала, переспросила про завтрашние встречи, уточнила время. Тэхён ответил коротко, сбросил звонок и выдохнул. Мужчина подумал о том, что так и не нашёл время позвонить Намджуну. Хотел сегодня, между делом, но день съел всё время, не оставив даже получаса на спокойный разговор. Он решил, что позвонит в другой день, может, во вторник или среду, когда разгребёт текучку. Включил напоминалку в телефоне, поставил на завтрашнее утро, чтобы не забыть.             Дорога до дома заняла чуть больше получаса. Тэхён заехал в гараж, заглушил двигатель, посидел несколько секунд в тишине. Потом вышел, прошёл через прихожую, поднялся на второй этаж. Дом был тихим, Тэхён не привык приезжать так рано с работы, обычно он возвращался гораздо позже. Он прошёл по коридору, замедлил шаг у двери Чонгука и прислушался, в комнате было тихо, и он осторожно приоткрыв дверь, заглянул внутрь.             Чонгук спал, лежа на боку, свернувшись калачиком, завернутый в плед, так что видно было только лицо и пальцы, которые сжимали край ткани. Тэхён постоял на пороге, глядя на него. На спутанные волосы, на то, как плед сполз, открывая голую ногу, на его спокойное расслабленное лицо. Смотрел на этого спящего мальчишку и думал о том, как же ему повезло, что судьба, или случай, или кто-то там наверху, привела его в тот февральский ветреный день в этот дом. Как повезло, что Чонгук оказался именно таким, и что он спит сейчас в этой кровати, в этом доме, и что Тэхён может просто стоять и смотреть на него. Он не стал будить, не было никакой срочности. Его мальчик спал — и это было важнее любых разговоров. Тэхён постоял ещё немного, чувствуя умиление, смешанное с нежностью, и тихо притворив дверь, пошёл к себе.             В комнате он сел на кровать, достал телефон. Написал Чонгуку короткое сообщение: «Я уже дома, малыш. Не хотел будить, ты так сладко спал. Напиши, когда проснёшься, я сразу приду. Соскучился». Отправил, положил телефон на тумбочку. Подумал, что было бы хорошо согреться, день выдался промозглым, он успел замёрзнуть, пока шёл от машины до дома. Не долго думая, мужчина разделся, пошёл в душ и включил воду горячее, чем обычно. Вода стекала по лицу, по плечам, по спине, смывая раздражение от отменённой встречи, от бесконечных звонков, от этого дня, который выжал его досуха, и он закрыл глаза, чувствуя, как согревается.             Мысли текли медленно, о том, как хорошо было бы жить с Чонгуком вдвоём. Не в этом доме, где нужно прятаться, оглядываться, придумывать оправдания. А где-то в своём пространстве: в квартире или в доме поменьше, где никого, кроме них. Где можно не запирать дверь, когда они целуются, и можно ходить голым после душа. Где не нужно ждать, пока все уснут, чтобы лечь вместе в постель. Он представлял, как заботится о Чонгуке не украдкой, а открыто, покупает ему вещи, которые тот стесняется выбрать сам. Готовит завтрак по выходным, когда тот ещё спит, и приносит в постель. Ходит с ним в кино, держась за руки, и никто не смотрит косо. Ездит в супермаркет за продуктами, и они спорят, что выбрать на ужин. Живут как семья, не как любовники, которые прячутся, а как люди, которые выбрали друг друга и не стесняются этого выбора.             Он понимал, что это мечты, для которых сейчас не время, не место, не подходящие обстоятельства. Чонгуку нужно закончить школу, поступить в университет, встать на ноги. Тэхёну нужно разобраться с разводом, с семьёй, работой. Но эти мечты казались ему естественными, как будто они всегда были у него внутри. Ему казалось это таким правильным сейчас, хотя их отношения только начались, хотя они ещё не говорили о будущем всерьёз, хотя были сотни причин, почему это невозможно. Он не мог себе представить, что дальше будет как-то по-другому. Что Чонгук может уйти от него, или он сам может передумать. Это казалось таким же нереальным, как то, что завтра не наступит утро.             Тэхён замечтался так глубоко, что перестал слышать звуки вокруг. Вода стучала по кафелю, пар заполнял маленькую ванную, делая воздух тяжёлым и влажным, но он не замечал ничего, кроме своих мыслей. Он не знал, сколько простоял под душем, вода начала остывать, и это вернуло его в реальность. Мужчина выключил воду, вытерся насухо, завернул полотенце на бёдрах, взял второе, набросив его на голову и начал вытирать волосы. Вышел из ванной, прошёл в комнату, направляясь к шкафу, где лежало чистое бельё и домашняя одежда.             В комнате было прохладно, особенно после горячего душа, и Тэхён поёжился, продолжая тереть волосы полотенцем. Он чувствовал, как капли воды стекают по шее, по груди, оставляя холодные дорожки на ещё горячей коже. Тэхён уже потянулся к ручке шкафа, когда краем глаза заметил движение. Он убрал полотенце с головы, повернул голову и негромко вскрикнул, скорее от неожиданности, чем от испуга. Около шкафа, ближе к стене, стояла Юна. Она замерла, глядя на него, и в её глазах было такое выражение, будто она увидела что-то, чего не должна была видеть. Зрачки расширены, губы приоткрыты, щёки начали наливаться краской, но она не могла отвести взгляд от его тела. Мокрого, разгорячённого после душа, с каплями воды, которые ещё стекали по груди и животу.             Тэхён растерялся, он, будто, почувствовал её взгляд на своём теле, как прикосновение, от которого хотелось передёрнуть плечами. Они стояли и смотрели друг на друга буквально на расстоянии нескольких шагов, он — в одном полотенце на бёдрах, с другим в руке, и оба не знали что сказать. Он не понимал, что произошло. Как она оказалась здесь? Почему не постучала? Почему не предупредила, что зайдёт? Вопросы крутились в голове, но ответов не было.                          Только сейчас Тэхён заметил, что из одного уха Юны свисает белый проводок наушника. Она выдернула его, и в тишине комнаты на секунду стало слышно, как оттуда доносится приглушённая музыка. Наверное, поэтому она и не слышала шума воды, не поняла, что он здесь. Палец Юны замер на кнопке плеера, спрятанного в кармане форменного фартука.             Мужчина очнулся первым, взяв себя в руки, заставил голос звучать ровно, вежливо, так, как говорят с прислугой, когда что-то идёт не так, но не хотят устраивать сцену.             — Юна, — сказал он, — что вы здесь делаете?             Она вздрогнула, будто только что осознала, где находится. Её руки дёрнулись, пальцы сжались в кулаки, потом разжались.             — Я… — голос у неё сел, она прочистила горло. — Я принесла чистую одежду, из прачечной, господин Ким. Разложить в шкафу. Я думала… я была уверена, что никого нет. Я не знала, что вы… Хозяев не бывает в это время, я не ожидала…             Она говорила сбивчиво, запинаясь, и Тэхён видел, как она пытается справиться с краской, которая залила её лицо, шею, а в глазах был испуг. Тэхён выдохнул, внутри нарастало раздражение на себя, на эту нелепую ситуацию. Глупое стечение обстоятельств, которые сложились в одну отвратительную, пошлую картину. Какого чёрта она не постучала? Какого чёрта он не закрыл дверь изнутри, когда пошёл в душ?             — Выйдите, пожалуйста, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.             Юна посмотрела на него растерянно, не понимая, что значит «выйдите». Из комнаты? С работы? Она стояла, не двигаясь, и Тэхён видел, как её глаза бегают по его лицу, по груди, по полотенцу, которое держалось на бёдрах, и снова возвращаются к лицу.             — Я… господин Ким… — начала она. — …я правда не знала, я никогда бы…             — Юна, — перебил её Тэхён, говоря твёрже, не повышая голоса, но так, чтобы она поняла. — Выйдите из комнаты. Пожалуйста. Прямо сейчас.             Она наконец сообразила, лицо стало ещё краснее, если это было возможно. Она попятилась к двери, нащупывая ручку за спиной, и её движения были неловкими, судорожными, она всё ещё смотрела на Тэхёна, боясь отвернуться, боясь, что он скажет что-то ещё.             — Извините, — бормотала она, — простите, господин Ким, я не хотела, я не знала…             Она нащупала ручку, рванула дверь на себя и выскочила в коридор спиной вперёд, не закрыв за собой дверь. И почти сразу Тэхён услышал приглушённый вскрик — она столкнулась с кем-то. Он выглянул из комнаты, увидев, что в коридоре, прислонившись спиной к стене, стоял Чонгук. Он смотрел на Юну, которая быстро шла прочь, прижимая руку к груди, не оборачиваясь. Его лицо было бледным, глаза широко открыты.             Он, видимо, только что вышел из своей комнаты, ещё сонный, растрёпанный, в помятой домашней одежде, в которой уснул. Волосы торчали в разные стороны, глаза ещё не до конца проснулись. Тэхён понял, что Чонгук хотел спуститься на кухню, наверное, хотел перекусить перед тем, как они увидятся и столкнулся с Юной, вылетающей из комнаты Тэхёна. Чонгук перевёл непонимающий взгляд на растерянного мужчину, который стоял в дверях своей комнаты в одном полотенце. Его лицо менялось на глазах: непонимание смешанное с недоумением, пока он ещё не успел осознать, что видит. Потом на нём появилось узнавание того, что его испугало и удивление. И следом сразу за осознанием, на его лице явно проявилась боль. Не злость, не обида, а именно боль, от которой не защищает ничто, потому что она попадает в самое уязвимое место.             Чонгук покачал головой, беззвучно, раз, другой. Как будто отрицал реальность, которая разворачивалась перед ним. Его губы зашевелились и Тэхён не услышал, что он сказал, но прочитал по губам: «Нет». Ситуация была нелепая, почти идиотская, как сцена из дешёвого сериала, где всё строится на глупом недоразумении. Со стороны это могло бы показаться даже смешным, но Тэхёну было не до смеха. Он понимал, какие мысли со скоростью света крутятся сейчас в голове его мальчика, какие картинки одна страшнее другой сменяют друг друга, выстраиваясь в самую чудовищную, самую отвратительную историю, которую только могло нарисовать воображение подростка: уродливую, пошлую, в которой нет места правде.             Тэхён сделал шаг к нему, хотел объяснить, сказать, что ничего не было, что Юна просто пришла разложить одежду, что он не ожидал, что она зайдёт, что это недоразумение, глупая случайность. Но Чонгук попятился от желания не слышать. Потому что если он услышит объяснения, ему придётся в них поверить или не поверить, а он не был готов ни к тому, ни к другому. В голове Чонгука картинки крутились, складываясь в красочную историю измены. Он не хотел их видеть, но они возникали сами собой. Юна в комнате Тэхёна, а он мокрый, почти голый. Они стоят слишком близко. Она смотрит на него так, как смотрят на мужчину, которого хотят. Что они делали вместе? Что она видела? Она прикасалась к нему? Это у них не впервые?             Разум подсказывал, что это глупо, что Тэхён не стал бы. Что он дорог ему, они близки, но страх, который сидел в Чонгуке с самого начала их отношений, шептал другое: «А вдруг? Вдруг он устал ждать? Вдруг ему надоело прятаться? Вдруг ему надоели ваши недоотношения? Вдруг ему захотелось нормальной женщины, с которой не нужно бояться? Она предложила, а он не отказался, ведь никто не узнает». Чонгук не мог мыслить трезво, инстинкты подсказывали лишь один способ избавится от этой ужасной боли — убежать, спрятаться. Не слушать, потому что Тэхён будет врать, чтобы удержать его. Не смотреть, потому что если увидит его лицо, то не сможет уйти.             Он развернулся и побежал вниз, к лестнице, как будто за ним гнались, слыша крик Тэхёна: «Чонгук!», но он не остановился. Он слышал этот голос, любимый, родной, и каждое произнесённое им слово отдавалось в груди больно, как удары. Тэхён хотел побежать за ним, это было единственное, что имело сейчас значение: догнать, объяснить, не дать ему накрутить себя до состояния, из которого не вытащишь. Но понял, что стоит в коридоре в одном полотенце, выругался сквозь зубы, зло, на себя, на ситуацию, на Юну, которая оказалась не в том месте не в то время, и захлопнул дверь.             Он одевался так быстро, как никогда в жизни, натянув первые попавшиеся джинсы, футболку, даже не вытерся как следует, капли воды с волос стекали за шиворот, но он не замечал. Только бы он не убежал далеко, только бы не наделал глупостей. Мужчина выбежал в коридор и побежал вниз, заглядывая во все комнаты и помещения по пути, заглянул в гостиную, не найдя никого. Прошёл на кухню, Окджу стояла у плиты, помешивая что-то в кастрюле. Она подняла голову, увидела его взволнованное лицо, открыла рот, чтобы спросить, но Тэхён опередил её:             — Вы не видели Чонгука?             — Нет, господин, — ответила она, нахмурившись. — Я выходила в кладовую за крупами, только что вернулась, кролика не видела. А что случилось?             Тэхён кивнул, не объясняя, и выбежал из кухни. Он снова обошёл дом: гостиную, кабинет отца, спальни, понимая, что там его не может быть, но надеясь на что-то. Заглянул в спортзал, не найдя никого, прошёл в бассейн — тишина, осмотрел раздевалки, душевые, подсобные помещения, и везде было пусто. Он вышел к входной двери, посмотрел на вешалку, куртка Чонгука висела на месте, кроссовки стояли на полке. Значит, он не сбежал на улицу, по крайней мере, не в том, в чём ходит в школу. Но он мог выбежать в чём был, в домашней одежде, без верхней одежды, под дождь, который всё ещё моросил с утра. Тэхён представил, как Чонгук идёт по улице, промокший, замёрзший, в одних домашних штанах и тонкой футболке. Как он дрожит, как сжимает кулаки, чтобы не разреветься, от этих мыслей всё похолодело внутри.             Но если не ушёл, то где он? Не мог же он раствориться… Паника начала подниматься изнутри. Тэхён вернулся наверх, зашёл в свою комнату, не закрывая дверь, сел на край кровати, закрыв лицо руками, стараясь выровнять дыхание. Нужно было думать, где он может быть? Не паниковать, не бегать по дому, как угорелый, а думать. Где может быть Чонгук, когда ему плохо? Не в своей комнате, Тэхён бы заметил, когда проходил мимо. Не на кухне, Окджу сказала, что не видела его. Не в подвале, не в спортзале, не в бассейне. Где он?             Тэхён выдохнул, дрожащими пальцами потянулся к телефону и набрал номер Чонгука. И почти сразу в тишине дома, совсем рядом, раздался знакомый рингтон, звучащий из соседней комнаты. Чонгук ушёл без телефона. Тэхён опустил руку с замершим в ней телефоном и просто стоял посреди комнаты, не зная, что делать дальше. Каждая минута растягивалась в вечность. Он обыскал всё, что можно было обыскать. Он не знал, куда ещё сунуться, у кого спросить, что предпринять. Оставалось только ждать.

****

            В это время Чонгук сидел в подсобке на первом этаже, где раньше часто проводил время, пока его мама работала здесь. Он забрался на старый диван, стоявший у стены, поджал колени к груди, обхватил их руками, стараясь собрать себя хоть так. Ему казалось, что среди всех запахов этой комнаты, он всё ещё чувствует духи матери, тот аромат, который он помнил с детства, который оставался на её одежде, на её волосах, когда она обнимала его перед сном. Чонгук сжимал колени так сильно, что пальцы побелели, и медленно раскачивался вперёд-назад, как делал в детстве, когда что-то шло не так и он не знал, как это исправить. Он сидел и тихо плакал, почти беззвучно, боясь, что кто-то услышит, он не хотел никого видеть, разговаривать, он был не готов. Ему казалось, что всё рухнуло. Та картинка, которую он увидел в коридоре врезалась в память глубоко, как будто её выжгли там. Тэхён был с Юной голый в своей комнате. Он не мог перестать её прокручивать, снова и снова, и каждый раз внутри всё сжималось от боли.             «Что было до того, как я проснулся? — думал он. — Сколько они там были вместе? Что было между ними? Часто они так встречаются? Они целовались? Занимались…?» Он почти понимал, что это глупо, что Тэхён дорожит им, что между ними было столько всего, что не могло быть случайным или неважным. Но страх шептал другое, и если Тэхён подтвердит его опасения, Чонгук не переживёт. А если соврёт, то будет ещё хуже. Потому что он поверит, а потом правда всё равно выйдет наружу, и тогда будет в сто раз больнее.             Лучше было не знать, спрятаться здесь, в этой маленькой подсобке, где казалось, осталось присутствие мамы. И если закрыть глаза и дышать глубоко, можно представить, что она рядом, что она сейчас войдёт и спросит: «Что случилось, мой хороший?» И он расскажет про Тэхёна, про себя, про этот ужас, который разрывает грудь изнутри. А она обнимет, погладит по голове и скажет: «Всё будет хорошо, сынок. Главное — не бойся». Он просидел так долго, пока не осталась только темнота за закрытыми веками, слёзы закончились, оставив после себя пустоту.             Постепенно он начал успокаиваться. Дыхание выровнялось, плечи опустились, пальцы разжались. Он подумал о том, что скоро ужин, и нужно будет выходить. Отсидеться не получится, его хватятся, начнут искать, поднимут шум. Он не хотел видеть Тэхёна, не сейчас и даже не сегодня. Но и прятаться всю ночь в этой тесной подсобке тоже не мог. Он встал с дивана, ноги затекли, мышцы одеревенели. Вытер лицо рукавом, глаза были красные, опухшие, щёки мокрые. Выдохнул, открыл дверь и вышел в коридор.             Чонгук медленно, почти крадучись, пошёл на кухню, он знал, что Тэхён, возможно, там, или в другом месте, но рано или поздно они столкнутся. И нужно было встретиться с этой болью лицом к лицу, не прятаться, не убегать. Хотя очень хотелось. На кухне Окджу готовила ужин, она повернулась, когда Чонгук вошёл, и застыла с половником в руке, увидев его заплаканное лицо.             — Чонгук-и! — воскликнула она. — Где ты был? Господин Тэхён обыскался тебя! Несколько раз приходил, спрашивал, места себе не находил! Уже собирался на улицу ехать, по наружным камерам даже смотрел, не выходил ли ты… Что случилось? Ты плакал?             Она продолжала говорить, но Чонгук слышал только обрывки. Он кивнул, пробормотал что-то невнятное и вышел из кухни, не дослушав. Поднялся на второй этаж, прошёл по коридору. Дверь в его комнату была приоткрыта, изнутри пробивался свет. Он толкнул её, вошёл.             Тэхён сидел в кресле у стола, сгорбившись, опершись локтями на колени. Его лицо было бледным, под глазами залегли тени, губы сжаты в тонкую линию. Он выглядел так, будто не дышал всё то время, пока Чонгука не было. Когда дверь открылась, он поднял голову, и Чонгук увидел, как меняется его лицо. Напряжение, страх, облегчение — всё это промелькнуло за секунду, смешиваясь в одно.             Тэхён встал, подошёл к нему быстро, почти бегом, и крепко обнял, прижал к себе так, что Чонгук охнул от неожиданности. Его руки скользнули по спине, по плечам, по затылку, он ощупывал его, проверял, целый ли, не замёрз ли, не поранился ли где. Потом отстранился, заглянул в лицо, увидел следы слёз, и его глаза стали такими, что Чонгуку захотелось отвернуться. Снова прижал к себе, крепче, и зашептал в макушку:             — Где ты был? Как же я испугался… Я обыскал весь дом, думал, ты на улицу выбежал, под дождь… Чонгук-и, зайчонок мой… ты так напугал меня…             У него дрожал голос, а Тэхён почти никогда не дрожал, и от этого Чонгуку стало одновременно легче и тяжелее. Легче, потому что он испугался, значит ему не всё равно, но и тяжелее, потому что Чонгук сам был причиной этого страха. Он замер в его руках, не отвечая на объятия, но и не отталкивая. Дал себя обнимать, чувствуя, как дрожат пальцы Тэхёна на его спине, как часто он дышит, как часто бьётся его пульс даже через одежду. И внутри понемногу отпускало, достаточно, чтобы перестать сжиматься в комок.             Но память услужливо возвращала ему ужасные картинки, которые разбили ему сердце, и боль, которая почти затихла в тепле объятий, вспыхнула с новой силой. Чонгук попытался оттолкнуть его, упираясь ладонями в грудь, не злясь, а так, как отталкивают, когда хотят остаться одни чтобы подумать, не слышать объяснений, в которые боишься поверить.             — Пусти, — сказал он тихо, отворачивая лицо. — Пусти меня.             Но Тэхён держал его крепко, сильнее, чем когда-либо, не причиняя боли, но так, что невозможно было вырваться. Он чувствовал, что парень сейчас не хочет его слушать, что внутри Чонгука всё кричит «беги», «спрячься», «не верь», и понимал, что если отпустит сейчас, то, возможно, потеряет. Чонгук, конечно, никуда не денется из этого дома, но внутренне, душевно, когда между ними вырастет стена, которую потом не сломать.             Тэхён только сжал руки крепче, не давая отстраниться.             — Нет, — сказал он твёрдо. — Не пущу… не сейчас.             Он почти силой усадил Чонгука на кровать, настойчиво, чтобы тот не смог сопротивляться, и сел на корточки перед ним, заглядывая в лицо снизу вверх. Взгляд был серьёзным, собранным, как у человека, который решил, что будет говорить, пока его не услышат. Он взял Чонгука за обе руки, переплёл пальцы, не давая выдернуть. Чонгук дёрнулся, хотел отвести взгляд, уставиться в стену, только бы не смотреть в эти глаза, но Тэхён сжал пальцы сильнее.             — Посмотри на меня, — сказал он, не попросил, а потребовал. Чонгук не послушался, тогда Тэхён наклонил голову, поймал его взгляд, заставляя смотреть на себя.             — Гук-и, — спокойно и уверенно продолжил он. — Перестань, прошу тебя, не надо вести себя как ребёнок. Я знаю, что ты испугался, что у тебя в голове крутятся самые дурные мысли. Понимаю, что ты решил, будто я тебе изменил. Ты имеешь право на свои чувства: на сомнения, подозрения, ревность, на страх, но ты не имеешь права не дать мне всё объяснить.             Чонгук дёрнул руками, пытаясь освободиться.             — Я не хочу слушать… — прошептал он, и голос сломался на середине. — Пожалуйста, хён…             — Нет, — перебил Тэхён, твёрдо и чётко. — Ты будешь слушать, я скажу, даже если не хочешь. Ты меня выслушаешь, мой хороший. Всё с начала до конца, а потом, если захочешь, уйдёшь. Но сначала послушай, что я скажу.             Он говорил уверенно, и в этом голосе не было той мягкости, к которой Чонгук привык. Но Тэхён не злился, он был уверен в том, что так сейчас будет правильнее быть более жёстким и настойчивым. И парень опустил плечи, сдаваясь не потому, что согласился, а потому, что не было сил сопротивляться.             — Я понимаю, что ты подумал, — продолжил Тэхён, глядя ему прямо в глаза. — Ты увидел меня в одном полотенце, мокрого после душа. Юна была в моей комнате. Выглядело это для тебя ужасно, и я прекрасно понимаю, что казалось, будто между нами что-то было… Что я тебя обманываю. Я знаю, что ты думаешь, потому что на твоём месте я бы думал то же самое, но это неправда.             Он сделал паузу, сжал его руки, привлекая внимание.             — Давай по порядку, хорошо? Расскажу, как всё было на самом деле, я приехал с работы раньше, потому что у меня отменилась встреча. Я зашёл к тебе и видел, что ты спишь, не стал тебя будить, а написал сообщение и пошёл в душ, чтобы согреться. И я не слышал, как Юна вошла, потому что шумела вода. Она пришла разложить мою одежду по полкам в шкафу — это её работа, Чонгук. Она делает это каждую неделю, просто обычно я не бываю в комнате в это время. Я не знал, что она войдёт, а она не знала, что я уже дома. Я вышел из душа, увидел её у шкафа и попросил уйти. И это всё, малыш. Между нами не было ничего, ни тогда, ни когда-либо ещё. Я не прикасался к ней, она не прикасалась ко мне. Она не видела меня голым, потому что я был в полотенце, она выбежала, потому что ей было стыдно за свою ошибку.             Чонгук слушал, не поднимая головы, но его пальцы перестали вырываться, и внутри него боролись два голоса. Один, испуганный, подозрительный, твердил: «Он врёт, конечно, он врёт, зачем ему говорить правду, если правда разрушит всё?» Второй, тот, который любил Тэхёна, который доверял ему больше, чем себе, шептал: «Он не врёт, посмотри на него, в глаза».             — Но ты… — тихо сказал он, — почему я должен верить…?             — Нет, малыш, не должен, — спокойно ответил Тэхён. — Не должен, я просто прошу тебя поверить, потому что это вся правда… вся, что у меня есть.             Он отпустил одну руку Чонгука и настойчиво взял его за подбородок, приподнимая лицо.             — Послушай меня ещё, — сказал он уже мягче. — Я ни разу не давал тебе повода сомневаться в моих словах. Я никогда тебя не обманывал, даже в мелочах. Зачем мне врать сейчас? Если бы между мной и Юной что-то было, хотя для меня это немыслимо, ты считаешь, я бы мог вот так врать тебе в глаза? Считаешь, я бы мог, заниматься чёрт знает чем, прямо рядом с тобой, в соседней комнате, зная, что ты можешь придти, ведь я сам тебе написал, что жду. Думаешь, я настолько глуп или настолько жесток?             Чонгук дёрнул головой, пытаясь отвернуться, но Тэхён не отпустил.             — Я не знаю… — прошептал Чонгук. — просто ты… так смотрел как будто…             — Как будто что? — Тэхён наклонил голову. — Как будто я испугался? Да, я так и было, когда увидел тебя, ты бы тоже испугался, если бы видел себя со стороны, своё лицо. Но не потому, что ты застал меня, а от того что ты себе вообразил, и как это всё выглядело. Я не хотел, чтобы ты подумал всю эту хрень, но как видишь, теперь пытаюсь убедить тебя, что самое страшное только в твоей голове.             Чонгук сидел, опустив голову, глядя на их переплетённые пальцы.             — Я не знаю… — повторил он.             — А я знаю, — отрезал Тэхён. — Что это всё не так, знаю, что между мной и любой женщиной ничего не может быть, это просто невозможно теперь, когда есть ты. Просто не знаю, что ещё сделать, чтобы доказать тебе. Хочешь, чтобы тебе было спокойнее, я попрошу мать уволить Юну? Хочешь? Если это единственный способ, чтобы ты перестал бояться, что между нами что-то есть, я сделаю это.             Чонгук резко поднял голову, в его глазах мелькнул испуг.             — Нет! — вырвалось у него, прежде чем он успел подумать. — Не надо… она же… Ей нужна работа… не надо увольнять… из-за меня…             Тэхён почти улыбнулся, но сдержался.             — Вот видишь, — сказал он тише. — Ты сам понимаешь, что она ни в чём не виновата. Просто была не в том месте не в то время. Это идиотская, нелепая случайность, прямо как в твоих любимых дорамах. Никто никого не хотел обидеть и никто никому не изменял.             Он замолчал на секунду, давая словам осесть.             — А теперь про самое главное, — голос его стал совсем тихим, но в нём была такая сила, что Чонгук невольно замер. — Малыш, ты единственный человек, который мне нужен. Я никогда бы не сделал тебе больно специально, и уж тем более не стал бы изменять тебе с кем-то. Зачем мне кто-то, если у меня есть ты? Я хочу быть только с тобой, и если вдруг когда-нибудь перестану этого хотеть — я скажу тебе в лицо, а не буду прятаться, не буду обманывать, не буду делать вид, что ничего не происходит. Но этого никогда не случится, потому что я не перестану. Ты мне веришь?             Чонгук сглотнул, глаза защипало, но он сдержался, часто дыша. Тэхён увидел, как тяжело даётся Чонгуку ответ, как он борется сам с собой, и понял, что говорить больше не нужно. Вместо этого он разжал пальцы, выпуская руки Чонгука, и медленно поднялся с корточек. Не отпуская его взгляда, он сел рядом на кровать так близко, что их бёдра соприкасались. Взял руки Чонгука снова, не давая ему замкнуться, и положил их себе на колени, сверху накрыв своими ладонями. Теперь они были на одном уровне, лицом к лицу, и Тэхён продолжал смотреть ему прямо в глаза, не отводя взгляда ни на секунду.             — Верю? — переспросил Чонгук тихо. — Я не знаю… Я хочу верить… но…             — Но страшно, да, — закончил за него Тэхён. — Я знаю, потому что если поверишь, а потом окажется, что я солгал — тебе станет хуже. Я понимаю, но я ни разу тебя не обманул… Пожалуйста… поверь мне сейчас.             Он замолчал, а Чонгук сидел, опустив голову, и бросал исподлобья короткие взгляды на Тэхёна, боясь задержаться. И в глазах Тэхёна он видел то, что не мог подделать: искренность, страх не перед тем, что Чонгук скажет, а перед тем, что он не поверит. Страх потерять то, что дороже всего на свете. Решимость бороться за него, даже если Чонгук будет отталкивать, за их отношения, за эту хрупкую, ещё не окрепшую связь, которую можно было разрушить глупой случайностью. И нежность, которая появлялась, когда Тэхён смотрел на него и не умещалась во взгляде.             Чонгук не стал извиняться за то что убежал и за то, что подумал такое о Тэхёне, не находя подходящих слов. Не стал объяснять, почему так поступил, потому что сам не до конца понимал. Страх, ревность, неуверенность — всё это смешалось в один комок, который нельзя разобрать на части. Он просто потянулся к Тэхёну, когда тот замолчал. Пауза затянулась, и Чонгук понял, что больше не может сидеть и смотреть в сторону. Сначала неуверенно, как будто боялся, что Тэхён оттолкнёт. Потом всё смелее, когда руки Тэхёна уже раскрылись навстречу, когда он сам подался вперёд, сокращая расстояние.             Тэхён принял его в свои крепкие объятия, понимая без слов и объяснений. Просто прижал к себе, уткнулся носом в его волосы.             — Вот так, мой хороший, — прошептал он. — Всё уже прошло, я с тобой и мне больше никто не нужен. Прости, что расстроил тебя…

****

            За ужин они сели позже обычного. Нари уже была за столом, родители — тоже. Чонгук сидел молча, ел с неохотой прятал глаза. Отвечал односложно, когда к нему обращались, и сразу возвращался в себя, где было тихо и безопасно. Он чувствовал на себе тревожные взгляды Минджу, Нари поглядывала с недоумением, но он не поднимал головы. Девушка рассказывала матери что-то о школе, Тэхён разговаривал с отцом о работе, о завтрашних встречах, вёл обычные разговоры, которые не требовали участия других членов семьи. Иногда, когда никто не смотрел, он касался ногой ноги Чонгука под столом, в знак того, что он рядом. Чонгук чувствовал эти прикосновения, и внутри него понемногу таял лёд.             После ужина, когда Нари поднялась к себе, а родители поднялись наверх, Тэхён взял Чонгука за руку и сказал, что перед уходом нужно зайти на кухню, Чонгук молча кивнул и послушно пошёл за ним, остановившись у входа. Юна стояла у раковины, мыла посуду. Увидев их, она выпрямилась, вытерла руки полотенцем. На её лице снова появился румянец, вместе с воспоминанием о неловком инциденте. Тэхён посмотрел на неё, оглянулся на своего парня, убедившись, что он слушает, потом снова на Юну.             — Юна, — сказал он, спокойным, ровным тоном, без намёка на злость или раздражение. — Я прошу вас запомнить: заходя в мою комнату, всегда стучитесь. Всегда! И обязательно узнайте, дома ли я. Никогда не заходите, если я уже в комнате. Это моё личное пространство, и я не хочу, чтобы туда входили без спроса, даже для выполнения ваших прямых обязанностей. Надеюсь, это понятно? И надеюсь то, что произошло сегодня, больше никогда не повторится.             Юна поставила тарелку, которую вытирала, на стойку, и низко поклонилась, почтительно, как кланяются старшим, когда чувствуют свою вину.             — Да, господин Ким, — сказала она, не поднимая головы. — Простите меня за эту ошибку. Я, правда, не знала, что вы дома… мне очень жаль. Я больше не допущу такого, я всё поняла.             Тэхён кивнул, развернулся и вышел с кухни, Чонгук пошёл за ним. В коридоре он подумал о том, что Юна лишь подтвердила слова Тэхёна. Чонгук уже поверил Тэхёну, ещё до того, как тот позвал Юну. Но сейчас, услышав её покорное «да, господин Ким», на душе стало ещё немного легче, будто последняя тень сомнения рассеялась.             Остаток вечера они провели в комнате Чонгука. Тэхён принёс свой ноутбук и ежедневник, устроился на кровати, разложив бумаги вокруг себя. Чонгук сидел за столом, обложившись учебниками и тетрадями, делал уроки: читал параграф, записывал решения, иногда надолго зависал над одной задачей. Но каждые несколько минут отвлекался — смотрел на Тэхёна. На то, как тот хмурится, читая документы, как машинально почёсывает переносицу, когда задумывается, как иногда откидывается на подушку, разминая шею, и закрывает глаза на пару секунд, собираясь с мыслями. Они почти не разговаривали, но молчание не было тяжёлым, скорее спокойным, как после долгого разговора, когда слова уже не нужны, потому что всё главное сказано. Они просто были рядом, в одной комнате, в одном спокойствии, которое позволяло пережить сегодняшнее, не разбежавшись по углам. Тэхён работал до одиннадцати, потом закрыл ноутбук, потянулся, хрустнув позвонками.             — Поздно уже, — сказал он. — Ложись спать, малыш. Спокойной ночи.             Чонгук кивнул, сложил тетради в рюкзак, но сам не спешил в ванную. Ему хотелось, ещё немного побыть с Тэхёном, чтобы он остался, ну хотя бы просто сидел рядом, пока он не уснёт. Но после сегодняшнего, он боялся просить. Тэхён встал, подошёл к нему, поцеловал в макушку и вышел, тихо закрыв за собой дверь. Чонгук проводил его взглядом, потом всё же сходил в душ и лёг, натянув одеяло до подбородка, но сон не шёл. Нестерпимо хотелось быть рядом со своим мужчиной, просто чтобы убедиться, что ничего не изменилось, что Тэхён не обижен, не злится, что младший всё так же дорог и нужен ему.             Чонгук полежал ещё немного, принимая решение. Писать сообщение он не стал, потому что боялся, что Тэхён откажет. Вместо этого он просто встал, осторожно вышел из комнаты, притворив дверь, и скользнул в дверь напротив, сразу закрыв её на ключ изнутри, привычным, почти автоматическим движением. Тэхён лежал на кровати, уже готовый ко сну, в одних пижамных штанах, и рассеянно листал что-то в телефоне. Он поднял взгляд на Чонгука, и в его глазах было не удивление, а скорее какое-то ожидание, будто он сам надеялся, но не был до конца уверен.             — Зайчонок? — позвал он тихо, приподнимаясь на локте. — Ты чего не спишь?             Чонгук опустил глаза, и вся его решимость, с которой он шёл сюда, куда-то улетучилась.             — Хён… я… просто не хочу один, — сказал он едва слышно. — Можно, я останусь?             Тэхён смотрел на него несколько секунд, и напряжение, которое держало его весь вечер, начало понемногу отпускать.             — Конечно, можно, — ответил он, и голос его стал мягче, теплее. — Иди сюда.                          Чонгук сделал шаг, потом второй, нерешительно, будто каждое движение давалось ему с трудом. Он остановился в шаге от Тэхёна, всё ещё не поднимая глаз, и тогда Тэхён сам сократил расстояние, шагнул к нему, раскрывая объятия. Обнял крепко, будто говорил без слов: «Я здесь, всё хорошо, ты в безопасности». Чонгук уткнулся носом ему в плечо, вдохнул знакомый запах, обнял за талию, прижался всем телом и почувствовал, как постепенно уходит последнее напряжение, которое не отпускало его с того самого момента, как он увидел Юну, выходящую из этой комнаты.             — Пойдём, — сказал Тэхён, мягко отстраняясь, и потянул его за руку к кровати.             Чонгук почти привычно забрался на свою сторону, там уже лежала его подушка, которую Тэхён доставал из шкафа каждый вечер, надеясь, что его малыш придёт. Парень лёг на бок, лицом к Тэхёну. Тот лёг напротив, поправил одеяло, укрыл его плечи, которые всё ещё оставались напряжёнными, хотя Чонгук изо всех сил старался расслабиться.             — Иди ко мне, — сказал Тэхён, раскрывая объятия.             Парень подвинулся ближе, прижался грудью к его груди, положил голову в сгиб плеча. Тэхён обнял его: одной рукой за талию, второй поглаживая по голове, по волосам, по затылку, медленно, успокаивающе. Чонгук закрыл глаза и шумно выдохнул, долго, с каким-то странным облегчением, в котором всё ещё чувствовалась грусть. То, что они пережили сегодня, не отпускало его. Тэхён не торопился. Он ждал, пока Чонгук успокоится, пока его дыхание станет ровнее, пока пальцы на его талии хоть немного разожмутся. И только потом наклонился и поцеловал его сначала в уголок губ, мягко, как бы спрашивая разрешения.             Чонгук не отстранился, только чуть приоткрыл глаза, растворяясь в этом ощущении. Тэхён целовал его медленно, без спешки, давая время привыкнуть, хотя они целовались уже сотни раз. Тэхён отстранился едва заметно, всего на несколько сантиметров, но этого хватило, чтобы между ними снова появилось дыхание. Он смотрел на Чонгука, ожидая, давая тому пространство и время выразить всё, что он хочет. Парень смотрел в глаза Тэхёна, и в его взгляде читалась какая-то борьба, между желанием спросить, уточнить, убедиться и чем-то другим, для чего не нужны слова.             — Тэ, — прошептал Чонгук, и голос его чуть дрогнул.             — Что, малыш? — спросил Тэхён, останавливаясь.             Чонгук не ответил, вместо этого он сам потянулся к нему и поцеловал, немного неловко, торопливо. Тэхён ответил мягко, не углубляя, принимая эту неуклюжесть, понимая, что Чонгук пытается сказать этими поцелуями то, для чего нет слов: «Всё хорошо? Ты не злишься? Мы по-прежнему вместе?» Поцелуй длился долго, и в нём было очень много. Тэхён целовал его так, будто хотел сказать всё, что не смог словами за этот тяжёлый день: что он испугался, когда Чонгук убежал; что обыскал весь дом, чувствуя, как паника поднимается изнутри; что он благодарен за то, что Чонгук вернулся, за то, что он здесь, за то, что они есть друг у друга. Чонгук отвечал не так уверенно, но с каждым новым поцелуем всё смелее. Его рука, лежавшая на груди Тэхёна, поднялась к его щеке, пальцы коснулись скулы, скользнули по линии челюсти. Он водил ими осторожно, будто запоминая Тэхёна на ощупь.             Когда поцелуй закончился, никто не торопился отстраняться. Чонгук всё ещё лежал на груди Тэхёна, слушая, как ровно и спокойно бьётся его сердце. Тэхён продолжал медленно гладить его по спине, иногда целуя в макушку, иногда просто утыкаясь носом в его волосы и замирая.             — Всё, малыш, — прошептал он, наконец, с нежностью в голосе. — Всё уже позади, давай спать.             Чонгук кивнул, не поднимая головы, и только крепче прижался к нему. Тэхён взял край одеяла, укутал их обоих, поправил подушку, чтобы Чонгуку было удобнее. В комнате было темно и тихо, только их дыхание, только шум дождя за окном, который к ночи почти затих.             — Спокойной ночи, зайчонок, — сказал Тэхён, целуя его в лоб.             — Спокойной ночи, хён, — прошептал Чонгук в ответ.             Он закрыл глаза и почувствовал, как усталость, наконец, накрывает его. Тэхён был рядом, надёжный, его рука всё ещё лежала на спине Чонгука, большим пальцем вычерчивая какие-то успокаивающие круги. Страх ушёл, боль утихла, осталось только эта близость, уверенность, что завтра они проснутся вместе и всё будет хорошо. Чонгук незаметно уснул первым, прямо на плече у Тэхёна, даже не поняв, когда именно провалился в сон. Тэхён ещё некоторое время лежал с открытыми глазами, слушая его ровное дыхание. Он поцеловал его в макушку в последний раз и закрыл глаза. Этот ужасный понедельник закончился не так уж и плохо, они лежали в одной кровати, обнявшись, и больше ничего не было нужно.